Легенда о красной нити судьбы

Такемичи сделал шаг назад, резко, всем корпусом. Плечи напряглись, грудь поднялась от непроизвольного, глубокого вдоха. Перед ним стоял Кен. Он не просто находился рядом, а буквально нависал, чуть подавшись вперёд, и его взгляд был пристальным, изучающим, с той долей изумления, с которой рассматривают нечто невозможное. Глаза Кена медленно прошлись по лицу Такемичи, остановились на его растерянном выражении, затем — на плечах, на руках, будто проверяя, настоящий ли. Его брови слегка поднялись, губы тронула усмешка. Омега выдавил из себя первое, что пришло в голову, — голос прозвучал тише, чем хотелось: — Привет. Кен качнул головой, не отводя взгляда. Его голос был спокойным, но в нём слышалась та же нотка удивления, которая не уходила с лица. — Вот это да, Такемучи, тебя встретить можно только если метеорит упадёт. — Он сделал короткую паузу, чуть склонив голову набок. — Видимо, сегодня такой день. Он не двигался с места, но его поза была расслабленной, хотя глаза всё ещё цепко держали омегу в фокусе. В его голосе не было угрозы — только удивление, подкрашенное лёгкой иронией и, возможно, тенью любопытства. Мичи издал короткий, натянутый смешок. — Ха-ха, — прозвучало это неестественно, сломано, и он тут же замолчал, чувствуя, как неуместно это звучит в повисшей тишине. Они стояли напротив друг друга. Ханагаки видел, как альфа несколько раз открывал рот, чтобы заговорить, и каждый раз смыкал губы. Взгляд Кена на мгновение скользнул в сторону, будто он искал кого-то за спиной омеги, а затем снова вернулся к его лицу. Мичи решил разорвать тишину первым. Он переступил с ноги на ногу, поправил край куртки и спросил, стараясь, чтобы голос звучал как можно естественнее: — Как фестиваль тебе? — Хороший, есть где прогуляться и поесть уличную еду из ларьков. Эме понравились такояки, — на этом слова иссякли. Доракен снова замолчал, и его взгляд стал тяжелее. Он сжал пальцы в карманах, сделал короткий вдох, как человек, собирающийся с духом. Тёмные, пристальные глаза встретились с голубыми, и в них читалось решение, которое он наконец принял. Он шагнул чуть ближе. Расстояние между ними сократилось. Альфа открыл рот, чтобы спросить то, что не давало ему покоя с той самой минуты, как он увидел омегу одного. — Вы с… Но договорить он не успел. Из-за его спины вынырнула Эма. Она появилась так стремительно, словно и была здесь с самого начала. Её лицо озарилось яркой, неподдельной радостью, когда она узнала стоящую перед ними фигуру. — Ой, Такемучи! — голос её прозвенел звонко, перекрывая окружающий шум. Она не спрашивала разрешения, не сомневалась ни секунды. Два быстрых шага, и она уже обхватила Мичи руками, прижавшись к нему с такой естественной теплотой, будто они виделись вчера, а не пару недель назад. Её объятие было крепким, искренним, в нём чувствовалась та непосредственность, которая всегда отличала её от других. Одним движением, даже не глядя, она перехватила ручку коляски, где сидел Кентаро, и буквально всучила её в руки опешившего Кена. Тот машинально принял её, его пальцы сомкнулись на пластиковой ручке, а взгляд так и остался прикован к приятелю, которого заключили в железные объятия, а вопрос, который он так и не задал, застрял в горле. Такемичи стало ещё более неловко. Его плечи напряглись под напором Эминого энтузиазма. Он не ожидал такого бурного приветствия. Он не знал, куда деть руки, и в итоге просто замер, принимая объятие, смущённо глядя куда-то поверх её головы. Женщина отстранилась, но её руки тут же начали новую атаку. Она окинула его взглядом с головы до ног, и её брови тревожно сдвинулись. — Ты вообще ешь? — спросила она тоном, не терпящим возражений. — Ну надо же хорошо питаться! Схватила за руку, поднесла к своим глазам, поворачивая её то одной стороной, то другой. Её пальцы ощупывали его сухую, шершавую кожу. — И руки такие сухие! Надо кремом пользоваться! Доракен, который всё это время наблюдал за этой сценой с коляской в руках, наконец не выдержал. Он качнул головой, и в его голосе прорезалась привычная, слегка насмешливая нотка. — Эма, ты его мама, что ли? Он старше тебя. Омега отпустила чужую руку, упёрла ладони в бока и вздёрнула подбородок. В её позе было столько вызова, что её муж невольно приподнял бровь. — Да, я молодая мать! — отрезала она с такой интонацией, будто это объясняло всё на свете. На секунду повисла тишина. Доракен и Такемичи переглянулись. Взгляд Рюгуджи был насмешливым и чуть виноватым одновременно, как у человека, который только что стал свидетелем того, как его женушка бесцеремонно взяла шефство над взрослым мужчиной. Взгляд омеги был растерянным, но он не обижался, скорее был тронут, хоть и смущён до предела. Чтобы хоть как-то сменить фокус внимания, голубые глаза зацепились за коляску. Кентаро сидел на своём месте, ухватившись пухлыми пальчиками за бортик. Мальчик смотрел на него своими круглыми, любопытными глазами. А потом его лицо расплылось в беззубой улыбке, и он вытянул обе ручонки вперёд, требуя, чтобы его взяли. Кен уловил этот жест. Он посмотрел на сына, потом на Такемичи и, не говоря ни слова, отцепил ремешки безопасности, приподнял Кентаро и протянул его омеге. — Держи, — сказал коротко, вкладывая тёплый, живой груз в чужие руки. Мальчик ухватился за ворот его куртки обеими ручонками, пальцы сжались с той цепкой, безотчётной силой, на которую способны только младенцы. Его щека прижалась к плечу Такемичи, и омега чувствовал, как быстро бьётся маленькое сердечко под слоем пухлого комбинезона. Взгляд Мичи задержался на лице Кентаро. Тёмные, почти чёрные глаза — точь-в-точь как у Майки. Та же глубокая, блестящая чернота, тот же разрез, тот же спокойный, изучающий взгляд из-под густых ресниц. Волосы, ещё сохранившие следы младенческой светлоты, но уже начавшие темнеть, отливали чернильным отливом — его собственным цветом, цветом волос Такемичи. Если бы у них с Майки когда-нибудь появился ребёнок, он выглядел бы именно так. Эта мысль пришла к омеге: чёрные глаза и волосы — от Майки, точная копия его. Его клон. Лишь одна крошечная деталь отличала бы этого воображаемого мальчика от Манджиро: маленькая родинка на правой стороне переносицы, у самого изгиба к глазу. Его родинка. Такая крошечная, почти незаметная, но, если присмотреться, — невероятно красивая. Она — единственное напоминание о том, что у этого ребёнка всё же другие родители. — Мы думали, что волосы у него будут как у меня, — голос Эмы вырвал его из мыслей. Она стояла рядом, сложив руки на груди, и смотрела на сына с выражением, в котором смешались лёгкая досада и безграничная нежность. Она качнула головой, коротко, резко, отбрасывая прядь волос с лица. — Но совсем недавно волосы начали темнеть, — она сделала паузу, и её губы тронула усмешка, чуть горьковатая, но тёплая. — Теперь мне кажется, я родила мини-версию Майки. Женщина покачала головой ещё раз, медленнее, и в этом жесте словно читалось смирение перед генетикой. Но от этого открытия любовь к сыну не стала меньше. Её глаза, когда она снова посмотрела на Кентаро, сияли той самой теплотой, которая не требует слов. Взгляд Эмы скользнул по рукам Такемичи, по тому, как он держал мальчика: крепко, но бережно, как держат самое хрупкое и самое ценное одновременно. Кентаро уже почти успокоился на его груди, детская хватка ослабла, пальцы разжались и теперь просто лежали на воротнике. Эма улыбнулась. Золотые глаза не отводили взгляда. Её руки опустились вдоль тела, голова чуть склонилась к плечу, и в её позе вдруг проступила та спокойная, материнская внимательность, которую невозможно обмануть. Она смотрела на эту картину: Такемичи, держащий её сына, и в её улыбке читалось то самое умиление. — Тебя что-то беспокоит в последнее время? Мужчина медленно повернулся к ней. Инерция движения заставила мальчика дёрнуть головкой, но тот не заплакал, даже не вздрогнул; лишь крепче перехватил крошечными пальцами воротник, прижимаясь плотнее, всем тельцем, будто боялся, что сейчас его могут отнять. — А? — звук получился коротким, сдавленным, словно он не сразу понял смысл вопроса или пытался выиграть секунду, чтобы собраться. — Ну я про… — Эма не закончила, потому что её взгляд перехватил Кен. Он не вмешивался в разговор, но стоял достаточно близко, чтобы всё видеть. Его руки сжимали ручку коляски, пальцы медленно скользнули по пластику. Он тоже заметил: лицо приятеля было бледнее обычного, под глазами залегли тени, и даже улыбка не помогала спрятать усталость. Сердце Кена сжалось. Тупое, ноющее давление под рёбрами, которое заставило его перевести дыхание. Не нужно было тогда позволять Сано увести Мичи домой. Не надо было оставлять их наедине, думать, что это правильное решение, давать шанс тому, что и так было сломано. Они оба побыли в этих отношениях. И ничего не сложилось. В последнее время Майки словно ушёл в глухую оборону, стоило кому-то коснуться его личной жизни. Он всё чаще появлялся в доме Рюгуджи: молча садился за кухонный стол, обхватывал кружку с кофе и отвечал односложно, невидяще глядя в одну точку. Не называл имени возлюбленного, не объяснял, не жаловался. Делал вид, что ничего не было или что ничего не случилось. Или что ему всё равно. Ветер мягко тронул волосы Мичи, но он не ответил. Взгляд его уходил куда-то далеко: мимо лиц собеседников, мимо толпы, сквозь всё происходящее. Пальцы продолжали машинально, почти бессознательно гладить спинку мальчика: ровными, успокаивающими движениями. Кентаро уже начал клевать носом, уткнувшись лицом в его шею. Кен выдохнул сквозь зубы, и этот звук был глухим, сдавленным, будто он сдерживал то, что рвалось наружу. Лицо окаменело, челюсти сжались, и он произнёс, почти не размыкая губ: — Блять, как же плохо, когда оказываешься прав. Эма повернулась к мужу. Её брови сдвинулись, в голосе прозвучало недоумение. — В чём же? Механик не ответил, сделал шаг к приятелю, протянул руки и осторожно, но твёрдо взял Кентаро из его рук. Мальчик всхлипнул от смены тёплого плеча на отцовские ладони, но не заплакал, только поморгал сонными глазами. Мужчина пересадил его в коляску, пристегнул ремни безопасности. — Ладно, мы пошли, Такемучи, — бросил он, не глядя на омегу. Эма всплеснула руками. Лицо вытянулось от удивления и лёгкой обиды. — Но я хочу поболтать с Такемучи, почему мы должны уходить? Кен выпрямился, взялся за ручку коляски. Открыл рот, чтобы ответить, но его взгляд скользнул за плечо омеги, дальше по дорожке парка, и там застыл. — У нас есть дела, — договорил на удивление быстро. Сано шёл по дорожке не спеша. Он ещё не заметил их, смотрел под ноги, но траектория его движения вела прямо к тому месту, где они стояли. — Блять, — выругался механик раздражённо. Этого не хватало. Огромное тело будто стало щитом уже двоих взрослых омег, загородив собой, перекрыв линию обзора со стороны, приближающегося альфы. Такемичи удивился. Он дёрнул плечом, пытаясь понять, что происходит, отчего Кен так внезапно сменил позицию. Он повернул голову, сместился вбок, чтобы выглянуть из-за спины альфы, и тогда увидел.

Майки.

Он уже поднял голову — его усталый взгляд лениво скользил по фигурам на дорожке, ни за что не цепляясь, пока вдруг не остановился.Секунда — и в этом взгляде что-то изменилось. Рассеянность исчезла, уступая место узна́ванию. Такемичи почувствовал, как внутри всё сжалось. Резко, болезненно, будто сердце на мгновение стиснули в кулаке. В голове пронеслась одна мысль: нужно уходить.

