Легенда о красной нити судьбы

Первая встреча тех двоих произошла довольно необычно. Не как в романах или кино, а как-то по-житейски странно. Тогда старший брат надолго уехал из дома Сано. Что-то связанное с делами, с мотоциклами, с той жизнью, в которую младшего пока не посвящали. Майки, оставшийся без привычного общества, начал регулярно водить к себе домой своего возлюбленного. Эма была не против, а наоборот, она даже обрадовалась, что у брата появился кто-то, кроме его вечно сумасшедших друзей из банды. Она тайком улыбалась, глядя на то, как робко переступает порог их дома этот тихий, застенчивый омега, как краснеет, когда братишка дразнил его, как старался помочь по хозяйству, хотя никто его об этом не просил. А дедуля Сано — старый, мудрый глава семейства — просто не мог налюбоваться. Он сидел в своём кресле, попивал зелёный чай и довольно кряхтел, наблюдая, как внучек привёл в дом такого милого, такого воспитанного омегу. Однако, как и положено заботливому главе семейства, Мансаку счёл своим долгом предупредить внука. Подозвав его к себе однажды вечером, когда Ханагаки уже ушёл домой, и, глядя поверх очков строгим, проницательным взглядом, сказал веско, не терпящим возражений тоном: — Ты это, внучок. Чтобы никаких непотребств с мальчишкой. Рано вам ещё. И вообще: сначала женись, потом всё остальное. Майки закашлялся от неожиданности и принялся оправдываться слишком громко. Он размахивал руками, сбивался, начинал заново, пытаясь объяснить деду, что его Такемучи ему такого и не позволяет творить. Что он, мол, слишком застенчивый, слишком правильный, даже за руку держать разрешает не всегда, не то что нечто большее… Дед выслушал эту сбивчивую, полную смущения речь, помолчал несколько секунд, а потом отвесил внуку хлёсткий подзатыльник — по-старинному, с любовью, но ощутимо. Майки охнул, схватился за затылок и уставился на деда обиженным, недоумевающим взглядом. Парочка обычно проводила время за старыми гоночными играми, где они могли бесконечно спорить, кто кого обогнал, либо часами просиживала в гараже старшего брата Сано. Тот, которого все называли непобедимым, возился с мотором байка, закатывая рукава и пачкая ладони в машинном масле. Рядом, на старом рассохшемся ящике из-под инструментов, сидел его омега. Он не мешал. Просто сидел, обхватив колени руками, и смотрел. В его взгляде не было скуки — только тёплое, спокойное любопытство. Он болтал без умолку: о всякой ерунде, о звёздах, о том, как пахнет дождь, о глупых фильмах и мечтах. Иногда его болтовня прерывалась: он протягивал нужный ключ или отвёртку, когда его об этом просили. Иногда к ним присоединялся третий: высокий альфа с выбритыми по бокам волосами на голове. А там, где появлялся этот грозный подросток, практически сразу появлялась и миниатюрная девчушка: лёгкая, звонкая, с вечно недовольным, но на самом деле тёплым взглядом. Она приносила чай со вкусняшками, делала замечание своему братцу и тут же садилась рядом со своим парнем, положив голову ему на плечо. Именно от Майки и Доракена Такемичи слышал хвалебные комментарии в сторону Шиничиро. Как тот разбирается в байках лучше любого механика, на слух определяет любую неисправность, а руками может собрать мотор с закрытыми глазами. А вот драться почти не умел. Так же, как и сам Мичи. Однажды, когда парочка осталась вдвоём, омега всё же решился спросить. Поколебался минуту, перебирая пальцами край своей футболки: — А твой брат… какой у него вторичный пол? Тот посмотрел на него как на что-то само собой разумеющееся, отвернулся обратно к байку и ответил спокойно: — Он альфа, как и я. Может также командовать «голосом». Светловолосый моргнул, переваривая услышанное. — Ничего себе, — протянул он задумчиво, а потом добавил, сам не зная зачем: — Такая способность точно дала бы твоему возможность быть главой, если бы у него была своя банда. — А у него и была своя банда, где он был главой. Голубоглазый застыл. Глаза его расширились, рот приоткрылся, и из горла вырвалось только одно, полное искреннего, неподдельного потрясения: — Эээ?! Он впился взглядом в лицо альфы, пытаясь нащупать хоть тень улыбки, хоть намёк на то, что это шутка. Но нет. Лицо того оставалось невозмутимо спокойным. Ни тени насмешки, ни искры лукавства. С этого момента Ханагаки начал слегка побаиваться старшего брата Сано. В этом тихом, улыбчивом человеке, как оказалось, скрывалось что-то такое, что не укладывалось в голове. Если Манджиро был мегасильным, способным раскидать кого угодно, не напрягаясь, то тут… Тут было что-то другое. Как можно быть главой банды, не умея драться? Неужели превосходная, необъяснимая харизма, которая заставляла людей идти за ним? В один из дней Такемичи решился просто так пойти в гости к возлюбленному. Он не стал ждать приглашения, не стал тянуть, не стал придумывать тысячу отговорок, как делал частенько. Просто собрался и отправился к дому того, о ком думал каждую свободную минуту, каждую бессонную