Одиннадцатый час

Она этого не ждала — боялась. Она боялась ждать, боялась думать об этом, старалась прогнать мысли, но каждую ночь тянулась телепатическими щупальцами сквозь ближайший двор, район, город — не пришел ли? Она поверила этой девочке, что, вроде бы, папа умер. Но потом этот охранник... Восьмая сощурилась. Если папа жив, то и он — жив тоже. Недавно в мире что-то изменилось. Она стала ощущать странные волны. Волны, которые ее беспокоили. Волны, которые, казалось, ее утопят. Волны говорили, что что-то жуткое и окончательное произошло в Хокинсе. Что-то, что быстро вырывается оттуда на свободу. «Какая хорошая девочка», — услышала она как-то в комнате. Комнаты потом изменились, как она увидела в воспоминаниях Одиннадцатой, но тогда они еще были со старомодными деревянными дверями, в коридоре был ковролин. Она сидела напротив мальчика и смеялась, наблюдая, как он ловит на себе бабочек, которых на самом деле нет. Она обернулась на голос и увидела юношу с волнистыми волосами, словно купидончик на старых картинах, которые она увидит после. «Я — хорошая, — сказала она ему утвердительно. — Ты — папин помощник?» Он кивнул и улыбнулся. Он был здесь, чтобы помочь ей развить свой дар. Разве он умеет так же, удивилась она. Конечно, умеет, улыбнулся он. И в этот момент вокруг нее из пола пробилась трава, она скрыла ее колени, поднимаясь все выше. Из-за шкафа выбежал — она позже узнает, что это зовется зайцем. Он подбежал к ней, и она погрузила пальцы в мягкий теплый мех. А потом заяц пропал, и ее пальцы уткнулись в холодный пол. «Хочу так же», — говорили ее глаза. Конечно, улыбнулся ей юноша. Он будет с ней долгое время, а потом скажет, что она в опасности. Надо бежать. Она отвлечет, а он проведет. Только ей уже не хотелось быть с ним. Она уже умела многое сама и не видела причины таскаться с хвостом: его явно бы искали, тогда как она, экспериментальная девочка, будет в большей безопасности одна. Нужно только найти каких-нибудь добреньких людей на первые месяцы, чтобы спрятаться, но она была уверена в своих силах — и в своем детском очаровании. И когда он ждал ее в углу коридора, она спускалась по лестнице, а когда он с перекошенным от злости лицом кричал ей в спину, что она его предала и что он ее найдет и отомстит, она показала ему язык. И когда его схватили охранники, она уже рассказывала новую историю какой-то женщине на первом этаже, и та забрала ее — давно потерянную племянницу, как она думала, даже если сама была единственным ребенком в семье. Когда она прогулялась по памяти Одиннадцати, она поняла, что после ее побега лабораторию перестроили, а тот, кто уговаривал ее стать сообщницей, нашел подружку в Одиннадцати, правда, ненадолго. Песня была старой, но эта дурочка, видимо, повелась — до того, как увидела трупы. Восьмая не была впечатлена бойней — ей были безразличны все эти дети. Все, что ее беспокоило, это его перекошенное лицо, его слова, и то, что он точно был уже не в лаборатории. Она уговорила — не стоило труда уговорить — своих идиотов перебраться в города севернее. И меньше. Лучше делать вылазки, говорила она, а они, став ее безвольными частями, кивали и говорили, конечно, так лучше. Она никому не говорила, что страх пауков был присущ не только ее прихлебателям. Она не собиралась этого говорить. Но каждую ночь она проверяла все углы со светом. Пока не услышала за спиной:  — Какая хорошая девочка. Она обернулась на голос. Он стоял там, но был не один. Кудрей у него уже не было, да и ничего не связывало это с тем, кого она помнила, кроме данного обещания найти и отомстить. За ним маячили высокие тени с длинными пальцами. Она молчала. Он тоже. Он сел на ее кровать, а нечто за ним, тяжело дыша странной мордой, прошло в комнаты ее прихлебателей. Она не пошла к ним. Даже когда услышала крики. Кажется, это было лишним. Не то чтобы они ей были нужны. Он смотрел на нее безучастными глазами. Крики стихли, но существо не вернулось.  — Гуляет, — ответил он.  — А. Она все стояла, а он сидел. И молчал. Была тишина. Только вдали где-то ехала машина. Шоссе было довольно далеко. Она пыталась догадаться, что будет, но не выдавать себя мыслями. Он наклонил голову. В темноте было плохо видно все его лицо, но лунные лучи от окна выделяли скулы, нос, мерцание глубоко посаженных глаз. Она боялась. И она знала, что он это видит: руки тряслись, были мокрыми. Она даже тихо скулила два раза. С ней будет как с теми тогда? Она скулила — и не могла двинуться с места. Наконец он вздохнул, встал и подошел к ней. Она замерла. Он наклонился к ее уху:  — Не стоило тебе предавать меня. И распрямился.  — Твои тупее моих.  — Кто? Он махнул рукой в сторону комнат, где были когда-то ее соратники.  — Они хрупкие, как и все люди, тупые, как и все люди, и тебе не хватает мозгов ими нормально управлять. Ты манипулируешь ими, и все же они тебе чужие. Жить нужно, чтобы быть одним целым. Чтобы знать, где они сейчас, чтобы ощущать их боль как свою, а они бы ощущали тебя как себя. И жили тобой. Он обошел ее кругом и встал с правого бока.  — Ты не знаешь, где твои сейчас. А я знаю.  — Ты их убил.  — Не всех. Он прошел к дверям ее комнаты.  — Мы с тобой еще увидимся, Восьмая. Но не раньше, чем та, что осталась в живых, не закончит звонить в полицию, а те не заберут тебя.  — За что?....  — За крайне жестокое убийство... — протянул он. В дверном проеме замаячило существо. Она сглотнула при виде кровавого распустившегося цветка челюстей. Он прошел мимо нее в тот угол, откуда появился, но существо не сдвинулось ни на дюйм.  — Не торопись, — сказал он, неясно к кому обращаясь. И исчез. Существо наклонило голову. Восьмая истошно закричала. Цветок раскрылся больше, изнутри раздался громкий рев, и то, что, как она поняла секундой позже, было когда-то кровью ее шайки, полетело в нее, пачкая одежду, оседая маслянистыми каплями на лице. Существо клонилось все ближе и ближе к ней: свет приближающейся полицейской машины красил его мелкие зубы то в красный, то в синий свет. Звучала все громче сирена, но Восьмая ее не слышала. Оно снова завопило. Когда по ступеням взбежали два офицера, они нашли одну девушку, в крови, в ступоре, не реагирующую на вопросы и слова, испачканный нож рядом с ней, и в двух соседних спальнях — изуродованные трупы двух мужчин и двух девушек. Оставшаяся в живых, тряся кудрявыми волосами, рыдала в полицейской машине. Суд признал Восьмую виновной в преднамеренном жестоком убийстве, но, учитывая ее продолжающийся ступор и немоту, основываясь на заключениях врачей, поместил ее в больницу под особый надзор. В голове у Восьмой постоянно бегал кролик. Он делал два прыжка по траве, и на третьем всегда замирал. А потом прыгал снова. Смотреть за ним было чрезвычайно интересно. На каждый двадцатый круг кролик поворачивался к ней и говорил: «скоро увидимся». Интересный был кролик.