***

Фестиваль гудел. Голоса, музыка, звон колокольчиков из торговых палаток сливались в единый, плотный шум, который обволакивал со всех сторон. Майки шёл между Доракеном и Эмой, взгляд рассеянно скользил по разноцветным огням и лицам. Эма держала Кентаро на руках, перекрикиваясь с мужем насчёт того, стоит ли брать ещё одну порцию такояки. А потом он почувствовал это. Сладкий, мягкий запах. Ваниль. Он был едва уловимым, разбавленным десятками других ароматов: жареного теста, карамели, дыма от углей, мокрой листвы... Но Манджиро уловил его сразу. Не носом даже, а чем-то более глубоким, внутренним, той частью сознания, которая не подчинялась контролю. Сердце, до этого бившееся ровно, пропустило удар, а затем застучало часто, коротко, толчками отдаваясь в рёбрах и в кончиках пальцев. Он замер. Такемучи здесь. Где-то в этой толпе. Рядом. Его голова резко повернулась влево, взгляд впился в мельтешащие фигуры. Там была только незнакомая девушка с веером и мужчина, покупающий лимонад. Вправо — подростки в юката, хохочущие у лотка с масками. Впереди — плотная стена спин, голов, плеч, рук с едой. Запах был здесь, но источник терялся в этой движущейся, разноцветной толпе. Альфа вытянул шею, приподнялся на носках, пытаясь разглядеть хоть знакомую макушку, хоть тень знакомого силуэта. Ничего. Только чужие лица, чужие взгляды, чужой смех. А запах оставался: сладкий, тёплый и дразнящий внутреннюю сущность. — Ты чего? — голос Эмы прорвался сквозь шум толпы. Он опустился обратно на пятки. Он смотрел куда-то мимо сестры, невидящим взглядом обшаривая толпу. Губы шевельнулись, слова вышли тихими, будто для себя: — Мне нужно отойти. Манджиро уже сделал шаг в сторону, когда тяжёлая рука легла на плечо. Доракен навис сзади, его голос был полон привычного, усталого раздражения. — Хааа, — протянул он, качая головой. — Собрались выйти прогуляться, а ты уже снова один хочешь пройтись. Но ответа не последовало. Гонщик просто развернулся и ушёл, оставив Эму с открытым ртом и Доракена, который провёл рукой по лицу, сдерживая очередной тяжёлый вздох. Он нырнул в толпу, лавируя между чужими плечами. Люди расступались перед ним, альфа шёл напролом, не замечая ни возмущённых взглядов, ни попыток его окликнуть. Нос ловил обрывки: жареный лук, пот, цветы, дым... Ваниль исчезла, растворилась в этой какофонии запахов, оставив только сладкое послевкусие. Обошёл три ряда палаток, завернул к сцене, где гремела живая музыка, прошёл вдоль аллеи с аттракционами, где вспышки света резали глаза, а смех сливался в сплошной гул. Люди толкались, проходили мимо, касались плечами, оставляя за собой шлейфы чужих запахов: сладких, резких, приторных, раздражающих. Только бесконечная толпа незнакомцев. Чужие лица, чужие голоса, чужие феромоны, которые давили, смешивались, перебивали друг друга, заполняя лёгкие, забивая чувства. Любимый запах не возвращался. Тот самый: тёплый, едва уловимый, но всегда узнаваемый. Тот, который не спутать ни с чем. Тот, который когда-то успокаивал, притягивал, заставлял сердце биться иначе. Майки остановился у старого дерева на краю дорожки. Ноги подкосились, и он опустился на корточки, привалившись спиной к шершавому стволу. Рука сама потянулась в карман, достала телефон. Чёрный экран смотрел на него пустым отражением фонарей. Хотелось спросить: где он… что делает… с кем он сейчас… Но палец замер. А вдруг показалось? Вдруг это был чужой аромат, похожий на ваниль, а он, как голодный пёс, сорвался с места из-за иллюзии? Стыд кольнул где-то под рёбрами. Он уставился на экран, сжимая телефон в ладони, но так и не набрал. Его внутренний зверь метался. Альфа зажмурился, прижав затылок к шероховатой коре дерева. Кожа на затылке неприятно заныла от давления, но это хоть как-то возвращало в реальность и заглушало это нарастающее внутри напряжение. Шум фестиваля будто отдалился, стал глухим, приглушённым, как если бы он оказался под водой. Остались только собственное дыхание: тяжёлое и глухие удары сердца, слишком громкие, слишком навязчивые. Слишком много запахов. Чужих. Смешанных. Давящих. Они липли к коже, забивали лёгкие, раздражали, мешали сосредоточиться. И среди этого хаоса он всё ещё пытался уловить один — единственный. — Может, и хорошо, что его здесь нет, — прошептал он, обращаясь к самому себе, к зверю, к пустоте. — Я бы не смог сдержаться. Гонщик открыл глаза и медленно осмотрел толпу. Люди смеялись, жевали сладкую вату, фотографировались на фоне ярких декораций. Их беззаботность резала, словно острый нож. Майки постоял ещё минуту, ощущая, как паника внутри постепенно утихает, уступая место глухой, тянущейся обиде, которая прилипала к каждой мысли. — Да и Такемучи бы мне сказал, что пойдёт на фестиваль, — пробормотал он. — Надо искать эту парочку. Он поднялся, отряхнул колени и побрёл обратно в гущу событий. Обошёл уже знакомые палатки, заглянул в узкий проход между ларьками, проверил скамейки у фонтана. Никого. Пусто. Запах настиг его внезапно. Ваниль ударила в ноздри, в мозг, в самое нутро, и внутренний зверь рванулся вперёд, почти срывая цепь. Зрачки Майки сузились до точек, грудная клетка вздымалась быстро, будто он только что пробежал марафон. Он резко обернулся всем корпусом. Взгляд метнулся влево, потом вправо, прорезая толпу насквозь. И в этот момент, в узком просвете между двумя яркими палатками, среди мелькающих силуэтов людей, он увидел его. Омега стоял к нему вполоборота, и свет гирлянд падал на его плечи, на волосы, на профиль, который Майки узнал бы из тысячи. Ноги понесли его вперёд. Он шёл, не видя никого вокруг, не слыша ни звука. Осталась только одна точка — Такемичи. Его руки, бережно державшие ребёнка, его губы, тихо говорившие что-то Эме, его шея, слегка наклонённая в сторону. Сано сделал ещё несколько шагов. Ещё. И вдруг Кен резко дёрнулся, шагнул вперёд и заслонил собой омегу, встав между ними твёрдой стеной. Манджиро остановился. В груди мгновенно вскипело. Непроизвольно, низко и угрожающе из горла вырвался рык. Как смеет другой альфа защищать его омегу? Как смеет закрывать его своим телом, словно тот принадлежал ему? Зверь внутри уже скалил зубы, готовый броситься. — Да, действительно хорошо поболтали. Ну, мне по… — в следующую секунду взгляд наткнулся на глаза: тёмные, налитые кровью. Омега резко замолчал, тело напряглось. До боли знакомый феромон ударил в ноздри. Почему он должен избегать? Почему он должен уходить? Дурацкая терапия. Дурацкое лекарство. Дурацкое правило не приближаться. Такемичи чувствовал, как внутри всё переворачивается от желания остаться. Он соскучился. Сильно. Хотелось просто сделать шаг вперёд, уткнуться лицом в грудь Майки и вдохнуть его запах, тот самый, от которого всегда становилось спокойно и одновременно невыносимо жарко. Сано сделал шаг в сторону, собираясь обойти Кена. Механик тут же плавно сместился, полностью перекрывая ему путь. Майки шагнул вправо, Кен снова загородил, его рука легла на плечо друга, не давая пройти. — Хоть что сделай, но не пропущу, — спокойно и твёрдо сказал Рюгуджи. — Что? — выдохнул он низко, почти рыча. В этом коротком слоге уже клокотала чистая, раскалённая злость. — Повтори, — тихо, угрожающе произнёс он. — Что ты сказал? — мужчина резко скинул руку со своего плеча. Казалось, глаза потемнели ещё сильнее, челюсть сжалась так, что на скулах проступили желваки. Он сделал полшага вперёд, глядя Кену прямо в лицо. Звериная сущность не в шутку взбаламутилась. Недовольный, низкий рык прокатился по позвоночнику, заполняя грудь и голову. Зверь скалил зубы, царапал рёбра изнутри и яростно рычал прямо в сознание: «Хозяин, ты что, слепой? Твою омегу защищает другой альфа. Стоит и загораживает его своим телом, как свою самку. Как ты это позволяешь? Как смеешь терпеть?» Эма стояла чуть в стороне, крепко прижимая коляску к себе обеими руками. Её глаза растерянно метались: от мужа к брату, от брата к Такемичи, который застыл в двух шагах, словно окаменев. Она ничего не понимала. Почему Кен вдруг встал между ними стеной? Почему Майки смотрит на её мужа так, будто готов разорвать его на части прямо здесь? Губы Эмы приоткрылись, но слова так и не вышли. В груди разлился холодный, липкий страх. Она только сильнее сжала ручки коляски, не зная, что делать. — Хватит его уже доставать, — голос Кена стал жёстче. — Не получилось у вас, так не получилось. Всё уже, Майки. Лицо Манджиро, ещё секунду назад искажённое гневом, вдруг потеряло всякое выражение. Он растерялся. — Что у нас не получилось?! Фраза «не получилось» врезалась в грудь, отдалась эхом в голове, раз за разом расковыривая то, что ещё даже не начало затягиваться. Он резко перевёл взгляд на Такемичи. Омега стоял растерянный, широко распахнутыми глазами смотрел на него: большими, испуганными, словно у оленёнка, попавшего под свет фар. В его взгляде читалось полное непонимание: он не понимал, что имел в виду Кен, не понимал, почему эти слова прозвучали именно сейчас, и не знал, как на них реагировать. Во всём была виновата сущность альфы. В нём, в Майки. В его сущности, которая не слушалась, рвалась наружу, причиняла боль. В его руках, которые ломали, когда хотели ласкать. В его запахе, который душил, когда должен был успокаивать. Он принёс своему возлюбленному столько боли... Столько, что даже сейчас, когда омега стоял в шаге от него, он не имел права подойти. И опустил голову.Голос, который только что срывался на рык, упал до глухого, пустого шёпота: — Ты… прав, — он смотрел в землю. Перед глазами была только плитка дорожки, чужие ноги, тени от гирлянд. Не видел лица Такемичи. Не видел, как изменилось выражение его глаз после этих слов. А Такемичи смотрел. Смотрел, как опускаются плечи альфы, как он сдаётся, как уходит в себя, не пытаясь больше прорваться. Смотрел и чувствовал, как внутри всё переворачивается. Как это — не получилось?! Как это — прав?! Его собственная сущность, та самая, что всё это время заставляла отступать, прятаться и бояться, вдруг взбунтовалась. Она не могла больше молчать. Не могла просто стоять и смотреть, как любимый альфа стоит с опущенной головой, сломленный и одинокий. Такемичи сделал шаг. Он обошёл Кена сбоку, проскользнув мимо его плеча, прежде чем тот успел среагировать. А затем его руки обхватили Майки. Крепко. Всеми силами, которые у него имелись. Его лицо уткнулось в шею альфы, пальцы вцепились в ткань его куртки, и он сжал её так, будто боялся, что тот исчезнет. — Какой же ты дурак, Манджиро, — выдохнул он. Альфа вздрогнул. Всё его тело, только что обмякшее, опустошённое, напряглось от неожиданности. Он обхватил Мичи обеими руками, прижал к себе с такой силой, словно хотел вдавить в свою грудь, сделать его частью себя. Пальцы зарылись в мягкие волосы на затылке Из его горла вырвался звук: не то стон, не то всхлип, не то нервный, сорванный смешок. Он сам не понял, что это было. Звук прозвучал чуждо, надломлено, будто не принадлежал ему. Как под рёбрами разливается жар: густой, тягучий, заполняющий всё пространство внутри, вытесняя холод и пустоту. Как дрожь проходит по рукам, по плечам, спускается вниз, заставляя пальцы судорожно сжиматься, будто тело не справлялось с этим наплывом ощущений. Жар под рёбрами не уходил. Он только усиливался, смешиваясь с чем-то тревожным, острым, почти болезненным. — Прошу, не отпускай, — он стоял, прижимая его к себе так, будто если ослабит хватку хоть на секунду всё исчезнет, рассыплется, как дурной сон на рассвете. Ладони впивались в спину, пальцы сжимали ткань, не давая отстраниться. Эма тихонько подошла к мужу, взяла его под локоть. Кен стоял, не отрывая взгляда от сцепившихся фигур — Майки и Такемичи, которые, кажется, забыли обо всём на свете. На лице механика читалось смятение. Он не понимал. Так они уже помирились, получается? А минуту назад он был уверен, что между ними всё кончено, что он защищал Ханагаки от того, кто причинил ему боль. Но то, что видел сейчас, сбивало с толку. Майки, всегда сдержанный, всегда держащий себя в руках, стоял, уткнувшись лицом в плечо омеги, а плечи слегка подрагивали. Он был крайне уязвим. Таким Рюгуджи не видел его даже в самые тяжёлые времена. Что же произошло за этот месяц? Что случилось между ними, если Манджиро, который никогда не показывает слабости, сейчас держится за Такемичи, как за единственную опору? — Ты думал, что они расстались, что ли? — спросила она тихо, и в её голосе прозвучала мягкая укоризна. Доракен молчал, не отрицал. Действительно думал, что между ними всё кончено. Друг приходил к ним почти каждый день, сидел на кухне, смотрел в одну точку, не говорил о Такемичи, не звонил ему, не упоминал его имени. Кен сделал выводы. И эти выводы, как теперь выяснялось, были ошибочными. Эма покачала головой, и её губы тронула лёгкая, понимающая улыбка. Она погладила спящего Кентаро по голове, поправляя комбинезон. — Дурачок ты, — сказала она ещё тише. — Мне со стороны омеги виднее, когда альфа влюблён, как он себя ведёт. Она едва заметно кивнула в сторону обнимающейся парочки, туда, где двое, забыв обо всём вокруг, цеплялись друг за друга так, будто мир мог в любую секунду рассыпаться, если ослабить хватку. Женщина видела это. Видела, как омега смотрел на Майки перед тем, как броситься к нему. В этом взгляде не было страха, не было желания убежать, а тоска, отчаяние и любовь, которую невозможно спрятать. — Я тоже заметила, что Майки у нас много времени стал проводить, — продолжила она, и её голос стал задумчивым. — Но у какой такой парочки не бывает ссор? Кен перевёл взгляд на жену. Она смотрела на брата и его парня, и в её глазах не было осуждения, только тепло. — Тем более, — добавила она, и в её голосе появилась нотка лукавства. — Всё хорошо. У Такемичи чокер не снят~ Подмигнула мужу, и Кен почувствовал, как его уши начинают гореть.Механик помнил тот день до мелочей. Помолвка. Волнение, которое он старался скрыть. Её смех. И как его руки чуть дрожали, когда он застёгивал его на её шее... Хоть и Эма не носила на постоянной основе, но она до сих пор бережно хранила ту вещь, ну и периодически надевает, когда хотела как-то порадовать мужа… Вполне логично: если бы они действительно расстались, если между ними всё было окончательно разорвано, омега снял бы его. Чёрная полоска кожи по-прежнему плотно облегала его шею.И как же мужчина не заметил подобное украшение на шее друга? Казалось бы, что Ханагаки и этот чокер уже слились в единое целое. — Может, мне свой чокер тоже начать носить? — спросила Эма, и её голос прозвучал слишком легко, почти игриво… Глаза блеснули опасно.