ночь… Тем более альфа вроде бы говорил, что сегодня свободен. Обронил как-то между делом, а в ухо светловолосого эти слова влетели и застряли там надолго. «А что, если у Майки действительно никого нет дома? Что, если мы останемся вдвоём? Что, если удастся даже поцеловаться?» Омега засмущался сразу от этой мысли: ярко, по-детски, с тем самым румянцем, который разливается от щёк до самых ушей и спускается ниже, к шее, к ключицам... Его тело жаждало этого. Низ живота, где разливалась приятная, тягучая тяжесть; пальцы, которые уже сжимались в кулаки от нетерпения; губы, которые приоткрывались, втягивая воздух, уже предвкушая чужое прикосновение… Стоя перед знакомой дверью — той самой, за которой бывал столько раз, что сбился со счёта, — он чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. Ладони вспотели, а в голове, как на бешеной карусели, кружились десятки, сотни, тысячи картинок. Он представлял себе всякое: как откроет дверь тот, к кому он шёл, как они улыбнутся друг другу, как он наконец окажется в этих родных, тёплых объятиях, а после его окутает любимый дымный аромат дерева. Представлял, как они будут сидеть на диване, смотреть какой-то дурацкий фильм, а он украдкой, зажмурившись от собственной смелости, придвинется ближе и положит голову на чужое плечо… Омега поправил куртку, откашлялся и нажал на кнопку звонка. Короткий, резкий звук разорвал тишину, и внутри дома послышались шаги: тяжёлые, уверенные, совершенно не такие, как у того, кого ждал. Но светловолосый не обратил на это внимания. Дверь открылась. И в следующее мгновение он уже делал шаг вперёд, непроизвольно, на автомате, с полураскрытыми для улыбки губами, готовыми обнять человека, которого видел на пороге. Запах. Не тот. Не его. Более терпкий, более взрослый, с нотками табака и дерева, которые заполнили ноздри и заставили замереть на полпути. Если Манджиро был примерно одного роста с Такемичи, то здесь… пришлось поднимать голову. Широкие плечи, длинные руки, крупные ладони, сжимающие косяк, и это спокойное, ленивое выражение лица, которое смотрело на него сверху вниз, как на забавного зверька, случайно забежавшего в чужую нору. Два тёмных камня, в которых не было ни капли узнавания. Только спокойное, оценивающее, немного усталое любопытство. — Чего хотел? — спросил тот, кто стоял на пороге, и голос его был низким, спокойным, чуть хрипловатым, с той лёгкой ноткой небрежности, которая могла означать всё что угодно: от безразличия до насмешки. Омега не ответил. Не мог. Язык прилип к нёбу, мысли разбежались, как тараканы от света, а тело всё ещё не понимало, куда девать поднятые для объятий руки. Продолжал пристально смотреть, не мог оторваться, хотя здравый смысл кричал ему, что это невежливо и глупо. Альфа, заметив пристальный взгляд голубых глаз, был удивлён: они как будто смотрели в душу. — Я тебе понравился, что ли? — спросил он, и в голосе проскользнула едва уловимая усмешка. — Вообще, я занятой. Только после этих слов омега очнулся. Отскочил назад, как ужаленный, и из его горла вырвался целый поток сбивчивых, громких извинений. — А-а-а, извините! Простите, пожалуйста! Я… простите! — он кланялся, размахивал руками, заикался, краснел так, что, казалось, сейчас задымится, и чувствовал себя самым маленьким, самым глупым, самым нелепым существом на всей планете. Тот, кто стоял на пороге, оказался высоким, очень высоким, по крайней мере по сравнению со светловолосым гостем, которому пришлось задирать голову. Чёрные волосы, лицо с чёткими, правильными чертами, которые одновременно были и грубоватыми, и какими-то утончёнными: прямой, чуть гордый нос, волевой подбородок с лёгкой небритостью, которая придавала ему взрослый, мужской шарм. Но главное — глаза. Чёрные, как обсидиан, как самая глубокая ночь, как два тёмных осколка, в которых не было дна. Как у Манджиро… Их с младшим братом отличало всё: рост, цвет волос, манера держаться, выражение лица, даже аура, которая исходила от каждого. Но при этом в чертах лица, в изгибе бровей, в форме губ, в том, как они смотрели, проступало что-то общее. Одна порода. Одна кровь. Одна семья. — Так чего хотел? Не просто же так позвонил. — А Ман… — он потряс головой, словно отгоняя лишние мысли, и выдохнул уже увереннее. — Майки-кун дома? Альфа на пороге удивился. Он знал всех друзей младшего брата, видел их десятки раз, здоровался, даже запомнил имена. Но этого маленького, растерянного, раскрасневшегося видел впервые. Довольно миловидный. Невысокий, хрупкий, с большими, чуть испуганными глазами, которые сейчас смотрели на него снизу вверх с выражением зайца, угодившего в капкан. Бледная кожа, тонкие запястья, выглядывающие из рукавов куртки. И тут в голове того, кого звали Шин, что-то щёлкнуло. Неужели за его младшим братишкой, за этим вечным сорванцом, который ещё вчера, кажется, бегал по улице с ободранными коленками и жаловался на домашние задания, уже бегали омеги? Ах, ну и вырос же Манджиро. Вот