В этом взгляде мелькнуло что-то холодное, хищное, почти семейное. Та самая искра, которую невозможно спутать ни с чем: взгляд Сано. Спокойный, но в глубине которого всегда пряталась угроза. Иногда это пугало… — Эма, — выдохнул Кен, и его голос стал ниже. Он не отводил от неё взгляда. Жена не шутила. — Тогда его сегодня ночью надену, — прошептала омега так тихо, что слова почти растворились в шуме фестиваля, утонули в голосах и музыке. Но Рюгуджи услышал. Конечно, услышал. Кен сглотнул. Его лицо стало пунцовым, и он вдруг очень заинтересовался узором на коляске, будто именно в этих переплетениях линий скрывался ответ на все вопросы мира. Пальцы неловко поправили ручку, затем ещё раз, уже без надобности. Явно пытался занять себя хоть чем-то, лишь бы не поднимать взгляд. Эма, довольная произведённым эффектом, громко окликнула Такемичи, который всё ещё стоял в объятиях её братца. — Такемучи! Омега вздрогнул и отстранился ровно настолько, чтобы повернуть голову. Его щёки были розовыми, глаза влажными, но он улыбался и был явно доволен. — Мы тут с Кеном и Кентаро собираемся в тур съездить, — объявила Эма, взяв мужа под руку и потянув его за собой. — Если нам понравится, думаю, и вам с Майки надо будет обязательно съездить! Подмигнув, она не стала ждать ответа. Развернулась на каблуках и потянула Кена дальше, не давая ему ни секунды на возражения. — Пока, — бросил он через плечо. Они ушли. Сначала медленно, потом быстрее, и скоро их фигуры растворились в толпе, смешались с огнями и тенями. Парочка так и осталась стоять на месте. Руки Майки всё ещё лежали на талии Такемичи, не разжимаясь, а пальцы Мичи по-прежнему сжимали ворот куртки альфы. Первым нарушил тишину омега. Он отстранился чуть больше, чтобы заглянуть в лицо Майки. Его рука скользнула в карман куртки и извлекла оттуда небольшой бумажный пакет, немного помятый, с маслянистыми пятнами. — Я купил дораяки, — сказал он, и в его голосе слышалась лёгкая неуверенность, будто он не знал, уместно ли сейчас говорить о еде. — Может, перекусим? Он приподнял пакет, показывая его гонщику. Внутри что-то мягко шлёпнулось о стенки. Тот посмотрел на пакет. Потом перевёл взгляд на лицо любимого. На его припухшие губы, на влажные ресницы, на эту неуверенную, трогательную улыбку. У него были другие планы. Рука, лежавшая на талии омеги, скользнула выше, легла на затылок. Пальцы запутались в волосах, мягко, но настойчиво потянули голову Ханагаки вверх. Манджиро наклонился, моментально сокращая расстояние между их лицами. — Потом, — выдохнул он, касаясь губами уголка чужих губ. — Сначала… Он не договорил. Вместо слов его губы накрыли рот омеги: жадно, голодно, как человек, который слишком долго был в пустыне и наконец добрался до воды. Пальцы вжались в затылок, не давая отстраниться. Другая рука обхватила поясницу, притягивая вплотную, так, чтобы не осталось ни миллиметра между ними. Пакет с дораяки выпал из ослабевших пальцев и с глухим стуком приземлился на землю. А Такемичи не сопротивлялся. Его руки обхватили шею, пальцы вцепились снова в ворот его куртки, и он отвечал: с той же жадностью, с той же тоской, с тем же отчаянием, которое копилось внутри целый месяц. Губы горели, дыхание сбивалось, и где-то на задворках сознания мелькала мысль, что они стоят посреди фестиваля, что вокруг люди и дети, не место и не время. Но потом Майки прикусил его нижнюю губу — легонько, почти нежно — и все мысли исчезли. Осталось только это. Только его пальцы в волосах, его дыхание на коже, его запах, такой близкий, такой родной, что у Такемичи защипало в глазах. Они оторвались друг от друга только тогда, когда воздух в лёгких закончился. Альфа упёрся лбом в лоб, тяжело дыша, благо их рост идеально позволял. Такемичи открыл рот, чтобы сказать то, что должен был сказать. Правильное, осторожное, ответственное. — Манджиро, ты же знаешь, что… Он не договорил. Потому что слова застряли в горле, стоило заглянуть в глаза альфе. Тёмные, глубокие, с расширенными зрачками, в которых горело что-то первобытное, неконтролируемое. Омега вдруг почувствовал себя маленьким, беззащитным, но не испуганно, а наоборот — желанно. В этом взгляде не было угрозы, в нём был голод. Голод, направленный именно на него, и от осознания этого по позвоночнику пробежала горячая волна. В ответ на этот взгляд внутри что-то дрогнуло, перевернулось, отозвалось теплом внизу живота, а сущность и вовсе замурлыкала. Она сворачивалась клубком, довольно щурилась, чувствуя роднуое, и Такемичи с трудом удержался от того, чтобы не прикрыть веки и не потянуться навстречу. Он тоже этого хотел. Не из желания успокоить альфу, не из жалости. А потому что сам соскучился. Сам изголодался по его запаху, по его рукам, по его близости. Сам не спал ночами, ворочаясь в пустой постели, и ловил призрачные отголоски дымно-лесного аромата на своей подушке, которые с каждым днём становились всё слабее, заставляя его сжимать зубы от бессилия. И сейчас, когда этот запах снова заполнил лёгкие, когда он стоял так близко, что можно было протянуть руку и коснуться, вся гордость, все обиды, все «правильно» и «неправильно» рассыпались в прах. — Давай не здесь? — сказал он, и голос его был тихим, чуть хриплым. Сано не нужны были другие слова. Он понял. Всегда понимал его без лишних фраз. Его пальцы сжали пальцы крепче, так крепко, что стало почти больно, но и сам омега не хотел, чтобы эта хватка ослабла ни на секунду. Костяшки хрустнули, ладони соприкоснулись влажным жаром, и Майки потянул его за собой, не оглядываясь, словно боялся, что если обернётся, то увидит сомнение, которого больше не было. — Рядом находится отель, где я живу, — ответил он быстро, сбивчиво, будто боялся, что омега передумает. — Давай туда? Это был не вопрос. Это была мольба, упакованная в форму предложения. Заставив почувствовать, как сердце сжалось от того, как сильно этот сильный человек нуждался в Такемичи. На что он кивнул. Они шли быстро, почти бегом, лавируя между людьми, не замечая ни взглядов, ни огней, ни звуков. Город шумел где-то на периферии, машины сигналили, кто-то говорил по телефону, но всё это было далёким, неважным. Существовали только они двое, их переплетённые пальцы и общая цель, которая манила впереди. Майки не отпускал его руку ни на секунду. Его ладонь была горячей, пальцы переплетены с пальцами Такемичи, и омега чувствовал, как бьётся пульс на запястье альфы: часто, неровно, в такт его собственному сердцу. Каждый шаг отдавался в груди глухим стуком, и омега ловил себя на мысли, что запомнит это мгновение… Они влетели в холл отеля, проскочили мимо портье, не глядя по сторонам. Майки нажал кнопку лифта раз, второй, третий… Пальцы дрожали, и Такемичи видел это, и от этого зрелища у него самого начинала кружиться голова. Альфа, который всегда был невозмутим, который умел держать себя в руках, сейчас рассыпался на части у него на глазах. И это было опьяняюще. Двери лифта открылись с тихим мелодичным звоном, они шагнули внутрь, и как только створки сомкнулись за их спинами, отрезая их от всего мира, Манджиро прижал к стене. От него пахло потом, ветром, дымным запахом дерева, которое появлялось только когда инстинкты брали верх над разумом. Губы коснулись виска омег: горячие, сухие, жадно скользнули по впадинке у виска, спустились к скуле, замерли у уголка губ, но не поцеловали. Только тяжелое дыхание обжигало кожу. — Не могу больше ждать, — голос его дрожал. В этой дрожи не было слабости. В ней было всё, что он не договаривал последние недели: отчаяние, голод, страх, что в последний момент что-то пойдёт не так. — Не надо, — ответил Мичи, и его руки уже сами скользили под куртку альфы. Ладони легли на напряжённые бока, ощущая, как под тканью футболки вздымаются рёбра, как часто и глубоко дышит. Ему хотелось притянуть его ближе, вжаться, вдохнуть так глубоко, чтобы забыть, как пахнет одиночество, но лифт уже пиликнул, двери открылись. Они вышли в коридор, и Майки снова взял его за руку, переплетая пальцы, сжимая так, что захрустели костяшки. Вёл за собой, быстро, почти бегом, пока не остановился у одной из дверей. Комната встретила их полумраком. Шторы были задёрнуты, только тонкая полоска уличного света пробивалась снизу, рисуя на полу бледную дорожку, похожую на лунную тропинку. Воздух был пропитан феромоном Майки: дымный лес, горьковатая древесина, что-то тёплое и глубокое, от чего у Такемичи закружилась голова. Казалось, сам воздух здесь имел вес, он обволакивал, оседал на коже, проникал в лёгкие и оставался там. Он замер на пороге, вдыхая этот аромат полной грудью. Грудная клетка расширилась, лёгкие наполнились до отказа, и на мгновение перед глазами потемнело от резкого, почти болезненного удовольствия. Так не хватало. Так остро, так болезненно не хватало этих нот, которые он знал наизусть, которые снились ему по ночам, которые он пытался воссоздать на своей подушке, в своей одежде, в своей пустой квартире, зарываясь лицом в вещи, которые Майки оставлял у него, пока запах не выветривался и не приходилось снова оставаться одному. Его тело отреагировало мгновенно. Кровь прилила к щекам, дыхание участилось, внутри всё сжалось, а потом разлилось тягучим, сладким жаром, который он не чувствовал пару недель. По позвоночнику пробежала дрожь, волоски на руках встали дыбом, и он вдруг осознал, что пахнет уже так, как пахнут только в момент истинного, безотказного желания, когда тело перестаёт подчиняться разуму и говорит само за себя. Ему хотелось взять все эти вещи: покрывало, подушки, футболку, брошенную на спинку стула, унести их, спрятать, построить гнездо и лежать в нём, вдыхая этот запах, пока он не пропитает каждую клеточку его тела, пока граница между «его» и «своим» не исчезнет навсегда. Майки закрыл дверь. Он стоял за спиной Ханагаки, не касаясь, но омега чувствовал его присутствие: жар тела, сбивчивое дыхание, напряжение, которое вибрировало в воздухе между ними. В комнате стало тесно, хотя она была достаточно просторной. — Мичи, — голос Майки был низким, сорванным. В нём слышалась хрипотца, словно он сдерживал себя из последних сил, и от этого голоса по спине Такемичи снова пробежала дрожь. — Повернись. Такемичи медленно развернулся, чувствуя, как под его ногами скрипит паркет, как каждая секунда растягивается в вечность, как сердце пропускает удары. Такемичи повернулся. И увидел перед собой человека, который смотрел на него так, будто тот был единственным источником света в этой комнате. Внутри возникло странное, почти головокружительное ощущение словно его мягко, но неотвратимо затягивало в тёплую, бархатную воронку, из которой совершенно не хотелось вырываться. Сердце билось тяжело и громко, каждый удар отдавался в ушах. Происходило что-то особенное, что-то глубокое и волнительное, от чего по коже разливался жар, а в груди одновременно становилось и сладко, и страшно. Он боялся ошибиться. Боялся, что поймёт всё неправильно, что примет желаемое за действительное. Манджиро был так мучительно близко… его жар, его запах, сама его тень, упавшая рядом, всё это ощущалось каждой клеткой, каждым нервным окончанием. Тянуло к нему с такой силой, что это причиняло боль. Физическую, почти осязаемую боль. И чем невыносимее становилось это притяжение, тем громче в голове шептал паника. Он не знал, что делать с этим комком в груди. Не умел читать инструкцию к чувству. Просто стоял, приросший к месту, и молчал, чувствуя, как внутри всё дрожит мелкими, противными толчками: смесь желания, нежности и животного ужаса перед тем, что это может быть всерьёз. Альфа обхватил его одной рукой за спину и резко, почти жадно притянул к себе, прижимая всем телом. Нос уткнулся прямо в лицо омеги, их дыхание смешались. Они смотрели друг на друга в упор. Глаза были мутными, затуманенными желанием. Омега слегка приоткрыл рот, повернул голову, и в следующее мгновение их губы встретились, сначала осторожно, почти трепетно, а потом сразу глубоко и страстно. Альфа ворвался языком в его рот, настойчиво, глубоко, проводя им по внутренней стороне зубов, по нёбу, словно хотел запомнить каждый миллиметр. Целовал так, будто боялся, что это в последний раз. Будто пытался выпить его до дна, вобрать в себя, спрятать где-то глубоко под рёбрами, чтобы никогда больше не отпускать. В каждом движении языка, в каждом нажиме губ читалась отчаянная, почти животная нежность: «ты мой, только мой, ничей больше». Омега тихо постанывал, подаваясь навстречу, и в ответ перекинул руку через его плечо, пальцы запутались в волосах на затылке, массируя кожу. Альфа закрыл глаза, дыхание стало тяжёлым, прерывистым, но он продолжал целовать его жадно, почти не отрываясь. Омега таял. Буквально как воск на свече, как снег на ладони. Внутри разливалось что-то тягучее, густое, сладкое, отчего кружилась голова и подкашивались колени. Он не знал, можно ли умереть от поцелуя, но в этот момент ему казалось, что он очень близок к этому. И Такемичи отвечал. Тем же напором, тем же отчаянным «не отпускай», вжимаясь в чужое тело так сильно, словно пытался стать его частью. Пальцы вцепились в широкие плечи, ногти почти оставляли следы, а губы сами нашли чужую нижнюю губу, прикусили, потянули на себя, заставляя альфу тихо зарычать от неожиданности и удовольствия. А потом резкий выдох, и горячий альфий язык скользнул по чужому подбородку, по острой линии челюсти, спускаясь всё ниже, туда, где под тонкой кожей бился быстрый, сильный пульс. Губы прижались к шее. Зубы захватили нежную, белоснежную кожу, втянули её в рот, создавая влажный, тягучий вакуум. Он оставлял следы, один за другим, медленно, упорно, ставил метки, которые никто не сможет стереть. Яркие, пёстрые… Омега выгнулся навстречу, издав низкий, гортанный звук, и его руки сами собой скользнули по чужой спине, сжимая позвонки, вжимая в себя ещё сильнее. Не давая себе опомниться, он резко подхватил его под мышки, легко, через плечо. Омега охнул то ли от неожиданности, и беспомощно повис, уткнувшись носом в чужую спину. Добравшись до огромной кровати, альфа бережно, но без промедления завалил его на мягкие простыни. Тело омеги утонуло в белоснежном белье, руки сами раскинулись в стороны, волосы разметались по подушке. Он смотрел снизу вверх расширенными зрачками, тяжело дыша, ещё не веря, что это происходит. Он навис сверху, опираясь на локти, чтобы не придавить своей тяжестью. Чёрные, бездонные глаза смотрели вниз, в глаза омеги, и в этом взгляде было всё: голод, нежность, страх потерять и безумное желание обладать. В полумраке комнаты зрачки казались бездонными, а в них отражалось что-то трепетное, почти благоговейное. Словно перед ним лежало не просто тело, а целый мир, который ему доверили на растерзание и на спасение. Оба дрожали от желания прижаться друг к другу каждой клеткой тела и больше никогда не размыкать объятий. Сердце Такемичи сжалось от нежности и тепла. Он медленно потянулся вверх, кончиками пальцев провёл по напряжённой скуле, затем по чёткой линии челюсти и наконец зарылся в мягкие тёмные волосы на затылке, перебирая их: медленно, успокаивающе, даря то, в чём альфа так отчаянно нуждался. Приподнял край его футболки и начал исследовать тело альфы холодными ладонями. Пальцы скользили по широким плечам, вжимаясь в горячие мышцы, по рельефным бицепсам, по крепким грудным мышцам, чувствуя, как под кожей бьётся чужое сердце. Ладони спускались ниже, к мягкому, горячему животу, который подрагивал от каждого прикосновения. Наконец рука остановилась на пряжке ремня, пальцы легли на холодный металл… Альфа смотрел на него сверху вниз. Глаза стали тёмными, почти чёрными, а в них горело что-то первобытное: смесь голода и обожания. Он не двигался. Позволял. Сгорал заживо от собственного терпения. И когда пальцы омеги дёрнули пряжку, альфа резко обхватил его одной рукой за талию, пальцы впились в поясницу, и одним мощным, не терпящим возражений движением перевернул, завалив омегу на себя. Тот охнул от неожиданности, от того, как сильно чужие руки сжали его бока. — Не так быстро, — прошептал он хрипло. — Тебя сначала нужно раздеть. Омега приподнялся на локтях, по-хозяйски усевших прямо на пах своего партнёра. С готовностью начиная выполнять эту просьбу: пальцы забегали по пуговицам, торопливо, почти нетерпеливо расстёгивая их одну за другой. Альфа помог ему, быстро, ловко расстёгивая нижние пуговицы рубашки и запуская горячие ладони под тонкую ткань. Пальцы коснулись разгорячённой кожи живота. Ханагаки вздрогнул, втянул воздух сквозь зубы, и его мышцы непроизвольно напряглись под этим прикосновением. Когда рубашка полностью распахнулась, обнажая бледную грудь, альфа медленно провёл пальцами по подтянутому торсу: от солнечного сплетения вверх, обводя выступающие рёбра, чувствуя, как под подушечками колотится чужое сердце. Затем пальцы скользнули выше, обвели хрупкие, острые ключицы, задержались на плечах, и аккуратно, не торопясь, стянул рубашку с его тела, отбрасывая её куда-то в сторону, где она бесшумно упала на пол. В ответ омега потянул футболку с альфы, пальцы вцепились в мягкую ткань, потянули вверх, оголяя сначала твёрдый, напряжённый живот, потом широкую грудную клетку. Он тоже отбросил футболку на пол туда же, где уже лежала его собственная рубашка. Манджиро снова вернулся к шее омеги: наклонился, горячее дыхание коснулось чувствительной кожи, и тот непроизвольно выгнулся, подставляясь. Губы прижались к тому месту, где пульс бился быстрее всего, и альфа начал оставлять один за другим яркие, влажные следы. Мичи тихо застонал, протяжно, пальцы сами вцепились в чужие волосы, притягивая голову альфы ближе, не давая отстраниться. Удивительно, но этот чокер: тонкая полоска чёрного бархата, плотно облегающая шею, совершенно не мешал оставлять метки. Наоборот. Каждый раз, когда губы касались кожи над бархатной лентой, а зубы втягивали нежную плоть чуть выше неё, альфа чувствовал, как внутри разгорается новый, ещё более жаркий огонь. Белоснежная кожа, обнажённая, без одежды, подсвечивалась мягким полумраком комнаты, и на этом белоснежном фоне чёрная бархатная полоска казалась особенно яркой. Она плотно облегала тонкую шею, подчёркивая хрупкость. А посередине, под адамовом яблоке, горел рубин. Камень мерцал в тусклом свете, ловя отблески от куда-то, и цвет его был почти таким же, как у засосов, которые альфа только что оставил на шее чуть выше и чуть ниже бархатной ленты. Те же глубокие, бордово-красные оттенки. То же наливное, живое сияние. Затем альфа спустился чуть ниже, обхватил его за плечи широкими горячими ладонями и провёл языком вдоль ключиц. Язык скользил по выступающим косточкам, задерживаясь в ложбинках, обводя каждую ямочку, каждую родинку. Омега тихо выгнулся вперёд, подаваясь навстречу, грудная клетка вздымалась всё чаще, дыхание сбилось, превратившись в короткие, рваные всхлипы. Майки добрался до правого соска, замер на секунду, а затем нежно прикусил его. Мягко, почти ласково, но достаточно, чтобы омега выгнулся и тихо всхлипнул. Язык тут же прошёлся по напряжённой ареоле, обводя её по кругу, медленно, со вкусом, ощущая, как крошечный бугорок твердеет под влажным прикосновением. Затем альфа двинулся дальше: губы скользнули по рёбрам, целуя каждый выступающий бугорок, каждый промежуток между ними, оставляя за собой дорожку из влажных, горячих следов. Язык проводил по косточкам, задерживаясь в ложбинках, зубы слегка покусывали кожу не больно, а так, чтобы остались розовые отпечатки, которые через пару минут превратятся в полноценные метки. Они снова оказались в первоначальной позиции: Манджиро нависал. Альфа опустился к мягкому, горячему животу. Он прижался губами к коже чуть ниже пупка, чувствуя, как под ним что-то трепещало, как живот втягивался и выпрямлялся, подставляясь, прося ещё. Он покусывал кожу, оставляя новые маленькие следы. Тщательно прошёлся по тонкой волосяной дорожке, ведущей вниз: от пупка к тому месту, где ткань джинсов уже натянулась, предательски выдавая чужое возбуждение. Дыхание обжигало кожу, и Мичи выгибался навстречу, не в силах оставаться неподвижным. Инстинкты внутри довольно урчали, сворачиваясь в тугой, горячий клубок где-то под рёбрами. Они требовали. Умоляли. Чтобы этот альфа — его альфа, только его, ничей больше, наконец заявил на него права. Чтобы оставил видимые доказательства: следы зубов на шее, засосы на ключицах, синяки от пальцев на бёдрах. Всё то, что будет напоминать ему самому, когда он останется один. Омега переставал чувствовать, где заканчивается его тело и начинается чужое. Границы стирались, как мокрый песок под волной. «Я» и «ты» превращались в одно долгое, тягучее «мы», которое пульсировало в такт сердец. Чужой жар проникал под кожу и растекался по венам, как вторая кровь, более горячая, более живая, заставляющая каждую клетку тела петь на одной ноте. Под тканью джинсов уже отчетливо проступал твёрдый стояк. Альфа торопливо расстегнул ремень, рывком открыл ширинку и стянул брюки вниз вместе с бельём. Он упёрся ладонями в колени возлюбленного и медленно, но настойчиво раздвинул ему ноги. Пальцы скользнули по внутренней стороне бёдер: по самой нежной, самой чувствительной коже, которая подрагивала от каждого прикосновения. Ноги Такемичи непроизвольно раздвинулись ещё шире, тело само просило, умоляло о большем. Альфа обхватил ладонью горячий и пульсирующий член. Он слегка сжал, чувствуя, как под кожей перекатываются тугие вены, затем медленно покрутил кистью, обводя большим пальцем головку по кругу. Член наливался ещё сильнее, становился горячее, толще, длиннее под его пальцами, омега застонал громко, откинув голову назад, и его бёдра непроизвольно дёрнулись вверх, насаживаясь на чужую ладонь. Затем наклонился ближе: его дыхание обожгло чувствительную головку. Язык медленно, дразняще обвёл головку по кругу, собирая солоноватую, чуть сладковатую влагу, которая уже выступила на самом кончике. Омега вцепился пальцами в чужие волосы, не то отталкивая, не то притягивая ближе, уже не понимая сам. А потом гонщик медленно взял член в рот. Сначала только головку. Губы плотно сомкнулись вокруг неё, язык продолжал обводить, ласково, нежно, посасывая, создавая лёгкий вакуум. Такемичи выгнулся дугой, из его груди вырвался долгий, протяжный сладкий стон. Опустился глубже резко, жадно, почти до самого горла. Член упёрся в нёбо, скользнул дальше, и омега закричал — негромко, скорее выдохнул этот крик, смешанный со стоном и всхлипом одновременно. Его пальцы вцепились в чужие волосы мёртвой хваткой, а бёдра начали двигаться сами… навстречу, навстречу, навстречу, задавая ритм, который становился всё быстрее, всё жёстче. Сущность омеги внутри него мурлыкала: тихо, довольно, по-кошачьи довольно. Этот пушистый, доверчивый зверёк совершенно не боялся огромного монстра, который заперт в клетке внутри альфы. Наоборот, он тянулся к нему, пытался подобраться как можно ближе, просунуть любопытную мордочку сквозь прутья, лизнуть чужую пасть. И на удивление, несмотря на всю непредсказуемость, на всю опасность, которой веяло от этой тёмной, огромной сущности, чудовище не рычало. Не скалилось. Не пыталось разорвать хрупкого зверька, который безрассудно лез к нему в логово. Оно замерло, затаило дыхание и… позволило. Впервые за долгое время. Позволило приблизиться. Позволило прижаться. Несколько сильных, глубоких толчков: Манджиро двигал головой в такт, заглатывая член почти полностью. Язык давил на нижнюю сторону, проводя по пульсирующей вене, губы обхватывали так плотно, что каждый миллиметр чувствовал жар и влажность. Этого хватило. Ровно нескольких толчков, чтобы омега сорвался в пропасть. Рот открылся в беззвучном крике, но звук пришёл на пару секунд позже: хриплый, рваный, почти болезненный стон, который вырвался откуда-то из самой глубины грудной клетки. И тут же горячие, густые струи хлынули в рот альфы, одна за другой, толчками, в такт судорожным сокращениям мышц. Альфа не отстранился, принял всё до последней капли, медленно и тщательно вылизывая член, пока тот не начал успокаиваться в его рту. Такемичи лежал на спине, раскинув руки в стороны, тяжело дыша. Кожа блестела от пота. Грудная клетка вздымалась и опускалась, и каждые несколько секунд по телу пробегала мелкая, остаточная дрожь — эхо только что пережитого оргазма. — Ляг на бок. Согни руку в локте и приподними чуть вверх, — хрипло попросил Манжиро. Омега пришёл в себя. Моргнул несколько раз, фокусируя растерянный взгляд на лице возлюбленном. Но всё же послушно повернулся на бок, согнул руку в локте и поднял её вверх, открывая подмышку, как ему и сказали. Кожа там была гладкой, горячей и слегка влажной. Альфа придвинулся ближе. Твёрдый, горячий член лёг точно между рукой и туловищем: в тесное, тёплое пространство. Омега тихо выдохнул, когда почувствовал и понял, что творил с ним Манджиро Сано. Кожа подмышки оказалась невероятно чувствительной: каждое, даже самое лёгкое прикосновение отдавалось электрическим разрядом по всему телу. Альфа начал медленно двигать бёдрами: сначала плавно, почти невесомо, давая омеге привыкнуть к этому новому, странному ощущению. Член скользил вперёд-назад между рукой и рёбрами… тесно, жарко и влажно. Кожа подмышки моментально увлажнилась ещё сильнее, смешивая пот с предэякулятом, который уже выступил на головке, создавая идеальную, скользкую дорожку. Каждый толчок заставлял головку тереться о нежную, чувствительную кожу, оставляя на ней блестящий, влажный след, который тут же начинал покалывать от переизбытка ощущений. Такемичи инстинктивно сильнее прижал руку к телу: локтевой сустав плотнее прижался к боку, мышцы напряглись, создавая ещё более тесное, обволакивающее кольцо вокруг чужого члена. Он чувствовал, как тот пульсирует в этом тесном плену, как набухают вены, как каждое движение заставляет головку упираться то в рёбра, то скользить обратно, к самой чувствительной коже подмышки. — Блять… — выдохнул альфа, сорвался на хриплый, низкий шёпот, пропитанный таким откровенным, неприкрытым наслаждением, что у омеги внутри всё сжалось. — Как же там горячо… Ты даже не представляешь… Он ускорил движения. Теперь уже не медленно, а настойчиво, почти жадно, с каждым толчком вколачивая член в тесное пространство между чужой рукой и телом. Движения стали ритмичными, глубокими, грубыми, но не болезненными, нет… Член скользил всё быстрее, шлёпая о влажную кожу, издавая влажные, непристойные звуки, от которых у омеги краснели уши и темнело в глазах. Влажное чавканье смешивалось со сбитым дыханием альфы, с низкими, гортанными стонами, которые он даже не пытался сдерживать. Каждый толчок сопровождался тихим, мокрым причмокиванием, когда головка отрывалась от кожи и снова вдавливалась в неё, оставляя очередной блестящий след. — Сильнее… — выдохнул омега дрожащим, срывающимся голосом. Слова вылетали с трудом. Дыхания не хватало, в горле пересохло, а каждое движение альфы отдавалось где-то глубоко внутри, заставляя мысли путаться. — Пожалуйста… не останавливайся… Что же с ним творили…? Альфа зарычал и усилил темп. Кожа подмышкой омеги давно стала скользкой: обильный предэякулят смешался с потом, создавая идеальную смазку, и теперь член альфы скользил легко, почти беспрепятственно, но от этого становилось только чувствительнее. Каждое движение головки отдавалось электрическим разрядом по всему телу омеги, заставляя его пальцы вцепляться в простыню, а губы прикусывать собственную ладонь, чтобы не закричать на весь отель. — Сейчас… — выдохнул альфа хрипло, и голос его сорвался на полувсхлипе-полустоне. — Я сейчас… кончу… Альфа издал низкий, протяжный стон, он поднимался откуда-то из самой глубины грудной клетки, разрывая горло, вырываясь наружу вместе с последним выдохом. Резко вжался вперёд, так сильно, что омегу толкнуло вперёд, и замер. Тело альфы напряглось, а затем горячая, густая струя выплеснулась между рукой и телом. Сперма залила кожу. Она стекала по рёбрам омеги, по боку, затекала в ложбинку между рукой и грудью, капала на простыни тёплыми, тягучими каплями. Альфа продолжал двигаться — уже мелкими, короткими толчками, выдавливая из себя всё до последней капли, до тех пор, пока член не начал пульсировать впустую, сокращаясь в такт уходящим волнам удовольствия. Омега тоже дрожал. Его собственный член пульсировал, от подобных действий возлюбленного. Горячая сперма альфы стекала по его телу, и это ощущение оказалось настолько сильным, что он не выдержал. Тело напряглось, спина выгнулась, и оргазм накрыл его — резкий, глубокий, почти болезненный. Член дёрнулся несколько раз, и густые струи спермы выплеснулись на его собственный живот и грудь. Он застонал тихо, протяжно, всем телом содрогаясь, пока волны удовольствия прокатывались одна за другой. Первым пришёл в себя альфа. Сознание возвращалось медленно, сквозь ватную истому и тяжёлую, приятную усталость, разлившуюся по всему телу. Он моргнул несколько раз, и опустил взгляд на омегу, который всё ещё лежал, прижавшись к нему спиной, расслабленный, обессиленный, с закрытыми глазами и едва заметной, блаженной улыбкой на припухших губах. И как подобает любимому парню вымыл тёплым полотенцем сладко заснувшего Такемичи. Тишина в комнате была мягкой, уютной, нарушаемой только мерным дыханием двоих и редкими звуками города за окном. Простыни сбились в комок у их ног, воздух всё ещё был густым от смешанных запахов, а кожа хранила память о каждом прикосновении. Такемичи лежал на груди у Майки, уткнувшись носом в изгиб его шеи, и чувствовал, как пальцы альфы лениво перебирали его волосы, время от времени задерживаясь на затылке, поглаживая, успокаивая. — Майки-кун, — начал он осторожно, приподнимая голову, чтобы видеть лицо альфы. — Может, всё же согласишься на терапию вдвоём? Мы уже с тобой успешно нарушаем то, что тебе доктор назначил, — голос его звучал как можно более мягко, одновременно и настойчиво. Пальцы на секунду замерли в его волосах. Альфа вздохнул, рука снова начала движение, но теперь медленнее, задумчивее. Взгляд был устремлён в потолок. — Я просто хочу быть с тобой, — сказал он, и в этой простоте прозвучало так много, что сжалось сердце. Говорил о том глухом, липком ужасе, который поселился в груди после того, как всё пошло не так. Боялся не темноты и не одиночества — он боялся самого себя. Боялся, что его состояние, внезапные приступы или срывы могут напугать или оттолкнуть омегу и хотел сохранить то хрупкое равновесие, которое они только начали восстанавливать. — Значит, мы с тобой поедем к доктору вместе, — твёрдо сказал омега, приподнимаясь на локте и заглядывая ему в глаза. В его тоне не было и тени сомнения. Уже принял это решение для себя и теперь просто озвучивал его, как факт. — Нет, — ответ Майки был резче, чем он, вероятно, хотел. Тут же отвел взгляд, и в этом жесте было что-то детское, почти виноватое. Его челюсть напряглась, желваки заходили под тонкой кожей, скулы заострились, делая его лицо почти болезненно острым. Омега видел, как внутри него снова закипает та глухая, упрямая борьба с самим собой. Знакомая до боли борьба: между желанием уступить, довериться, и тем диким, животным страхом, который шептал: «Не подпускай. Защити себя. Защити его». — Ну что значит «нет»?! — голос сорвался на полтона выше. Он сел на кровати, чувствуя, как внутри закипает раздражение, смешанное с отчаянием. Сано тоже сел, провёл рукой по волосам, взъерошивая их в привычном жесте, который выдавал его раздражение. Он молчал несколько секунд, собираясь с мыслями, и Мичи терпеливо ждал, заставляя своё сердце менее болезненно биться. — Я сегодня всё равно сильно сдерживался. И… — он поднял руку и кончиками пальцев осторожно коснулся засоса у омеги на шее. Прикосновение было невесомым, и в этом жесте было столько боли, столько страха, столько всего того, что не умел выражать словами. Пальцы слегка дрожали, обводя фиолетовый след на коже, словно одновременно и гордился им, и боялся того, что он означает. — Не нравится, что у меня засос на шее? — спросил