так сюрприз. Шиничиро отлепился от косяка, сделал шаг вперёд, потом ещё один, сокращая расстояние между ними до опасной близости. Омега инстинктивно хотел попятиться, но не мог сделать и шага — ноги будто приросли к земле. Альфа приблизился к чужой шее, не касаясь кожи, и сделал вдох. Глубокий, долгий, неприличный по своей откровенности. Запах ванили. Сладкой, тёплой, которая ассоциировалась с домашним уютом, с выпечкой, с чем-то детским и одновременно будоражащим. Никакой горечи, никакой терпкости, никаких альфа-нот — только чистая, прозрачная, нежная омежья сладость. Омега. Точно омега. Не может быть никем другим. Он выпрямился, отступил на шаг, давая гостю возможность выдохнуть, и посмотрел на него с новым, изменившимся выражением. Уже не как на случайного прохожего. А дедуля как раз говорил на днях между делом, как бы невзначай, но с той хитринкой в глазах, которую Шин научился распознавать ещё в детстве, что Манджиро начал с кем-то встречаться. Кого-то приводил в дом. Кого-то, кто заставлял его улыбаться по-другому, не так, как раньше. Шин тогда отмахнулся — мало ли, подростковая влюблённость, пройдёт, — но теперь, глядя на этого растерянного, раскрасневшегося омегу, который стоял перед ним с таким видом, будто вот-вот провалится сквозь землю, он начинал подозревать, что дед был прав. «С ним, что ли? Тц, ну почему я не успел с ним поговорить на эту тему!» Теперь он стоял перед этим омегой: растерянным, пахнущим ванилью, и не знал, что делать. С одной стороны, хотелось расспросить обо всём подробно, как заправский следователь: кто, откуда, какие намерения, что нашёл в его брате… — Какие у вас отношения с моим братом? Вы друзья? Светловолосый засмущался мгновенно, ярко, с той детской непосредственностью, которая выдавала его с головой. Щёки вспыхнули алым, уши стали розовыми, а взгляд упал куда-то вниз, потому что смотреть в эти тёмные, пронзительные глаза было выше его сил. Кивнул, соглашаясь с последним вопросом, хотя омежья сущность кричала ему, что они гораздо больше, чем просто друзья. Значит, этот омега с его братом не встречается, сделал вывод Шиничиро. Но, похоже, ему очень сильно нравился Манджиро, если судить по тому, как он смущался, как краснел, как опускал глаза и не мог выдавить из себя ни слова. Этот румянец, эта дрожь, эта застенчивость — всё это говорило громче любых слов. Влюблён. — Манджиро нет дома, — сказал он сухо и развернулся, чтобы закрыть дверь. Рука уже легла на край двери, пальцы сжали деревянную поверхность, и он уже собирался сделать шаг назад, оставив гостя на пороге одного с его разочарованием. Но что-то заставило его задержаться. Что-то в лице этого омеги, в том, как быстро погас свет в его глазах, как опустились уголки губ, как сжались плечи, как он весь как-то сжался, уменьшился, стал меньше, чем был секунду назад. — Ну ничего, — сказал он, и голос его, только что сухой и равнодушный, вдруг потеплел, стал мягче. — Главное — стараться! У тебя всё получится! Светловолосый не понял его слов. Моргнул несколько раз, хлопая длинными ресницами, и уставился на альфу с таким искренним, таким неподдельным недоумением. В этих голубых глазах читалось всё: непонимание, растерянность, лёгкая обида и какой-то странный, детский вопрос: «О чём ты вообще говоришь? Какое старание? Что должно получиться?» — А Майки-кун скоро вернётся? — Да, должен скоро. — Он сделал паузу, раздумывая, стоит ли добавлять что-то ещё, но не добавил. Только ждал. Омега поднял на него глаза: те самые, голубые, чистые, ясные, которые смотрели прямо в душу, не прячась, не отводя взгляда. Он смотрел пристально, вызывающе, насколько вообще мог быть вызывающим этот маленький, хрупкий омега с ванильным запахом. В его глазах не было ни капризов, ни требований, ни наигранной настойчивости. Только искренняя просьба: желание быть рядом. — Тогда можно его подождать у вас? — спросил он. Голос его прозвучал тихо-тихо, но в этом шёпоте слышалась такая сила, такая уверенность, что у альфы внутри что-то снова ёкнуло. Они смотрели друг на друга: высокий, темноволосый, с чёрными обсидиановыми глазами, и низкий, хрупкий, с глазами цвета ясного неба. И в этом взгляде, который длился всего несколько секунд или целую вечность, было что-то неуловимое. — Ла-адно, — протянул он наконец, делая вид, что сдаётся под натиском обстоятельств, а не под этим чистым взглядом. Голос его звучал небрежно, но внутри всё дрожало от странного, незнакомого напряжения, которое он не мог объяснить даже самому себе. Он полез в карман джинсов, достал пачку сигарет, ловким, привычным движением выбил одну, зажал в губах и щёлкнул зажигалкой. Пламя на секунду осветило его лицо. Он выдохнул струю дыма в сторону, вверх, чтобы та не попала в лицо гостю, чтобы не испортить этот чистый, ванильный запах. Сделал ещё одну затяжку — глубокую, долгую. Сквозь пелену дыма смотрел, как омега переминается с ноги на ногу, как мнёт в пальцах край своей куртки, как