Такемичи, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. Получилось не совсем. В конце фразы проскользнула едва заметная хрипотца, предательская дрожь, которую не успел спрятать. — Нравится, — Майки поднял на него глаза, и в них действительно горел тот самый огонь, который Такемичи видел несколько часов назад. Ему это определённо нравилось. Но — и это «но» повисло в воздухе тяжёлым камнем. — Но... — Травма должна быть у меня после того раза, а не у тебя, — недовольно пробурчал омега, отворачиваясь. В его голосе слышалась горечь, смешанная с обидой. Всё ещё помнил тот день, когда всё пошло не так. Помнил, как Манджиро смотрел на него после: с ужасом, с чувством вины, которое пожирало его изнутри. И сколько бы ни повторял, что это был несчастный случай, что он не винит его, что всё уже прошло, альфа продолжал носить это в себе, как камень на шее. — Тогда пойду собираться. Перевозбуждённый мужчина резко поднялся с кровати. Прохладный воздух комнаты касался нагретой кожи, от чего тот вздрогнул и принялся искать разбросанную одежду… Джинсы нашлись у кровати, футболка на спинке стула, куда она улетела в порыве страсти. Он одевался быстро, нервно, пальцы путались в ткани, злясь на себя за то, что не мог скрыть эту дрожь. Омежка был немножко обижен на альфу. Бесило, что никак не мог повлиять на упёртого Сано. Тот всё вбил себе в голову, что принёс ему боль во время того секса. И сколько бы раз ни повторял: «Я не боюсь тебя», «Я не считаю тебя чудовищем», «Это была случайность», «Ты не виноват», — альфа продолжал стоять на своём, отгораживаясь невидимой стеной, пытаясь защитить от самого себя. И как же ему донести всё же? Как пробить эту броню, которую Майки выстроил вокруг своей вины? Этот вопрос сверлил мозг, не давая покоя, пока Ханагаки натягивал джинсы, застёгивал пуговицы, поправлял ремень, всё на автомате, не глядя, потому что мысли были совсем в другом месте. Как заставить его поверить, что они могут пройти через это вместе, не сходя с ума поодиночке? Такемичи перебирал в голове слова, которые уже говорил сотню раз, но все они разбивались о невидимую стену. Взгляд непроизвольно упал на футболку. Майки оставил её на кресле у окна: обычная, ничем непримечательная чёрная майка... Но она всё ещё хранила его запах: дымный лес, терпкая древесина, та особая теплота, которая сворачивалась клубком в груди и заставляла сердце биться чаще. Запах, от которого кружилась голова. Запах, который он вдыхал каждую ночь, лёжа на своей подушке, пытаясь удержать его, пока тот не выветривался окончательно. — Это я у тебя забираю, — сказал он, подхватывая футболку и складывая её с показной деловитостью. — Раз не хочешь быть рядом. Майки тем временем тоже решил одеться для приличия: натянул штаны, но даже не стал застёгивать их, замер с расстёгнутой ширинкой, наблюдая за любимым. Его взгляд скользнул по скомканной в руках футболке, по упрямо поджатым губам, и в уголках его губ начала зарождаться улыбка: та самая, знакомая, которая всегда появлялась, когда Мичи начинал злиться. — Когда обижен, становишься таким милым, — протянул альфа, и в его голосе зазвучали тёплые, ласковые нотки. — Как злой хомячок, который хочет откусить палец. Он опёрся плечом о косяк, скрестив руки на груди, и в его позе было столько расслабленного довольства, что Ханагаки захотелось запустить в него чем-нибудь тяжёлым. — Я тебе хомячок что ли?! — возмутился он, разворачиваясь к нему с горящими щеками и мокрыми глазами. В одной руке он всё ещё сжимал «украденную» футболку, второй упёрся в бок, и вся его фигура излучала такое праведное негодование, что это выглядело одновременно и грозно, и уморительно. На это альфа улыбнулся. Широко, открыто, той самой улыбкой, которую Такемичи видел так редко в последнее время, и от которой у самого омеги что-то переворачивалось в груди. В этой улыбке не было ни тени той тьмы, что терзала Майки последние месяцы. Только свет, только тепло, только искренняя, почти детская радость от того, что они здесь, что они рядом… — Мне действительно сейчас стало легче, — сказал гонщик, и в его голосе не было привычной хриплой надломленности. — М? — Такемичи замер, он не мог устоять против этой улыбки, как бы ни старался. — Ты можешь подавлять мою внутреннюю сущность, — пояснил Сано. Он не говорил громких фраз, не клялся в вечной любви. Майки вообще никогда не был многословным, его чувства всегда читались в жестах, в молчании, в том, как он смотрел… Но эти слова значили больше, чем любые пафосные обещания. Его чувство было настолько острым и ненормальным, что пугало его самого. Он видел все изъяны, всю темноту, все то, за что стоило бы возненавидеть, — но его тяга от этого только росла, словно назло здравому смыслу. Это уже не походило на обычную привязанность: здесь пахло безумием, здесь полыхал пожар, пожирающий остатки личности. Ему хотелось не просто быть рядом, а исчезнуть в другом, вплести свои мысли в чужие вены, перестать существовать отдельно. Этот человек стал для него недосягаемым ориентиром, к которому он тянулся, задыхаясь. Он — его личный наркотик… — Но терапию со мной не хочешь проходить! — снова упрямо повторил омега, пытаясь сделать ещё одну попытку, чтобы вразумить своего парня. Голос его звучал настойчиво, но в нём уже не было прежней резкости. Смотрел на Майки в упор, не отводя глаз, словно пытался взглядом прожечь эту невидимую броню, которую альфа выстроил вокруг своей уязвимости. Внутри у него всё кипело: обида, любовь, и то самое «я не сдамся», которое уже стало его личным девизом когда-то давно. Майки замолчал. Его взгляд стал серьёзнее, улыбка медленно сошла с лица. Он смотрел куда-то в сторону. Не на Такемичи, не в окно, а куда-то в пустоту — на разбросанные простыни, на смятые подушки, на всё ещё хранящий тепло их тел беспорядок. Омега чувствовал, как в груди разрастается тяжёлый, горячий ком. Снова. Снова, снова пытается огородиться, найти причину отказать в просьбе своего возлюбленного. Каждый раз одно и то же. Омега закусил губу, чувствуя, как внутри поднимается волна отчаяния, смешанного с нежностью. Ему хотелось закричать, хотелось трясти его за плечи, хотелось сказать: «Да что с тобой не так?! Почему ты не даёшь мне помочь?!» — но он молчал. Потому что знал: криком здесь не поможешь. — Дай мне ещё немного времени поразмыслить насчёт этого, — наконец ответил собеседник напротив, который только что избегал трусливо голубой синевы глаз. Ханагаки всегда умел читать своего альфу: по мельчайшим жестам, по дыханию, по тому, как менялся его запах. Сейчас Майки пах тревожно: горьковато, терпко, с нотками чего-то кислого, почти металлического. Так пахнет зверь, который забился в угол и не знает, нападут на него или протянут руку. Но под этой горечью омега чувствовал другое… тонкую, едва уловимую сладость надежды, которую отчаянно пытался подавить, но не мог. — Такемучи, потом позвони, как доедешь, — сказал альфа, меняя тему. — А, я пешочком пройдусь, — ответил язвительно мужчина, натягивая куртку и застёгивая молнию. — Хочу голову развеять. Он сказал это намеренно. Альфа недовольно фыркнул. Этот звук был таким знакомым, таким родным: раздражённый, собственнический, тот самый, который появлялся у Манджиро, когда что-то шло не по его плану или когда он чувствовал, что омега делает что-то рискованное. В этом фырканье было столько всего: и «ты серьёзно?», и «я не отпускаю тебя одного», и «какого чёрта», и — под всем этим: «я волнуюсь, идиот, как ты не понимаешь». От этого звука внутри у Такемичи всё разливалось теплом, несмотря на напускную обиду и холодную язвительность. — Так не хочу, чтобы ты уходил, — сказал он, и в его голосе была такая грусть, такая неприкрытая тоска. Омега не выдержал. Он обнял его. Крепко, по-настоящему, прижимаясь всем телом, вкладывая в это объятие всё, что не смог сказать словами: любовь, обиду, страх, надежду, и тупую, изматывающую усталость от бесконечного хождения по кругу. Он чувствовал, как руки альфы тут же смыкаются на его спине: не медленно, не осторожно, а жадно, почти отчаянно. Пальцы впились в ткань куртки, притягивая ближе, сильнее, до хруста в рёбрах, и Такемичи не возражал — пусть, пусть мнёт, пусть сжимает, лишь бы не отпускал. Майки уткнулся носом в его макушку, и омега почувствовал, как дрожат его губы, касаясь волос. Горячее дыхание обожгло кожу, смешанное с запахом дымным, лесным, таким родным, от которого всегда кружилась голова. Сейчас в этом запахе не было ни горечи, ни страха — только чистая, обнажённая тоска. Они стояли так посреди комнаты, среди разбросанной одежды и сбитых простыней, и это объятие говорило больше, чем любые слова. Где-то за окном шумел город: машины, голоса разных людей, но здесь, в этом маленьком пространстве, существовали только они двое. Только стук двух сердец, которые отчаянно бились в унисон. Только тепло чужих рук, которое не могло заменить ни одно одеяло в мире. — Тогда быстрее решайся на то, чтобы мы начали вместе проходить терапию, — сказал Ханагаки. — Я устал быть без тебя. Уныние, хандра, серая меланхолия… всё это стягивало горло удавкой привычки. От этого осознания временами подкатывала тошнота, но тоска была до одури родной и предсказуемой гораздо безопаснее, чем любой другой всплеск эмоций. Всё остальное было слишком сложным, запутанным, пугающим. Гораздо легче оказалось истязать себя, а больному уму с пугающей лёгкостью соскальзывать в трясину безвыходных мыслей, где всё уже знакомо до отвращения. Всегда можно попытаться быть улыбчивым. Можно попытаться увидеть что-то хорошее. Можно действительно что-то заметить какой-то луч, какой-то просвет. Можно попробовать изменить свою жизнь, своё мышление, свои взгляды. Но любить по-другому — нельзя. Любовь не слушается приказов, не подчиняется усилиям воли. Она либо есть: такая, гнилая, больная, единственная, либо её и нет вовсе. Он привык, что любовь — это боль. Привык, что утро начинается с тяжести в груди, а заканчивается пустотой. Он посмотрел на любимого человека, и впервые за много лет подумал: «мне тепло». И это маленькое «тепло» оказалось сильнее всей его многолетней привычки к боли. Оказывается, можно любить тяжело, можно любить с надрывом, можно врастать друг в друга до хруста в суставах, а потом однажды проснуться и понять, что дышать стало легче. Не потому, что исчезла тоска. А потому, что кто-то дышит рядом, и этого вдруг становится достаточно, чтобы не хотеть тонуть. Они стояли так близко, что воздух между ними стал тягучим, как мёд.Каждое движение, каждый вздох… всё замедлилось, растянулось, превратилось в бесконечность. Омега чувствовал тепло его дыхания на своей коже, сначала на щеке, потом на уголке губ. Это дыхание было прерывистым, чуть неровным, и каждый выдох обжигал, оставлял невидимый след. Внутри всё сжалось в тугой комок ожидания, и этот комок рос с каждой секундой, с каждым едва уловимым движением альфы, который всё ещё не решался сделать последний шаг. Сердце на мгновение замерло… так сильно, что Такемичи испугался, не остановилось ли оно вовсе. А потом ударило с такой силой, что стало трудно стоять на ногах. Кровь прилила к вискам, к щекам, к кончикам пальцев, и он почувствовал, как тело наливается жаром, как каждый нерв, каждая клетка напряжены в ожидании. Где-то на периферии сознания он слышал собственное дыхание, слишком частое, слишком громкое в этой тишине. А потом — короткое, почти неслышное «можно?», сказанное одними глазами. Майки не произнёс ни звука. Ему не нужно было. В его взгляде, в том, как расширились зрачки, как дрогнули ресницы, как напряглись пальцы, лежащие на плечах омеги, читалось всё: и вопрос, и мольба, и надежда, и страх услышать «нет». Такемичи смотрел в эти глаза: тёмные, глубокие, бездонные и чувствовал, как внутри разливается что-то огромное, тёплое, почти болезненное. Он не мог отказать. Он никогда не мог отказать этому взгляду. Вместо ответа он чуть качнулся вперёд, сокращая последние миллиметры, и закрыл глаза. Когда их губы встретились, мир перестал существовать. Не стало мыслей, тревог, сомнений… ничего, кроме этого мгновения, этого прикосновения, от которого всё внутри переворачивалось и замирало. Сначала вскользь, пробуя, спрашивая, губы скользнули по губам почти невесомо, словно Майки всё ещё боялся, что Такемичи отстранится, передумает, исчезнет. Это была проба, робкая, почти детская в своей осторожности. Словно не было пару минут назад их близости. Потом глубже, увереннее, когда один из них выдохнул. Шумно, с облегчением и расслабился, позволяя себе утонуть. Омега не понял, кто сделал первый шаг, может быть, они оба одновременно, но напряжение, которое держало их последние минуты, вдруг отпустило. Губы прижались плотнее. По спине побежали мурашки: от шеи, вдоль позвоночника, до самого копчика, и омега почувствовал, как волосы на руках встают дыбом. Голова закружилась, и он, сам того не замечая, потянулся к альфе, ища опору, хватаясь за его плечи, за ворот рубашки, за что угодно, лишь бы не упасть в этом головокружительном водовороте. Пальцы альфы перебирали пряди с такой нежностью, что хотелось плакать. Они запутались в волосах, гладили, массировали кожу головы, и от каждого прикосновения по телу разливалась новая волна тепла. Мичи почувствовал, как его собственная рука поднимается к затылку альфы, пальцы сжимают тёмные волосы, притягивая ближе, хотя ближе уже было некуда. Губы были мягкими, тёплыми, чуть солоноватыми от слёз, от чьих? они не знали. Может быть, своих. Может быть, Такемичи. А может быть, они плакали оба, не замечая этого, не чувствуя ничего, кроме друг друга. Вкус соли смешивался с чем-то сладким, родным… Сано чуть отстранился, на миллиметр, не больше, и их губы разомкнулись с тихим, влажным звуком.  Для Такемичи любовь всегда измерялась не тем, что он получал, а тем, что был готов отдать. Жертвенность, самоотречение, бесконечное терпение и умение прощать… вот что, как ему казалось, делало его достойным. Не требовать, не просить, значит стать «хорошим». «Идеальным».Только теперь, спустя годы, когда детская наивность облезла, как старая краска со стен, он начал прозревать. Не просить ничего взамен — это ведь не святость. Это трусость. Это удобная маска, за которой прячется страх быть отвергнутым. Не требовать любви, значит не давать партнёру шанса тебя полюбить по-настоящему. Он думал, что становится лучше, а на самом деле просто исчезал. Стирал себя. И это было жестоко. Но не к партнёру — к самому себе. Дверь за ним закрылась с тихим щелчком. В номере повисла тишина. На улице уже была осень. Было холодновато. Омега вышел из отеля, и первый порыв ветра ударил в лицо: с запахом приближающихся дождей. Он заставил его поёжиться и натянуть воротник куртки выше, пряча шею с ещё горящими засосами от холодного воздуха. Метки горели, приятно, напоминая о том, что случилось в номере. Напоминая о пальцах, которые их оставили, о губах, которые прижимались к коже, о шепоте, от которого кровь закипала. Такемичи машинально коснулся воротника, проверяя, закрыты ли следы, и поймал себя на том, что ему совсем не хочется их прятать. Пусть видят. Пусть знают. Он — Манджиро Сано. И пусть об этом никто не догадывался. Листья шуршали под ногами: жёлтые, красные, коричневые, мокрые от вчерашнего дождя. Они срывались с веток, кружились в воздухе и падали на асфальт, устилая дорогу пёстрым ковром… В огромном кармане куртки ютилась аккуратно сложенная футболка в полиэтиленовом пакете, чтобы феромоны точно не выветрились.Своровать одежду у парня увенчалось успехом!

***

Он почти не замечал дороги, ноги несли его сами, поворачивали на знакомых перекрёстках, обходили лужи, но сознание было где-то далеко. В номере отеля. В объятиях любимого человека. Щёки вспыхивали, в животе разливалось тепло, и он ускорял шаг, будто это могло помочь отогнать навязчивые образы. Губы сами собой растягивались в глупую улыбку, и он тут же одёргивал себя, оглядываясь по сторонам, не смотрит ли кто? Но прохожие были заняты собой, и никто не обращал внимания на парня, который шёл по улице и улыбался непонятно чему. Но следом за теплом пришла тревога. Самое главное: как заставить Майки-куна поменять решение? Как пробить эту стену, которую он выстроил вокруг своей вины и страха? Что нужно сделать, чтобы он наконец согласился на терапию вместе, перестал отгораживаться, перестал думать, что защищает его, отдаляясь? Перебирал в голове варианты, но каждый казался или слишком глупым. Уговоры не работали. Ультиматумы могли напугать, а в случае Сано — разозлить. В этот момент омега вышел на дорогу, не глядя, не останавливаясь, погружённый в свои мысли. Краем сознания он услышал резкий сигнал, но не успел среагировать. А потом чья-то сильная рука схватила его за плечо и рванула назад, так резко, что он едва не потерял равновесие. Мир качнулся, и первое, что Мичи увидел, как машина пронеслась перед ним в каких-то сантиметрах от его носа. Визг тормозов, чей-то возмущённый крик, запах выхлопных газов, всё смешалось в одно мгновение. — А? — выдохнул он, не сразу понимая, что только что произошло. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, часто и панически. — Эй, ты вообще за дорогой смотришь? — голос был звонким, с нотками возмущения и облегчения одновременно. — Красный же! Ханагаки повернулся и увидел человека. И первое, что он подумал — где-то он его уже видел. Лицо было смутно знакомым, но мысль ускользала, пряталась где-то в закоулках памяти, не желая оформляться во что-то конкретное. Перед ним стоял мужчина лет тридцати - тридцати пяти, с яркой, почти вызывающей внешностью, которая притягивала взгляды и заставляла прохожих оборачиваться. В нём было что-то такое, от чего невозможно было отвести глаз, не только красота, но и та особая, магнетическая энергия, которая бывает у людей, привыкших находиться в центре внимания. Его волосы двух цветов: фиолетовый и блонд, завязаны в хвост, и эта необычная цветовая гамма смотрелась удивительно гармонично. По одной свободной пряди каждого цвета на каждой стороне лица обрамляли его высокий лоб, мягко покачиваясь при каждом движении, добавляя его облику некую небрежную элегантность. Пряди были длинными, почти до подбородка, и иногда, когда дул ветер, они взлетали вверх. Цвет глаз был глубоким, насыщенным, с лёгким фиолетовым отливом, который менялся в зависимости от освещения. И палочка от данго между сжатых губ, которую он лениво покусывал, не собираясь её вынимать, что придавало ему измученный и расслабленный вид одновременно. Казалось, он только что вышел из тёплой постели или провёл ночь за работой, но при этом выглядел настолько органично, что трудно было представить его иным. А ресницы особенно длинные, густые, чёрные. Они были такими, что любая девушка позавидовала бы, но на мужском лице они смотрелись не женственно, а скорее экзотично, придавая взгляду глубину и выразительность. Эти ресницы контрастировали с тёмно-фиолетовыми глазами, делая их ещё более яркими. А в мочке левого уха виднелась красная серьга-капля — кроваво-алая, яркая. Его глаза смотрели с любопытством и какой-то хитринкой, от которой хотелось напрячься. В этом взгляде не было ничего злого или угрожающего, скорее оценивающего, изучающего, как у кошки, которая смотрит на новую игрушку и решает, стоит ли с ней играть или лучше пройти мимо. — Эмм, спасибо, — выдавил из себя Такемичи, чувствуя, как щёки всё ещё горят от испуга. Он бросил взгляд на светофор, что загорелся зелёным, и, не дожидаясь ответа, шагнул на переход, почти побежал, чтобы поскорее оказаться на другой стороне. — «Чёрт, в меня тут что, чуть машина не влетела? Что за фигня?» — мысли заметались, путались, и он злился на себя за то, что отвлёкся, за то, что чуть не попал под колёса, за то, что вообще вышел из отеля, оставив Майки одного. Каков идиот. Как можно было не посмотреть по сторонам? Как можно было так уйти в свои переживания, что забыл об элементарной безопасности? — Эээй, ээээй! — голос догонял его сзади, настойчивый, почти весёлый. Омега всё шёл, делая вид, что не слышит. Может, отстанет? Может, показалось? Но шаги за спиной не отдалялись, а наоборот, становились ближе... А тот человек шёл за ним, не отставая. — Парнишка, — вдруг рука легла на плечо. — Э? — только и смог выдавить Мичи, моргая. Почему он за ним увязался? Мысли заметались в панике. Неужели какой-то маньяк? Пристаёт к прохожим на улице…? Он так близко подошёл. Почти вплотную. Омега ощутил едва заметный феромон: нотками пряностей, чего-то крепкого, словно алкоголь, возможно, и хмель, ударил в нос, заставив Такемичи зажмуриться на секунду. Запах был резким, терпким, настойчивым, как у альф, которые привыкли доминировать, привыкли, чтобы их замечали. Ничего общего с дымно-лесным ароматом Майки, к которому он так привык. И это было неприятно. До мурашек, до лёгкой тошноты, до желания отодвинуться как можно дальше, вдохнуть свежего воздуха, свободного от этого навязчивого, давящего феромона. — Мне неприятно, — твёрдо сказал Такемичи, выпрямляясь и глядя ему прямо в глаза. — Отойдите, пожалуйста. — Извини-извини~ — мужчина отступил на шаг, подняв руки в примирительном жесте, но улыбка не исчезла с его лица. — Просто хотел убедиться, что это точно он. — Кто он? — настороженно спросил Такемичи, чувствуя, как внутри закрадывается нехорошее предчувствие. И тут омега понял. Он же был у Майки-куна. В номере. Они лежали в постели, пахли друг другом, переплелись так, что их запахи смешались в один. А потом он оделся, сунул в карман футболку, и теперь от него, наверное, несёт этим дымно-лесным феромоном за версту. И этот человек, скорей всего альфа — учуял. Конечно учуял. Он сглотнул, стараясь не выдать паники. Пальцы сами собой сжались в кулаки в карманах куртки. — Ах, их запахи так похожи, — мужчина мечтательно закатил глаза, прижав руку к груди. — Но у моего любимого мне больше нравится, конечно же. — Любимого? — переспросил омега, хмурясь. — Запахи похожи? — добавил он тихо, почти пробубнил себе под нос, переваривая услышанное. Что это значит? На кого он похож? О чём вообще речь? Не нравился этот человек. Всё в нём: от навязчивой улыбки до чужого запаха вызывало желание уйти, исчезнуть, не вступать в диалог, который мог завести неизвестно куда. Хотелось уйти уже поскорее, но ноги не слушались, приклеенные к асфальту любопытством и тревогой. — Ах, он так рад будет, что у Манджиро появилась пассия! — продолжал мужчина, и его голос звенел каким-то почти искренним восторгом. — Пошёл по его пути даже! Такемичи не мог понять, про кого он говорит. По чьему пути пошёл? Какого ещё пути? Слова крутились в голове, не складываясь в понятную картину, и это раздражало. — Вы что имеете в виду? — настороженно спросил он, прищурившись. — Встречаться с бетой, — мужчина пожал плечами, будто это было очевидно. — Ну ты не переживай. Я с его старшим братишкой также в отношениях, хоть мы и оба альфы. Такемичи почувствовал, как к горлу подкатывает ком, как щиплет в носу, как предательски теплеют глаза. Он сжал челюсть так сильно, что заныли зубы, и заставил себя не опускать взгляд, не показывать, как сильно его задели эти слова. Это было неприятно… обидно… Он не бета. Он омега. И каждый раз, когда его называли не тем, кто он есть. — Хотя телосложением ты похож на омегу, — добавил мужчина, окидывая его задумчивым взглядом, — но запаха нет. Запаха нет. Такемичи опустил глаза, чувствуя, как внутри всё сжимается от горечи. Не стал ничего говорить. Просто развернулся и пошёл. Не хотел продолжать этот разговор. — Я тебя обидел? — голос догнал его сзади, уже не такой весёлый, скорее виноватый. — Ну извини, мне не хочется с тобой быть в плохих отношениях. Все могут встречаться с кем хотят. Его братишка точно одобрит вас. Такемичи остановился. — Мне у Шиничиро ещё и спрашивать надо, можно ли встречаться с Майки?! — выпалил он, голос его прозвучал недовольно. — Ах! — незнакомец расплылся в улыбке, и глаза его засветились неподдельным интересом. — Так ты ещё и знаешь его имя! — Мы вообще-то с ним знакомы, — буркнул Мичи, скрещивая руки на груди. — Ну не горячись ты. В семье Сано до безумия любят Манджиро, поэтому мне, конечно же, интересно, кого он выбрал в партнёры, когда столько лет не мог никого найти. Такемичи почувствовал, как внутри что-то ёкнуло, перевернулось, а потом разлилось приятным теплом, откуда-то из солнечного сплетения, к кончикам пальцев, к щекам, которые вдруг стали горячими, несмотря на холодный осенний ветер. Это было похоже на глоток горячего чая в промозглый день. Манджиро Сано хоть и делил постель со многими людьми, но сердце всегда открывал лишь одному. — А почему вы думаете, что мы с ним встречаемся? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно, хотя внутри всё трепетало. — Ну ты же мне сам сказал, — мужчина усмехнулся, — да и тем более. — Он кивнул на шею Такемичи, указывая на чокер. — От тебя также несёт ароматом дыма, только лесного. А ещё и засос на шее. Вы недавно переспали? На что он смутился, кровь прилила к щекам, к ушам, как всё лицо залилось краской. Машинально прижал руку к чокеру, прикрывая засосы, и опустил взгляд. Проклятая наблюдательность этого человека. — Ладно, больше не буду тебя доставать, — мужчина наконец убрал руки в карманы и отступил ещё на шаг, давая пространство. — Скажешь своё имя? — Нет, — ответил омега, поднимая голову и глядя ему прямо в глаза. — Вот и спрашивайте у Шиничиро. — Ну ладненько~ — голос снова зазвенел весельем. — Всё равно Манджиро тебя приведёт как-нибудь на застолье семейное, там и пересечёмся. Поднял ты мне настроение. Увидимся! Он развернулся и пошёл, помахав рукой на прощание, не оборачиваясь. Такемичи подождал, пока он скроется из вида.  Что за странный тип. Слишком громкий. Слишком навязчивый. Но в нём не было зла — только какое-то детское любопытство и, как ни странно, тепло. Потёр переносицу, пытаясь уложить в голове всё, что он услышал. Старший брат Майки. Шиничиро. Кто-то, кто, кажется, тоже встречается с альфой? И Майки не хотелось спрашивать. Не сейчас уж точно. И тут Такемичи кое-что понял. Мысль пришла внезапно, острая, как удар тока. Он замер посреди улицы, хлопая себя по лбу. — Блин! — выдохнул он громко, не обращая внимания на прохожих, которые обернулись на его возглас. — Надо было попросить номер Шиничиро! Дурак! Как он мог упустить такую возможность? Как раз таки старший брат мог повлиять на младшего… Он постоял ещё немного, глядя в ту сторону, куда ушёл тот странный альфа, и развернулся. Путь домой был долгим. И думать было о чём.