кусает губу, не решаясь сделать шаг. Пригласил рукой широким, плавным жестом, мол, проходи, не стой на пороге. Светловолосый шагнул внутрь. Он переступил порог и в тот же миг почувствовал, как тепло дома обволакивает его, как знакомый запах — тот самый, который всегда ассоциировался с чем-то тёплым и надёжным, — наполняет лёгкие, и напряжение чуть-чуть отпустило. Они направились на кухню: высокий альфа впереди, маленький светловолосый омега сзади. Тонкая струя кипятка ударила в стенки заварника, и пар поднялся вверх — густой, горячий, извивающийся, как живые белые змеи. Запах чая — травянистый, чуть терпкий, с лёгкой, едва уловимой ноткой бергамота — поплыл по кухне, смешиваясь с горьковатым, терпким шлейфом табака, который всё ещё витал в воздухе после недавней сигареты. Подумать только, что младший братишка Шина смог двух омег в себя влюбить! Это ж надо уметь! Это ж талант! Или, может быть, наследственное от их отца?.. Невольно усмехнулся своим мыслям альфа, помешивая заварку длинной ложкой. Их отец был настоящим красавцем: высокий, статный, с гривой светлых волос и улыбкой, от которой женщины теряли дар речи, а мужчины — самообладание. Говорят, в молодости за ним выстраивались очереди из альф, омег и бет, всем хотелось познакомиться поближе с этим сияющим, солнечным человеком. Манджиро унаследовал от него цвет волос, который делал его похожим на маленького львёнка, а вот характером пошёл в деда. Упрямый, несговорчивый, себе на уме. Альфа поставил чашку на стол и сел напротив. — Ах, забыл, — сказал он вдруг, хлопнув себя ладонью по лбу с таким искренним раскаянием, что уголки губ омеги дрогнули в неуверенной улыбке. — Тебя как звать? Да и ты меня не спрашиваешь особо, кто я такой. — Ханагаки Такемичи, — сказал он, чуть склонив голову в лёгком, почти незаметном поклоне. Голос был тихим, но твёрдым, и имя своё он произнёс без запинки. — Приятно познакомиться. А вы брат Майки, Шиничиро. Альфа, тот, чьё имя только что прозвучало в устах этого омеги, прищурился, и в глубине его чёрных, обсидиановых глаз мелькнула искра удивления. Он откинулся на спинку стула, сложил руки на груди и посмотрел на гостя с новым, изменившимся выражением. Тот явно интересовался семьёй Сано. И это было… приятно. Неожиданно, но приятно. — О-о-о… — протянул он. — Да ты знаешь, кто я такой. И мне тоже приятно с тобой познакомиться, Такемичи. — Майки-кун и Доракен-кун много рассказывали о вас, — добавил светловолосый, и в его голосе не было ни лести, ни желания угодить — только простая, чистая правда. — Ой, да можно без таких формальностей. Давай на ты~. Он отодвинул стул, поднялся и сделал шаг к омеге, обходя стол. Хлопнул его по плечу. Ханагаки снова смутился, как это случалось с ним уже не раз за сегодняшний вечер. Опустил взгляд в чашку с чаем, в этот тёмно-янтарный, пахнущий бергамотом напиток, и принялся изучать его с таким видом, будто нашёл что-то интересное. — А чего смутился? — спросил он, и голос его был мягким, даже ласковым. — Не думал, — сказал он тихо. Казалось, каждое слово давалось ему с трудом, словно он переступал через собственную робость. — Что у вас с Майки-куном внешность одинаковая. Особенно… особенно глаза. — Ой, — сказал он, качая головой, и улыбка его стала шире, обнажая ровные белые зубы. — Ну какой же ты милашка, Такемичи. Этот маленький, смущающийся, с голубыми глазами и ванильным запахом был не просто «хорошим». Он был особенным. Был тем самым, о котором говорят: «настоящее сокровище». И если бы от него, от альфы, что-то зависело, если бы он мог выбирать для брата, то выбрал бы именно его. Не ту таинственную омегу, о которой дед говорил… Может быть, лучше бы Манджиро встречался с ним? С этим милым, застенчивым, пахнущим ванилью омегой, который даже не побоялся прийти в чужой дом и ждать столько, сколько понадобится? С этим, который сравнивает их внешность — его и брата. Вот она, юность. Вот она, влюблённость. В этом возрасте всё кажется важным, всё имеет значение: цвет глаз, форма бровей, изгиб губ... В этом возрасте ты замечаешь такие мелочи, которые взрослые уже давно перестали видеть. И это прекрасно. — Слышал, — сказал он вдруг, меняя тему. — Что Манджиро начал встречаться с омегой. Что можешь сказать о ней? Светловолосый замер. Чашка застыла в его руках, не донесённая до губ. Лицо его, ещё секунду назад такое тёплое, такое живое, вдруг стало… пустым, что ли? Голубые глаза потускнели, уголки губ опустились, плечи сжались — он весь как-то съёжился, стал меньше, чем был секунду назад. — Эм… Ну… — Ну какая эта омега? — спросил он, и голос его звучал с той лёгкой небрежной интонацией, которая должна была скрыть его истинное любопытство. Он откинулся на спинку стула, сложил руки на груди и посмотрел на светловолосого. — Красивая? Харизматичная? Запах какой? Чёрные, обсидиановые глаза внимательно изучали лицо собеседника. И в душе альфа прекрасно понимал, что задал вопрос довольно некрасивый. Неэтичный. Неприличный. Особенно тому, кому очень сильно нравился его младший брат. Он понимал это и всё равно спросил. Потому что хотел знать. Потому что его младший, глупый, вечно попадающий в неприятности брат заслуживал того, чтобы рядом с ним был кто-то правильный. А этот застенчивый омега казался ему правильным. И он хотел убедиться, что тот, кого выбрал Манджиро, не хуже. В этом мальчишке было что-то… неуловимое, притягательное. Изюминка, как говорят. Та самая искра, которая делает человека не просто красивым, а запоминающимся. И альфа вдруг подумал: а что, если та омега, о которой говорил дед, просто прилипла к его брату? Что, если она сама навязалась, а Манджиро просто согласился? Ведь многие так делают: встречаются не с теми, кто им нужен, а с теми, кто оказался рядом в нужный момент. И это было бы ужасно несправедливо. Особенно когда рядом есть кто-то, кто ждёт, надеется, любит по-настоящему. — Обычная, — сказал он с некоторым раздражением. — Лучше спросите у брата. Мичи нервно перебирал руками. Пальцы его гладили край чашки, крутили ложку, теребили край скатерти. — Ладно, — выдохнул он, отставляя чашку. — Извини. Не хотел как-то… ставить тебя в неловкое положение… Он уже открыл рот, чтобы сказать что-то ещё… — Я тут с Кенчином гонял по делам, Шиничиро, меня не потерял? Майки сделал шаг вперёд, собираясь что-то ещё сказать, но резко наткнулся взглядом на фигуру, сидящую за столом. И замер. — Манджиро! Ты уже вернулся, — поприветствовал старший младшего брата. Майки расплылся в улыбке. Подошёл к омеге быстрым, лёгким шагом и, не обращая внимания на старшего брата, наклонился и поцеловал омегу. Прямо в губы. Коротко, но сочно. Подобное отношение повергло омегу в шок, а наглое самодовольное лицо напротив заставило разжечь что-то горячее внутри. Руки нашли грудь альфы, ладони упёрлись в твёрдую, горячую даже через ткань рубашки плоть, и омега рванул его от себя резко, со всей силы, на которую только был способен. — Ты что творишь?! — выкрикнул светловолосый, и в его голосе была злость. Глаза горели — в них полыхал такой огонь, что, казалось, можно было обжечься, просто встретившись взглядом. Щёки пылали алым, горячим, негодующим румянцем. Губы дрожали то ли от возмущения, то ли от того, что внутри всё переворачивалось от противоречивых чувств, которые он отказывался признавать даже самому себе. — Целую свою омегу, — сказал он, как само собой разумеющееся, и в его голосе не было ни капли сомнения. — А что, нельзя? Он вскочил резко, так что стул с грохотом отлетел назад, а чашка жалобно звякнула, качнувшись и едва не опрокинувшись, расплескав тёплый чай через край. Развернулся и, не глядя ни на кого, не сказав больше ни слова, выбежал из кухни. Перед глазами всё плыло, расплывалось в горячей, солёной дымке, которую он отказывался признавать слезами. Обида душила, сжимала грудь стальными обручами, не давая вздохнуть полной грудью. Злость жгла изнутри… Майки выбежал за ним, также хлопнув после этого дверью. Шиничиро в это время сидел за кухонным столом с открытым ртом, таким широко раскрытым, что туда, казалось, могла залететь муха, если бы в доме Сано вообще водились мухи. Просто сидел, замерев, как статуя, и смотрел на опустевший дверной проём, за которым только что скрылись двое. В голове не укладывалось. Ничего не укладывалось. — Твоя бестактность не знает границ, — донеслось со двора. — Да о чём ты, Такемучи?! — выпалил второй голос, и в нём слышалось искреннее, неподдельное недоумение. — Ещё и перед братом своим опозорил меня! — перебил первый, и голос его сорвался, разбился вдребезги. — Почему с дедулей Сано всё вышло нормально, а тут?! Почему?! Шиничиро, который всё это время стоял в дверях кухни, не решаясь выйти, слушал и пытался понять. Пытался собрать кусочки пазла в одну картинку. Они всё же встречаются? Этот омега действительно его пара? Но он же спрашивал его об этом! Спрашивал прямо, глядя в глаза, используя тот самый «голос», который заставлял альф и омег подчиняться без вопросов. Не могло же быть, чтобы у него был иммунитет к альфа-приказу? Не может быть, чтобы этот маленький, хрупкий омега обладал такой силой? — Я Шиничиро доверяю как себе. — Это значит, что можно руки распускать?! — перебил его омега, и голос его сорвался на крик. — Я, по-твоему, омега лёгкого поведения?! Подросток отчаянно пытался не заплакать. Омега стоял посреди двора, вцепившись пальцами в край своей куртки, и не знал, что делать. Внутри него всё кипело: обида, смущение, злость, какая-то странная, щемящая нежность, которая никак не хотела уходить, несмотря на всё, что произошло. Ему было так стыдно перед его братом, перед этим высоким, серьёзным альфой с чёрными глазами. «Что он обо мне думает?» — пронеслось в голове у светловолосого, и от этой мысли становилось ещё больнее, ещё более невыносимо. Он представил, как этот альфа — Шиничиро, тот самый, о ком так много говорили, которого уважали и боялись, — смотрит на него и