***

Ключ повернулся в замке с привычным щелчком, дверь быстро отворяется, и первое, что встречает Имауши — тишина. Делает несколько шагов вглубь комнаты и замирает. Его встречают разбросанные вещи: пара носков валялись в разных сторонах, будто кое-кто снимал на ходу и кидал в разные стороны. Футболка, смятая, брошенная на спинку стула, но сползшая и теперь висящая почти на полу. Джинсы аккуратно сложенные? Нет, просто скомканные и забытые у кровати. Беспорядок. Привычный, почти родной беспорядок, от которого у Ваки одновременно теплеет в груди и дёргается глаз. А на кровати валялся любименький Шин. Тот вальяжно раскинулся на животе, лицом в подушку, одеяло сбилось в комок у его ног, обнажая голую спину. Тёмные волосы разметались по подушке, одна рука свисала с края кровати. Вака стоял посреди комнаты, упирая руки в бока, и смотрел на это безобразие. Вдох. Выдох. Считает до трёх. Потом до пяти. Потом до десяти, потому что трёх явно недостаточно. — Распиздяй, — выдыхает он, и в голосе его смешиваются усталость, раздражение и то самое тепло, которое он ни за что не признает вслух. — Как обычно. — Я что, устроился горничной? — бормочет он себе под нос, уже нагибаясь и подхватывая первую попавшуюся вещь: чёрный носок. Начинает собирать разбросанные вещи. Носки в корзину для белья, даже не глядя, с одного броска. Футболку, туда же. Джинсы вешает на спинку стула, потому что они ещё чистые, просто Шин неряха. А если не он, то кто? Точно не этот сонный красавчик, который даже не помнит, где оставляет свои вещи. Шин даже не шевелился, притворяясь трупом. — Ну разбросал и разбросал, — голос Шина приглушает подушка, сонный, с лёгкой хрипотцой, он не открывает глаза, только поворачивает голову на источник раздражения. — Чего бубнить? Альфа надавил на него тяжёлым, хищным взглядом и густыми, пряными феромонами хмеля. Запах был таким насыщенным и властным, что феромоны черноволосого с нотками табака мгновенно рассеялись, словно их и не было. Однако сейчас колени у него предательски дрожали. Мелкая, противная дрожь начиналась где-то в икрах и поднималась выше, к бёдрам, к животу, заставляя мышцы напрягаться и расслабляться без всякого контроля. Тело охватила приятная, тяжёлая усталость. Мысли путались, сбивались в бесформенный комок… Феромоны Ваки действовали на него особенно сильно, и тот прекрасно это знал. Знал, чувствовал, наслаждался этим знанием. Поэтому пользовался этим без малейшего стеснения. С той лёгкой уверенностью хищника, который давно понял, что добыча никуда не денется. Черноволосый блаженно выдохнул: долго, протяжно, выпуская из лёгких весь воздух вместе с остатками сопротивления. Веки отяжелели, тело обмякло, и он медленно, плавно, откинулся на мягкие чёрные подушки. Голова утонула в их бархатистой прохладе, волосы разметались по тёмной ткани. Накачанные бёдра альфы идеально ложились в ладони Имауши. Тот крепко удерживал их, пальцы впивались в чужие бёдра с такой силой, что на коже наверняка останутся красные отпечатки. Он не давал себе дёргаться и вырываться, хотя тело то и дело выгибалось дугой от удовольствия: непроизвольно, почти судорожно, каждый раз, когда горячий язык касался особенно чувствительного места. Каждый поцелуй, каждое действие языка лизнуть кожу заставлял его дыхание становиться всё более прерывистым, сбитым, а тихие стоны вырываться всё чаще, громче, отчаяннее. Вака жадно кусал и зализывал каждое место, до которого мог дотянуться. Его горячий, влажный язык оставлял блестящие, влажные следы на коже, которые тут же начинали покалывать от переизбытка ощущений, а зубы то и дело слегка прихватывали нежные участки, вызывая сладкую, острую дрожь, которая разбегалась от места укуса по всему телу, заставляя пальцы на ногах поджиматься, а спину выгибаться. Он медленно поднимался мокрой дорожкой поцелуев вверх по ноге: от щиколотки к икре, от икры к колену, от колена к бедру, оставляя за собой яркие, красные засосы, которые будут гореть и напоминать о себе ещё несколько дней. Добравшись до изгиба колена, он закинул одну ногу себе на плечо, удобно устроился и начал нежно выцеловывать чувствительную внутреннюю сторону колена. Там, где кожа была тоньше всего и где каждое прикосновение отдавались приятными мурашами где-то внизу живота. Одновременно его ладонь медленно гладила голень, сжимая крепкие мышцы, поднимаясь всё выше, к бедру, к тазу, к тому месту, где ткань трусов уже натянулась, предательски выдавая чужое возбуждение. Черноволосый в экстазе вцепился пальцами в чёрную наволочку, сминая ткань в кулаках, и, кажется, где-то на грани сознания слышал, как трещит тонкая материя под его пальцами. Из его горла вырывались хриплые, прерывистые стоны. Он тяжело дышал, сдувая мокрую от пота чёлку со лба, но она тут же падала обратно, прилипая к влажной коже. Всё тело крупно дрожало каждый раз, когда горячий, мокрый язык касался его кожи. Дрожь начиналась где-то в пальцах ног и поднималась вверх, к позвоночнику, к затылку, к кончикам волос. Вака прекрасно знал, какое действие оказывают его феромоны и ласки. Знал, чувствовал, наслаждался этим знанием, и беззастенчиво пользовался этим. Каждый его взгляд, каждое прикосновение, каждый выдох были рассчитаны на то, чтобы свести черноволосого с ума. Черноволосый же не понимал, как можно так сильно возбудиться от одних только поцелуев и покусываний… ещё давно он считал это преувеличением, выдумками из дешёвых романов, но тело уже не слушалось. Оно горело, пульсировало и требовало ещё, ещё, ещё. Имауши перешёл ко второй ноге. Кусал нежную кожу на внутренней стороне ляжки, втягивая её в рот, от которого черноволосый вскрикивал и выгибался. Он целовал мокро, глубоко, проводя языком по всей поверхности, оставляя после себя прохладные влажные следы, которые тут же начинали гореть от контраста с горячей кожей. От этой прохлады по телу черноволосого пробегали мурашки. В последний раз прикусил нежную кожу на внутренней стороне бедра, и наконец подобрался к тому, что уже давно, нетерпеливо просило внимания. Член стоял напряжённо, твёрдо, головка блестела от обильно стекающей смазки и подрагивала от любого прикосновения воздуха, от любого движения языка альфы, даже если тот находился в нескольких сантиметрах. Вака прошёлся языком по всей длине: от основания до самой головки, медленно, со вкусом, чувствуя, как под языком пульсирует горячая, живая плоть. А потом с аппетитом, почти жадно открыл рот, вбирая в себя чужое возбуждение до самого основания, и не отрывал взгляда от прекрасного лица над собой. Лица, на котором в блаженстве заломились брови. Язык обвивал ствол, скользил по пульсирующей вене, щекотал головку, давил на уздечку, заставляя старшего братика Сано выгибаться и хватать ртом воздух. Черноволосый был готов кончить только от одного этого вида: мокрых, блестящих губ, сомкнутых вокруг его члена, алых, довольных глаз, смотрящих снизу вверх, и этих плавных, ритмичных движений головы. Когда черноволосому начало казаться, что он уже на самой грани, на том тонком, почти невидимом рубеже, за которым нет ничего, кроме ослепительной вспышки и полной потери контроля, он вдруг почувствовал нечто чужеродное сзади. Влажное, прохладное, настойчивое. Оно прикоснулось к самому чувствительному месту: к узкому, сжатому колечку мышц, которое от неожиданности рефлекторно напряглось, пытаясь закрыться, защититься. Когда успел…? Имауши, не прекращая ритмичных, плавных движений. Его язык всё так же скользил в тёплой, влажной полости чужого рта, заставляя Сано вздрагивать и постанывать, смазал пальцы густой, прохладной смазкой и начал вводить первый палец в узкое, сопротивляющееся колечко. Давая привыкнуть, хоть они и трахались пару лет, но его парень постоянно был до одури узким, словно он каждый половой акт лишал его девственности. Первые несколько секунд были странными даже немного болезненными. Чувство растяжения, давления, чего-то чужого внутри, что не должно было там быть. Возбуждение Шиничиро слегка уменьшилось как будто кто-то повернул ручку громкости вниз, приглушив яркие, ослепительные краски удовольствия. Когда первый палец вошёл почти до основания, когда мышцы перестали сопротивляться и начали расслабляться, принимая, подчиняясь, Имауши добавил второй палец. Черноволосый вздрогнул, всхлипнул, но не отстранился, наоборот, подался назад, насаживаясь глубже, чувствуя, как пальцы раздвигают стенки изнутри, растягивают, подготавливают. Это уже начинало доставлять удовольствие. После нескольких минут этой томительной, сладкой пытки Вака добавил третий палец. На что партнёр застонал громче. Ощущение растяжения уже не болезненного, а полного, наполняющего, заставляло его глаза закатываться. После нескольких последних, особенно глубоких и сильных движений, когда член коснулся нёба, а пальцы внутри надавили на ту самую, волшебную точку его тело крупно, судорожно вздрогнуло. Имауши выглядел довольным. На его лице застыло выражение сытого, почти надменного удовлетворения. Смотрел на черноволосого сверху вниз: на это раскрасневшееся, мокрое от слёз и пота лицо, на эти дрожащие ресницы. Внутри него всё трепетало от гордости, от нежности, от острого, болезненного чувства собственности. Он раскатал презерватив по своему возбуждению. Обильно обмазал себя и мужчину под собой смазкой, и подставил головку к уже разработанному, влажному, ждущему входу. Сано шире расставил ноги, почти до предела, открываясь, приглашая, умоляя, и схватился за изголовье кровати, пальцы вцепились в прутья, костяшки побелели. Он застонал, когда младший вошёл в него: до боли медленно, миллиметр за миллиметром, давая привыкнуть. Вакаса упирался руками по обе стороны от тела парня, и когда он наконец толкнулся до самого основания, до упора, прикусил чужую ключицу, и в удовольствие замычал, чувствуя, как горячие, тесные стенки сжимаются вокруг него. Он облизывал и прикусывал чужие соски: сначала один, потом другой, языком обводил напряжённые бугорки, губами втягивал их, заставляя старшего выгибаться и тихо всхлипывать. Шлепки кожи о кожу разлетались по комнате: влажные, громкие и непристойные… Вакаса сжал чужие бёдра, и выпрямился, набирая темп, вколачивая член в чужое тело с такой силой, что кровать скрипела и подпрыгивала в такт его движениям. Сано начал стонать громче и слаще: высокие, протяжные звуки, от которых кровь во вздувшихся венах бурлила ещё сильнее, от которых Имауши чувствовал, как его собственное возбуждение достигает пика. Феромон — терпкий, табачный, такой родной вбивался в носоглотку, наполнял лёгкие, оседал на языке, потому что Сано было слишком хорошо. Его запах полностью расстилался по комнате, затмевая даже запах Ваки, который тоже бил феромонами на пределе. Он чуть ли не матом начинал скулить, чувствуя себя заполненным до краёв, большим и таким подходящим ему членом. И как ему нравились омеги? Эта мысль пришла откуда-то из глубины сознания и тут же утонула в волне удовольствия. Если он буквально создан каждым миллиметром, каждым нервом, каждой клеткой под член того, кто сейчас вколачивается в него с такой жадной. Внутри было так горячо и узко, что от наслаждения, Вакаса сильнее выпускал феромоны, догоняя партнёра, идеально смешивая их запахи. Запах пошлый, влюблённый, явно ощущалось наслаждение двух альф, которые сливались телами. Имауши утробно, низко зарычал, звук родился где-то в самой глубине грудной клетки, прокатился по горлу и вырвался наружи хриплым, почти звериным рыком, от которого у черноволосого по спине побежали мурашки. Он с силой толкнул партнёра, вдавливая его голову в простыни. Ладонь легла на затылок, пальцы вцепились в мокрые, спутанные волосы, прижимая лицом к сбившейся, влажной ткани. Мужчина и не сопротивлялся, просто не мог и не хотел, только выдохнул сдавленно, когда чужой член снова вошёл в него, глубоко, до предела. Альфа не переставал долбиться, будто хотел засунуть член как можно глубже, будто надеялся добраться до самой глотки, будто пытался стать частью этого тела, раствориться в нём, исчезнуть. Каждый толчок отдавался в позвоночнике, в сладкой, острой, почти невыносимой волной, которая накатывала снова и снова, не давая передышки, не давая опомниться. Простыни под черноволосым сбились в мокрые, липкие комки, пальцы вцепились в них с такой силой, что ногти проткнули тонкую ткань, а в ушах стоял сплошной, оглушающий шум: собственное сердце, чужое дыхание, влажные, непристойные звуки их тел, сливающиеся в один, пульсирующий ритм. Несколько яростных, глубоких, почти жестоких толчков и альфа излился. Черноволосый застонал громко, протяжно, срывающимся голосом, когда и так саднящие, растянутые стенки ануса расширились ещё сильнее от напора чужой жидкости. Между шеей и плечом, впились зубы. Оставляя след, который будет гореть и напоминать о себе ещё много дней… Благо, Вака всё же догадался воспользоваться презервативом. И теперь, когда всё закончилось, когда последние волны удовольствия схлынули, оставляя после себя только тягучую, сладкую истому, он осторожно, медленно, чтобы не причинить лишней боли, вышел из чужого тела. Альфа аккуратно стянул презерватив, стараясь не пролить содержимое. Тонкая, влажная резинка послушно соскользнула, обнажая уже успокаивающийся, но всё ещё чувствительный член. Ловко завязал презерватив узлом маленьким, тугим, чтобы ничего не вытекло, и на несколько секунд задержал его в руке, глядя на мутную, белёсую жидкость внутри. В следующий раз он непременно кончит внутрь. Отбросил презерватив рядом с кроватью на пол, где уже валялась разбросанная одежда. Завтра выкинет. В комнате витал до боли знакомый феромон… Мужчина втянул носом воздух, сидя на краю кровати, и замирает. Вдох. Ещё один. В комнате естественно пахло ими двумя, но от Шина пахло как от… Табак… дым, терпкая древесина и чем-то еле сладковатым, от чего хотелось закрыть глаза и никуда не уходить. Но суть была в другом. Едва уловимое, почти незаметное, но для его обострённого нюха очевидное… — У вас с Манджиро, даже после секса, так запахи схожи, — говорит он, не глядя на Шина, продолжая вслушиваться в этот ароматный коктейль. Голос его звучит задумчиво, почти мечтательно, как у человека, который разгадывает интересную загадку. — Э? — Шин приподнимается на локтях, сонно моргая. Тёмные волосы падают на лицо, он смахивает их нетерпеливым жестом и смотрит на Ваку с недоумением. — Что ты сказал? — Такие удушающие, тяжёлые, но в то же время потрясающие, — продолжает Имауши, будто не слыша вопроса. Он откидывается на спинку кровати, закидывая руки за голову, и смотрит в потолок. — Вы с братом как два дерева из одного леса. Разные, а пахнете похоже. Шин молчит несколько секунд, переваривая услышанное. Усладился на край крови, свесив ноги с кровати, чтобы потянуться к тумбочке. Пальцы нащупывали пачку сигарет, достают одну, зажигалку. Щелчок, и маленький огонёк осветил его лицо на секунду, выхватывая из полумрака острые скулы, прищуренные глаза, тонкие губы. Он закуривает, делает глубокую затяжку, выпускает дым медленно, задумчиво. Сигарета тлеет между пальцев, и в комнате к запаху Шина добавляется новый оттенок: горький, табачный. — Я не пойму про Манджиро, — говорит он, стряхивая пепел в импровизированную пепельницу, которой служила стеклянная банка. — Что ты хочешь сказать? После секса? Не хочет ли сказать его до одури любимый парень, что хочет и его младшенького брата…? Шин сжимает челюсть, чувствуя, как желваки заходили под кожей. В груди поднимается что-то горячее, колкое… смесь ревности, злости и того глупого, животного страха, который он никогда не признает вслух. — Ну, — Вака поворачивает голову к нему, и его губы изгибаются в лёгкой, чуть дразнящей улыбке. — Я обожаю, когда после секса с тобой на мне твой запах остаётся. А вот учуять его на ком-то другом… — он замолкает, многозначительно приподнимая бровь, и улыбка становится шире. Сано замирает с сигаретой у губ. Его глаза сузились, и в них появилось что-то опасное, внимательное: как у хищника, который учуял добычу, но пока не понял, стоит ли нападать. — А? — только и выдавливает он. — Сегодня встретил парнишку-бету, — выдаёт Имауши, и его голос становится серьёзнее, хотя улыбка не исчезает полностью. — Который был покрыт феромонами Манджиро. А также у него был засос на шее. Они явно занимались кое-чем плохим ~ — произнося последнюю фразу с своей привычной игривостью, но глаза его внимательно следят за реакцией Шина. Потому что это важно. Потому что брат Шина — это святое, и любое упоминание о нём вызывает у старшего Сано либо приступ гиперопеки, либо приступ паранойи. Иногда — и то, и другое одновременно. Шин потушил сигарету об банку, даже не докурив до половины. Провёл рукой по волосам, взъерошивая их ещё сильнее.Всё же младший брат не лгал, говоря о парне. — Манджиро стал встречаться с бетой? — наконец произносит он, и в его голосе слышится недоверие, смешанное с чем-то похожим на облегчение. — Я думал, это омега. — Да, это бета, — подтверждает Вака, кивая. Он садится поудобнее, и смотрит на Шина с любопытством. — Вы с ним знакомы, оказывается. Как его зовут? Он мне отказался назваться. На что тот нахмурился. Его лицо становится сосредоточенным, он явно перебирал в памяти лица, имена, встречи. — Ну ты мне опиши внешность. — Чёрные волосы, кудрявые, — Вака перечисляет, загибая пальцы. — Голубые глаза. Бета, хотя похож на омегу. Телосложением мелкий, хрупкий такой. Симпатичный. Шин молчит. Его брови сходятся к переносице, на лбу прорезается глубокая складка, явно кого-то вспоминает, но не может ухватиться за мысль. — Не припомню такого, — говорит он наконец. — Голубые глаза? Ему вспомнился Такемичи. А как не вспомнить? Эти глаза невозможно забыть. Шиничиро понял это ещё тогда, в тот самый день, когда впервые увидел мальчишку: испуганного, взъерошенного, стоящего на пороге их дома. Яркие, пронзительные, цвета летнего неба, такого чистого и бездонного. Но тот был омегой. Не бета. Точно не бета. Сано был уверен в этом на сто процентов, потому что беты пахнут иначе. Почти никак, размыто, неопределённо. — Не-а, не знаю таких, — выдыхает Шин, открывая глаза. — Лишь один человек подходит под это описание, но он омега. Ты уверен? — Да, — Вака кивает, и его голос не терпит сомнений. — Он точно бета. Запаха нет, совсем. Только феромоны Манджиро. Шин громко выдохнул, шумно, с облегчением, и его плечи опускаются, будто с них сняли тяжёлый груз. — Слава богу, что это не он, — сказал он, и в его голосе слышалась искренняя радость. — А что такого тот омега сделал, — прищуривается Вака, замечая странную реакцию. — Раз ты радуешься этому? Шин снова потянулся за сигаретами, но на полпути останавливается, передумывая. Сжал пальцы в кулак, после чего разжимает. — А ты не помнишь, что ли?! — голос его стал резче. — Из-за него у Манджиро был рецидив двенадцать лет назад. Звали ту омегу Ханагаки Такемичи. Вака не отводит взгляда. Он сидел неподвижно, только пальцы слегка поглаживали край одеяла, и смотрел на альфу: спокойно, даже чуть устало, как смотрят на человека, который в сотый раз пережёвывает одно и то же и никак не может отпустить. В глазах не то, чтобы не было осуждения или раздражения, скорей выстраданная усталость человека, который уже много раз проходил этот круг и знает, что сейчас начнётся очередной. Вдох. Выдох. Он мысленно считает до трёх, прежде чем открыть рот. — У Манджиро всё равно в том возрасте должна была болезнь проявиться так или иначе из-за большого выброса гормонов, — говорит он ровно, без эмоций, просто констатируя факт. — Шини, ты просто перекладываешь ответственность на подростка. Он произносит эти слова и видит, как меняется лицо Шина. Как расслабленные черты за секунду превращаются в маску напряжения, как в глазах загорается тот самый огонь, который Имауши научился распознавать ещё на первом году их отношений. — Ничего я не перекладываю! — Шин вскакивает с кровати, начинает ходить по комнате голышом. Взад-вперёд, взад-вперёд, как загнанный зверь. — Этого всего можно было избежать, и ты это прекрасно знаешь! Вака молчал. Не двигался с места, только следил за своим парнем, и как тот грозно ходил в чём мать родила, по крайней мере пытался. Зрелище было, прямо скажем, комичным. После их недавней близости Шин двигался с заметной осторожностью, каждое резкое движение отдавалось лёгкой гримасой на его лице, и он скорее ковылял, чем ходил как раненый зверь, который отказывается признавать свою уязвимость, но тело предательски выдавало его. Это выглядело очень забавно. Поймав себя на том, что уголки его губ предательски ползли вверх. Он закусил щёку изнутри, подавляя в себе смешок, потому что сейчас был не тот момент. — Ну это же ваша семья проебала момент, когда у Манджиро стала проявляться болезнь, — жёстко отвечает Имауши. Потянулся к тумбочке, берёт сигарету из пачки Шина, зажигает её, закуривает. Делает глубокую затяжку, задерживая дым в лёгких на несколько секунд, чувствуя, как никотин разливается по телу, успокаивая нервы. Потом медленно выпускает тонкой, прозрачной струйкой в потолок. Дым вьётся, извивается, растворяется в воздухе, и блондин следит за ним, давая свою парню время переварить услышанное. — Или ты хотел такого развития событий, — продолжает он, стряхивая пепел в импровизированную пепельницу. Кончик сигареты ярко тлеет в полумраке, освещая его лицо снизу, делая черты более резкими, почти хищными. — Чтобы твой братец изнасиловал этого Такемичи, а потом вы бы разбирались с последствиями? Шин замер. Остановился посреди комнаты, спиной к альфе. — Да лучше бы изнасиловал, ей-богу, — выдыхает Шин, и в его голосе слышится такая горечь, такая усталость, что Вака невольно морщится. — Тогда бы такого ухудшения у Манджиро не было! Всегда можно было бы откупиться деньгами и извинениями. Вака смотрел на его спину: напряжённую, одинокую, и чувствовал, как внутри поднимается волна раздражения, смешанного с жалостью. Понимал, откуда это берётся. Понимал, что Шин не со зла, просто отчаявшийся. Но понимание не отменяло того факта, что слова, которые он слышал, были мерзкими и неправильными. — Как только речь касается Манджиро, — говорит он, и в его голосе не было прежней мягкости. — У тебя течёт чердак, и ты говоришь чушь. Шин резко обернулся, в тёмных глазах горела обида и злость. — Вакаса, — повысил голос черноволосый. — Не ты тогда разбирался с тем, что мой младший брат чуть не покончил с собой! Он делает шаг к Имауши, второй, третий, и останавливается в двух шагах. — Да, я говорю ужасные вещи, — продолжает он. — Но… я имею на это право. Вака смотрел на него снизу вверх. Он сидел на краю кровати, поджав одну ногу под себя, и изучал лицо Шина. И думал о том, что, конечно, тот не имел права говорить подобные вещи. О человеке, который не имел никакого отношения к болезни младшего Сано. Ну, имел какое-то, но явно не из-за него юный альфа заболел. Болезнь сидела в нём, и просто совпало, что триггером стал именно этот мальчишка. А то, что Шиничиро говорил о том, чтобы бедного паренька нужно было отдать на растерзание — это было ужасно. И всё же Имауши понимал, откуда это берётся. Не оправдывал, нет. Но понимал. Смысла ссориться не было. Знал это слишком хорошо, потому что они ссорились уже сотни раз: из-за Манджиро, из-за прошлого, из-за того, что Шин не умел просить о помощи, а Вакаса не умел вовремя её предлагать. И каждый раз это заканчивалось одним и тем же: громкими криками, хлопаньем дверьми, а потом примирениями, шёпотом в темноте, поцелуями, от которых плавились сердца. Они всегда мирились. Даже если бы сейчас поссорились, то снова помирились бы. И сейчас, глядя на этого взрослого, сильного мужчину, который стоял перед ним на грани истерики, решил, что будет лучше не обращать на злого мужика с братским комплексом внимание. Не сейчас уж точно. — А что бы ты сделал, — тихо спросил он, гася сигарету в пепельнице. — Если бы Манджиро снова начал встречаться с Такемичи? На что получает язвительную усмешку. — Я бы не одобрил это, — уверенно ответил черноволосый. — Да и у Манджиро к нему тоже противоречивое чувство. — Но парнишка, ведь, его первая любовь. — Любовь, что принесла только боль? Зачем она нужна? Мне хочется, чтобы у Манджиро был тот, кто бы его понимал. Такемичи точно не этот человек. Сано снова и снова повторял брату одну простую, почти банальную вещь: жизнь не состоит из одной только черной полосы. В ней есть светлые вещи, просто не всегда получается их разглядеть. И если прямо сейчас внутри пусто или больно, это не значит, что так будет вечно. Просто человек ещё не дошёл до того момента, не наткнулся на ту случайность, не заметил то, что всё это время было прямо перед глазами, может быть, даже под носом. Можно утонуть в печали, можно позволить гневу или обиде сожрать тебя изнутри. Это легко, это привычно, это почти уютно в своей безысходности. Но Сано учил его другому: все эти чувства — временные. Они приходят, задерживаются на неопределённый срок, а потом уходят. И об этом тоже важно помнить, когда кажется, что крыша сейчас рухнет на голову. Пройдёт время, и он сам удивится, как остро всё это чувствовал. Сможет отвлечься. Выдохнуть. Посмотреть в другую сторону. Снова вернётся на круги своя, к тем же мыслям, к той же привычной боли. Но кое-что изменится навсегда. Ханагаки останется в далёком прошлом. Как страшный сон, который уже не может причинить боль, потому что Манджиро проснётся от этих грёз.