думает: «Что за истеричка? Что за неуравновешенный омега, которого мой брат привёл в дом? И как он вообще мог выбрать такого?» И от этих выдуманных, но от этого не менее болезненных слов хотелось провалиться сквозь землю, раствориться в воздухе, исчезнуть навсегда. — Ну всё, всё, — прервал их Шиничиро. — Манджиро, всё же это было лишнее. Майки, чьи губы всё ещё были надуты в обиженную, детскую гримасу, отчего его лицо казалось совсем юным, резко повернулся к старшему брату. В его глазах горело возмущение, смешанное с обидой — той самой, детской, когда тебя обвиняют в том, чего ты не совершал или, по крайней мере, не считаешь себя виноватым. — Но, Шиничиро, — протянул он, и в его голосе слышалась та самая, знакомая до боли интонация, с которой он спорил с братом с самого детства, когда не хотел признавать свою неправоту. — Я просто хотел показать, что Такемучи мой! Тем более я уже так делал до этого. Хотя он был уже взрослым, сильным, опасным альфой, которого боялись целые районы, в этот момент младший был похож на щенка, который охраняет свою любимую игрушку или хозяина, рыча на всех, кто подходил слишком близко. И в этой нелепой, трогательной ревности было что-то такое… умиляющее. Омега стоял в стороне, обеспокоенный, сжимая руки в замок и постоянно перебирая пальцами: то сцепляя их, то расцепляя, то теребя край куртки. Он смотрел на этих двоих — на старшего, который пытался утихомирить младшего, и на младшего, который упирался как баран, — а внутри что-то постепенно отпускало. Шиничиро наклонился не сильно, но достаточно, чтобы его голос достиг ушей только брата, и тихо, почти беззвучно прошептал: — Иди извинись. — Да и без тебя знаю, — буркнул Манджиро. Альфа подошёл к омеге и обнял его. Пальцы младшего Сано скользнули по чужой спине, зарылись в светлые волосы. Светловолосый замер в этих объятиях. Таких тёплых, таких родных, таких желанных. Внутри всё смешалось в один огромный ком. Ему хотелось и плакать, и смеяться. Отдубасить этого дурака, который так легко причиняет боль и так легко просит прощения. Но вместо этого он просто стоял, чувствуя, как чужие руки сжимают его, как чужое сердце бьётся где-то рядом и постепенно, медленно, нехотя успокаивается. — Майки-кун, — сказал он наконец. — Я не этого хочу… Сделал паузу, собираясь с мыслями, омега и закончил уже громче, требовательно: — Представь меня нормально своему брату, как полагается! Он отстранился. — А, так ты из-за этого обиделся?! Шиничиро — это Такемучи, мой омега. Такемучи — это Шиничиро, мой старший брат. С этими словами он улыбнулся: широко, довольно, по-дурацки — так, что уголки губ поднялись до самых скул, а глаза превратились в две сияющие щёлочки. Эта улыбка была такой искренней, такой тёплой, такой по-детски беззащитной, что у омеги внутри всё перевернулось. В груди разлилось что-то горячее, тягучее, сладкое: от любви, от нежности, которая прорывалась сквозь обиду. Однако это было не совсем то, чего он ожидал. Совсем не то. Он рассчитывал на что-то более… серьёзное? Взрослое? А получил этот дурацкий, почти цирковой номер, который больше походил на пародию, чем на настоящее знакомство. Он выбрался из объятий альфы и встал перед Шиничиро. — Меня зовут Ханагаки Такемичи, — сказал он, и голос его был твёрдым, чистым, без тени той недавней дрожи, которая выдавала его волнение. Он говорил так, как говорят взрослые люди, при этом смотря на альфу пронзительным взглядом. — Я встречаюсь с вашим братом. Снова Шиничиро столкнулся с этим пронзительным взглядом голубых глаз. — Теперь понимаю, — сказал старший альфа, глядя на омегу тем странным, задумчивым взглядом. — Почему всё же Манджиро выбрал тебя. Омега снова смутился, опустил взгляд, уставился на носки своих кед, переступил с ноги на ногу и тихо выдохнул что-то невразумительное: то ли «спасибо», то ли «да ладно», то ли просто звук, не имеющий смысла, но выражающий всё. Внутри Майки что-то щёлкнуло, пока Шиничиро говорил с его омегой. Он чувствовал, как в груди разгорается знакомое, жаркое, болезненное чувство: собственническое, ревнивое, а внутренняя сущность зарычала, призывая хозяина вмешаться. Его пара находилась в опасной близости с альфой одной крови с Манджиро, и это почему-то бесило. Шагнул вперёд, закрывая собой свою омегу. — Шиничиро, — в голосе его слышалась та самая, знакомая до боли интонация, от которой проступали мурашки по всему телу. — Не смущай Такемучи. Это должен делать только я! В целом Шиничиро понравился этот омега. Мальчик не пытался казаться тем, кем не являлся. Да и радостно было смотреть на братца. Перед этим омегой он прям расцветал как цветок, который долго стоял в тени и наконец потянулся к солнцу, а этим солнцем являлся этот мальчишка. Брат буквально летал на крыльях, счастливый, окрылённый любовью. И Шиничиро, который помнил своего младшенького вечно недовольным мальчишкой, не мог не радоваться этим переменам.

Но счастье, как это часто бывает, длилось недолго.

В какой-то момент незаметно, постепенно младший брат стал довольно замкнутым. Он перестал рассказывать о своих делах, перестал шутить за ужином, перестал спорить с дедом по пустякам. Он просто… молчал. Сидел в гараже часами, уставившись в одну точку, или уходил куда-то поздно вечером и возвращался под утро, с красными глазами и запахом табака, который тщетно пытался перебить мятной жвачкой. А Ханагаки, тот самый, голубоглазый, пахнущий ванилью, перестал появляться у них дома. Сначала Шиничиро не придал этому значения — мало ли, болеет, занят, уехал куда-то. Но день сменялся днём, неделя неделей, а омега всё не приходил. Жизнь не стоит на месте, у каждого бывают свои дела, свои заботы. Тем более этот омега никогда не отличался навязчивостью: появлялся незаметно и так же тихо, незаметно мог исчезнуть на несколько дней, а потом снова возникнуть на пороге, как ни в чём не бывало. Однажды это был обычный, ничем не примечательный вечер, каких в жизни Сано было много. Старший альфа сидел в гараже и копался в байке его брата. В том самом, на котором его брат носился по городу, пугая прохожих и собирая штрафы за превышение скорости. В проёме гаража появилась девушка — его младшая сестра, такая же светловолосая, как и Манджиро, с вечно недовольным, но на самом деле добрым лицом. Она держала в руках поднос с чаем в любимой кружке, которую Шиничиро купил себе пару лет назад. — Такая красивая, на свидание пошла, что ли? — Я всегда красивая! — выпалила она, но тут же, сбавив тон, добавила тише, пряча взгляд: — Ну и да, собираюсь пойти. Она засмущалась так же, почти так же, как смущался тот омега, и Шиничиро невольно улыбнулся. Он не стал спрашивать, с кем. Всё и так очевидно. Тот самый парень с драконом на виске, серьёзный, надёжный, который был единственным лучшим другом младшенького. Эма постоянно любила перед тем драконоголовым красиво наряжаться, красить ресницы, просить у старшего брата совета, какое платье лучше: белое или розовое, и Шин делал вид, что выбирает, хотя прекрасно понимал: ей всё равно, что он скажет, сестра выберет по своему вкусу, как считает нужным. Она просто хотела, чтобы кто-то разделил с ней её маленькое, глупое, такое прекрасное счастье. — Манджиро в последнее время какой-то грустный, — сказал он как бы между делом, хотя на самом деле эти мысли жгли ему язык уже несколько недель. — Но я как-то не успеваю его выловить. Не знаешь, что произошло? Они с Такемичи поссорились, что ли? Его давненько у нас дома не было. — Так они расстались, точнее, Такемучи его бросил, ну это я знаю со слов Доракена. Шиничиро замер. Тряпка выпала из его рук и упала на пол, оставляя на цементе тёмное, маслянистое пятно. — Как расстались?! — не поверил своим ушам альфа. — Да я и сама неожиданно об этом узнала, Майки же нам ничего об этом не рассказал, — покачала головой сестра. Девушка сама была расстроена такой новостью. После этого альфа решил поговорить с младшим братом, которого всё же смог выловить. — Манджиро, — позвал старший. Мужчина звучал так, словно не потерпит больше отказа. — Давай поговорим? — А? Да я не хочу особо, — раздражённо ответил Майки. — Если тебе плохо, выговорись мне. Я знаю, что вы с Такемичи… Он не успел договорить, потому что младший резко поднял голову, и в его глазах, которые ещё секунду назад были пустыми и безжизненными, вспыхнул огонь. — Хватит! — выкрикнул он, переходя на крик. Громкий, хриплый, почти надрывный, как у человека, который сдерживался слишком долго и наконец сорвал крышку. — Ничего об этом уёбке слышать не желаю! Ни слова! Ни имени! Ничего! Эта боль сжирала остатки здравого смысла младшего альфы. Она проникла в него незаметно, как яд, который подсыпают в еду маленькими дозами, а потом, когда жертва привыкает и перестаёт замечать, ударила в полную силу, сметая всё на своём пути. Каждое утро начиналось с неё, с этого липкого, тёмного, всепоглощающего чувства, которое не давало дышать, не давало думать, не давало быть. Она сидела в груди, как заноза, которую невозможно вытащить, потому что каждый раз, когда он пытался до неё дотянуться, она впивалась глубже, разрывая внутренности в клочья. Она меняла его. День за днём, час за часом, минута за минутой стирала то, что делало его человеком, оставляя только оболочку, только бешеную ярость, которая выплёскивалась на тех, кто оказывался рядом. И врагов, и друзей, и тех, кто пытался помочь. Он стал чужим для всех, даже для самого себя. Иногда, глядя в зеркало, он не узнавал отражение: красные глаза, осунувшееся лицо, тёмные круги под глазами, которые стали уже частью его облика. «Кто ты?» — хотел спросить он у этого незнакомца, но не спрашивал. Потому что боялся услышать ответ. А сущность, та самая, огромная, тёмная, что жила где-то в глубине его сознания, с каждым разом находила новые оправдания провалу своего хозяина. Она шептала, когда он пытался уснуть. Она выла, когда он пытался забыться. «Ты слаб, — будто говорила она. — Ты не сумел удержать своё. Ты позволил ему уйти. Ты не бился за него. Ты просто стоял и смотрел, как он уходит. Какой же ты альфа? Жалкое подобие… Она была безжалостна. Вгрызалась в его сознание острыми когтями. И он верил ей. Он ненавидел того омегу, того, кто ушёл, кто бросил, кто исчез, оставив после себя только пустоту. Он кричал это в пустоту, когда оставался один. Он шептал это в подушку по ночам, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Он повторял это как мантру, надеясь, что если достаточно сильно ненавидеть, то боль утихнет. «Уёбок. Предатель. Трус. Ничтожество. Я ненавижу тебя. Я ненавижу твои глаза, твой голос, твой запах»… Но слова эти были пустыми. Они не приносили облегчения, не стирали память, не залечивали раны. Они только углубляли их, потому что под этой ненавистью жило другое. То, что заставляло его сердце биться быстрее при одном воспоминании о голубых глазах и ванильном запахе. То, что он не решался назвать даже про себя.