Только вот Шиничиро ещё не догадывался, что младший брат никогда, ни на миг не забывал о своей единственной любви….

Что, если есть любовь, которую не стереть годами? Которая не уходит, не выветривается, не покрывается пылью забвения? Что, если она просто застывает внутри. Мёртвая, но живучая, и ты живёшь с ней дальше, потому что выбора нет? Он не знал наверняка. Боялся проверить. Потому что если брат до сих пор помнил свою первую любовь… тогда все утешения Шиничиро были издевательством.

«Забудь», «отвлекись», «впереди что-то есть»…

А если нет ничего? Если то, что было, и есть его единственная, великая, неповторимая любовь? И всё, что остаётся это помнить. Шиничиро отгонял эти мысли. Слишком страшно было признавать, что он, старший, умный, заботливый, просто не знает, как помочь. Что иногда любовь не лечится. — Сейчас Манджиро в отношениях, — наконец говорит Шин, и голос его звучит уже спокойнее. — Этот человек знает о его проблеме и принимает это. Манджиро даже говорил, что тот хочет с ним проходить вместе терапию. Он не бросил его, узнав о болезни, не испугался. Я это ценю. Шин делает паузу, словно переваривая собственные слова. — Уже и самому хочется узнать, что это за личность Имауши почему-то думается… — И как на зло окажется, — говорит он, и в его голосе слышалась едва заметная усмешка. — Что этот парнишка… как там его… Ханагаки Такемичи. — Тупые у тебя шутки, Вака, — устало ответил черноволосый. Вакаса кривит губы, показывая подобие усмешки. Чёрные кудрявые волосы. Голубые глаза. Запах Манджиро на чужой коже. И странное чувство, что они ещё встретятся с этим парнишкой, разрасталось внутри, становилось уверенностью, которую невозможно объяснить логикой. Просто чутьё человека, который слишком долго живёт в этом мире и слишком хорошо научился читать знаки, которые оно подаёт. Эта судьбоносная встреча удивит их всех…

***

Через несколько дней к ним домой наведался Манджиро. Доракен с Эмой и Кентаро уже улетели в свой тур, поэтому гонщик решил побыть у брата. Одному оставаться в пустом номере не хотелось, тишина там была слишком давящей, и в ней слишком отчётливо слышались собственные мысли, от которых пытался убежать. У Шиничиро хотя бы по-домашнему: с привычным бардаком, разбросанными по всей квартире вещами, грязной кружкой на журнальном столике, забытой после утреннего кофе, и запахом табака, который пропитал стены, став неотъемлемой частью этого места. Здесь было тепло. И, конечно, он старался игнорировать ещё один феромон — хмеля. Тот самый, пряный, терпкий, с нотками алкоголя, который принадлежал Вакасе и который пропитал квартиру так же сильно, как и запах табака Шина. Прошёл в гостиную, застал там только Имауши, который сидел на диване с телефоном в руках и лениво листал ленту, иногда останавливаясь на каких-то видео, но не включая звук. На столе уже дымилась кружка свежезаваренного чая чёрного, крепкого, с ломтиком лимона на блюдце. Судя по всему у альфы сегодня выходной. Манджиро огляделся. На журнальном столике лежал пульт от телевизора, пара забытых журналов, кружка Шина с остатками кофе, тот вечно забывал её убрать. На подоконнике стояла маленькая фигурка дракона, которую Вакаса притащил откуда-то с блошиного рынка и которой Шин втайне гордился, хотя и делал вид, что она его раздражает. Завидев младшенького Сано, Вакаса мысленно усмехнулся и ретировался на кухню, чтобы напоить чаем своего гостя. Он двигался неторопливо, с ленивой грацией сытого кота, который знает, что его никуда не выгонят. Пока чай заваривался, он задумчиво покусывал палочку от данго, торчащую изо рта, и прикидывал, с какой стороны лучше подступиться к разговору. Шина не было дома, тот уехал по каким-то своим делам, оставив Вакасу одного на целый день, и это было идеально, чтобы поговорить с младшим братиком наедине. — Пока Шини по делам уехал, — сказал Вакаса, ставя перед ним чашку чая. Палочка от данго, как всегда, торчала изо рта, и он покусывал её, чуть прищурившись. — Да я подожду, — ответил Майки, садясь в кресло и сразу утыкаясь в телефон. Вака хитро улыбнулся. Эта улыбка была той самой опасной, предвещающей что-то, от чего Шиничиро обычно напрягался, закатывал глаза и говорил: «Опять ты за своё, прекращай». Но гонщик, погружённый в свои мысли, не заметил этой улыбки. Или сделал вид, что не заметил, что было более вероятно, потому что он всегда чувствовал, когда парень его брата затевал что-то неладное, просто сейчас у него не было сил на это реагировать. — Представляешь, — начал он. Зазвучал звук открывающей банки пива, и прежде, чем он продолжит отпил. — Тут недавно такая ситуация произошла, — мужчина откинулся на спинку дивана, закинул ногу на ногу и сделал вид, что его внезапно заинтересовала этикетка на банке, которую видел в тысячный раз. Майки сидел в телефоне и особо не слушал. Уставился в экран, пролистывая ленту соцсетей, но не видел ничего. Глаза скользили по картинкам, не задерживаясь, не вникая, потому что мысли были далеко. Большая часть его сознания думала о Такемичи. Он прокручивал в голове тот вечер снова и снова: их близость и серьёзный разговор… — Стоял на переходе, — продолжал Вака, делая ещё глоток и наблюдая за младшеньким с прищуром. — И тут передо мной человек выходит. А горит красный. Я как его схватил за руку и отдёрнул. Чуть машина не сбила! Майки всё так же безучастно сидел. Какое ему дело, кого Вака спас…? — Ах, что же было бы, если б такого парнишку сбили, — протянул он мечтательно, откидываясь на спинку дивана и закидывая руки за голову. — Чёрные кудрявые волосы, голубые глаза, чокер с рубином на шее... Его встречает пристальный взгляд чёрных очей.В этом взгляде и шок, и недоверие, и что-то ещё, чему Вака не может подобрать названия. Спадшая маска безразличия с лица Манджиро даже немного удивила… — Но самое удивительное я заметил, — продолжает парень старшего Сано, не давая ему опомниться. — Что он пах твоими феромонами. На бете это прекрасно чувствуется, — он сделал паузу, наклоняет голову набок. — Ну же, колись, это же твоя новая пассия? Майки молчал. — Ну он милашка-бета, — продолжает Вака, чуть смягчая тон, но всё ещё с лёгкой усмешкой. — Ты ж ему даже засос поставил на шее. Только выглядел он не особо здорово. Недавно болел? — Хватит его называть бетой! — зазвучал резкий и раздражённый голос альфы. В первую очередь ему хотелось защитить и оградить любимого от чужих оценок, даже таких безобидных, как слова Ваки. — Он омега с проблемами со здоровьем! — Омега? — переспрашивает он, будто не веря своим ушам. — То есть... он омега? А я... Майки кивнул. Ах, Вака понял, почему тот парнишка к нему с негативом отнёсся. Вспомнил, как назвал его бетой, как тот дёрнулся, как сжались его челюсть, как в голубых глазах мелькнула обида. Боже, какой же он идиот! Как можно было не заметить? Как можно было спутать омегу с бетой, когда у того была такая тонкая, хрупкая фигура, такие нежные черты, такой… запах? Хотя запаха не было — это и сбило с толку… — Я извинюсь перед ним обязательно, — говорит он, и в его голосе впервые слышится искреннее сожаление. — Чёрт, мог же догадаться. Фигура-то у него как у омеги, — сокрушается он, проводя рукой по волосам. Вака видит, как Майки что-то пишет с обеспокоенным лицом в телефоне. Пальцы его бегают по экрану быстро, нервно, и между бровями залегла глубокая складка. Вышло немножко неловко… — Мне надо за сигаретами, — почесал затылок пивной маньяк, поднимаясь с дивана. Он произнёс это небрежно, будто между делом, и делает вид, что ищет пачку в карманах, хотя прекрасно знает, что она лежит на тумбочке в прихожей. Встаёт и обошёл Сано, якобы направляясь за сигаретами, но на самом деле просто хочет оказаться у него за спиной. Краем глаза заглянул в экран телефона. «Почему ты мне не рассказал, что тебя чуть не сбили?» — написал сообщение Сано. Вака задерживает дыхание. Сообщение уходит, и через секунду, буквально через мгновение — пришёл ответ. «Такемучи». «Забыл^^ Тем более до меня докопался странный альфа. Он парень Шиничиро?» — ответил тот самый «Такемучи». Вака усмехается. Странный альфа. Ну надо же. Он всегда считал себя обаятельным, а тут «странный». Обидно, конечно, но справедливо. После того как он назвал парня бетой, другого отношения и ждать не приходится. Отвёл взгляд, отходит от дивана и делает вид, что засовывает руки в карманы в поисках зажигалки. — Ладно, пошёл курить, — говорит он, уже направляясь к двери. — Шини скоро вернётся. Холодный осенний воздух обжёг лёгкие, смешиваясь с дымом, и Вака сделал глубокую затяжку, задерживая дыхание, чувствуя, как никотин разливается по телу, успокаивая нервы. Он стоял на крыльце, прислонившись спиной к холодной стене дома, и смотрел на серое небо, на голые ветки деревьев, на мокрый асфальт, и прокручивал в голове сегодняшний разговор. Выпустил дым медленно, тонкой струйкой, наблюдая, как та исчезает в холодном воздухе, растворяется, становится частью серого, безжизненного неба. Майки, этот колючий, опасный Майки, который всегда казался ему неприступным, как крепостная стена, сегодня открылся с такой стороны, о которой Вакаса даже не догадывался. Он увидел не гениального гонщика и не лидера банды, а испуганного, шокированного мальчишку. — Такемучи, Такемучи, — бормочет он себе под нос, выпуская дым тонкой струйкой. — Хммм, а как того омегу звали, про которого мы разговаривали с Шини? Он хмурится, напрягая память. Таке... Тоже начиналось на «Таке». Таке... Такеми... Такемичи. Вака замирает с сигаретой у губ. Такемичи. Такемучи. Сокращение. Или, может быть, просто прозвище? Он прокручивал в голове лица того мальчишки с голубыми глазами: испуганного, взъерошенного, стоявшего тогда на перекрёстке и смотревшего на него с такой обидой, когда Вакаса назвал его бетой, и того, каким он его себе представлял, когда Шин рассказывал. Какое лицо у Шини будет, когда Майки этого омегу приведёт, и окажется, что это тот самый омега. Вакаса почти видел эту картину перед собой: Шин, застывший посреди комнаты с округлившимися глазами, с открытым ртом, с выражением, которое невозможно будет описать словами… Тот самый Такемичи, из-за которого двенадцать лет назад рухнул мир. Вакаса помнил тот год, помнил, как Шин метался, как не спал ночами, как срывался на нём из-за любой мелочи, а потом извинялся, плакал, говорил, что не может смотреть на брата, который медленно убивает себя. Помнил, как впервые увидел Майки тогда: бледного, осунувшегося, с пустыми глазами, в которых не было ни искры жизни. Тот самый мальчишка, которого Шин готов был проклясть, но который, как выясняется, всё это время был рядом. В сердце его младшего брата Сано. Вакаса вспомнил, как Майки смотрел на него сегодня, когда рассказывал о Такемичи. Как в его глазах загорался тот самый огонь. Любовь. — Шини, — позвал ласково он в пустоту своего возлюбленного. — Ты же не думаешь, что так просто твой любимый братишка отпустит свою первую любовь? Он сделал последнюю затяжку, затушил сигарету о край урны и сунул руки в карманы. Пепел осыпался на мокрый асфальт, смешиваясь с каплями дождя, которые уже начали покрывать поверхность тонкой, блестящей плёнкой. Вакаса стоял на крыльце, прислонившись спиной к холодной стене, и смотрел на опустевшую улицу, на редких прохожих, которые спешили укрыться от непогоды, на жёлтые листья, прилипшие к мокрому асфальту. Ветер трепал его волосы: двухцветные пряди били по лицу, путались, лезли в глаза, но он не обращал на них внимания. — Меня бы ты не отпустил, — добавил он, и в его голосе появилась та самая уверенность, которая не знает сомнений.

Все Сано однолюбы.