Любовь.

Она всё ещё была там, где-то глубоко, под слоями боли, отчаяния и притворной ненависти. Она не ушла, не исчезла, не сгорела в пожаре его ярости. Каждую ночь, когда он закрывал глаза, она напоминала о себе такими невесомыми касаниями. Воспоминаниями о том, как он впервые увидел того омегу… Он ненавидел эти воспоминания. И одновременно не мог без них существовать. А сущность продолжала скалиться. Она не унималась, не уставала, не давала передышки. Она говорила о том, что он никчёмный альфа, раз не смог удержать свою пару. Что он заслужил то, что получил. Что этот омега, этот предатель с глазами цвета ясного неба и светло-синего моря после шторма, поступил правильно, потому что кто захочет оставаться с таким, как он? — Манджиро… — Что? — продолжал младший, и в его глазах блестели слёзы, которые он никогда не позволял себе показывать, которые прятал глубоко внутри, под слоями гнева. — Также как и Кенчин будешь меня обвинять, что я виноват в том, что он бросил меня?! — Нет, — ответил твёрдо Шиничиро, подобное заявление даже немножко было обидно слушать. — Я никогда не буду тебя обвинять. Мужчина шагнул вперёд и обнял брата. Прижал его к себе — худое, напряжённое, дрожащее тело. Младший обнял его в ответ. Сначала неуверенно, потом сильнее, отчаяннее, вцепляясь пальцами в ткань майки так, будто боялся, что старший исчезнет, растворится, оставит его одного с этой болью, которую он не знал, как лечить. — Всё будет хорошо, — прошептал старший куда-то в макушку брату, чувствуя, как солёная влага пропитывает его футболку. — Ты найдёшь другую омегу, которая будет тебя ценить. И именно в тот момент Шиничиро почувствовал неприязнь к тому омеге с ванильным запахом и голубыми глазами, кто когда-то робко переступал порог их дома. Тот, кто смущался, когда его хвалили, опускал глаза, краснел до кончиков ушей. Тот, кто смотрел на его брата как на чудо. Просто исчез из жизни младшего альфы, оставив после себя только пустоту и боль, которая с каждым днём становилась всё острее, всё невыносимее… Эта неприязнь росла, крепла, обрастала толстой коркой. В один момент, когда у младшего случился рецидив. Та самая болезнь, которая проявилась ещё в детстве, которую лечили, о которой старались забыть, надеясь, что она ушла навсегда. Шин тогда думал, что младший брат просто тяжело переживал разрыв. Что это нормально, так бывало со всеми. Время лечит, а молодость всё стерпит. Убеждал себя, что это пройдёт. Видел, как тот огрызался на Эму, громко хлопал дверью перед носом деда, срывался на друзьях, которые пытались помочь, и списывал это на возраст, на гормоны, на тот самый, пресловутый «трудный период», через который проходят все подростки. Мужчина придумывал сотни оправданий, лишь бы не признавать очевидного. Лишь бы не смотреть правде в глаза, не чувствовать себя беспомощным, потому что беспомощность — это самое страшное, что может испытывать старший брат, когда его младший страдал, а он ничего не мог сделать. Думал, что брату просто нужно время. Боль притупится, раны затянутся, и однажды утром он проснётся и снова станет собой — тем самым, весёлым, бесшабашным. Ведь сильные альфы не ломаются от таких вещей: от расставаний, от разбитых сердец, от потери тех, кто был дороже жизни. Как глубоко он ошибался. Как легко ему было прятаться за удобными объяснениями, за верой в то, что всё наладится само собой. Как долго он закрывал глаза на то, что происходило прямо перед ним, убеждая себя, что это не его дело, а брат сам разберётся и не нужно было лезть в чужую душу. Стоял в больничном коридоре, прислонившись спиной к холодной стене, и смотрел на дверь, за которой лежал его брат: молодой, сильный, непобедимый… Его накрыла неприязнь и ненависть. Желание найти того, кто всему виной, и заставить его ответить за каждую бессонную ночь, которую его брат провёл на грани между здравым смыслом и безумием. А за окном всё так же моросил дождь. Капли стекали по стеклу, оставляя за собой мутные дорожки. И осень медленно вступала в свои права: холодная, серая, бесконечная, как боль, которую не с кем разделить. Листья на деревьях за окном уже пожелтели и опадали, обнажая голые, чёрные ветви. Они шелестели под ногами прохожих, которые спешили по своим делам, не зная и не желая знать о том, что происходило в этой палате…