Мальчик и месть

Треск! Ткань под пяткой разъезжается. Нога угодила в дырку, одно неверное движение — и простыня порвана почти пополам. Она и так ветхая, местами полупрозрачная, и на просвет можно увидеть решетку ниточек из которых ее соткали много лет назад на фабрике ивановского текстиля. В ней уже были дыры, через которые проглядывал матрас. Уссатый-полосатый, как хихикали десятилетки. И вот сегодня утром, ровно в день еженедельной смены белья, потягиваясь в своей кровати Сережа угодил ногой в одну из таких дырок и случайно превратил ее в дырищу. — Ух и достанется тебе, — оскалился Штык из своего угла. — Жаба будет рада! Сережа в замешательстве разглядывал простыню. Кастелянша Жаба, получившая свое прозвище не только за квакающую присказку “скатак” (сокращение от “скажем так”), но и за характерное выражение лица, испытывала к Сереже особенную неприязнь. Два года назад он, недавно поступивший в приют, задумал побег. Оценил расстояние от окна второго этажа до жухлой клумбы внизу, постоял на трубе батареи, чтобы убедиться в ее прочности, и ночью порвал на лоскуты свою простыню и пододеяльник, чтобы сделать из их веревку. Соседи по комнате — Штык, Жорик и Борик — смотрели на него как будто даже с уважением. Сережа привязал веревку к батарее на два узла, подергал за нее и сбросил свободный конец вниз. Взобрался на окно, свесил ноги наружу, держась одной рукой за подоконник, а другой за простыню, но еще медлил. — Не надо! — пискнул Борик. — Да пусть лезет. Разобьется — сам виноват, — неумело скрывая страх, хмыкнул Штык, тогда еще просто Шурик. Свое прозвище он получил позже, когда резко вытянулся и стал выше и сильнее своих сверстников. Скорее всего, Сережа бы спустился, хотя у него совсем не было плана, что делать дальше. Побегу помешала внезапно появившаяся во дворе женская фигурка с каким-то пакетом. Светлая питерская ночь выдала беглеца. Женщина во дворе заголосила, Сережа торопливо подтянулся на руках и влез обратно. Это и была тетя Паня, она же с недавних пор тетя Параша, она же Жаба, местная кастелянша. Тетя Паня подняла на ноги заведующую, воспитателей и даже дворника. Крик стоял такой, что проснулись все в приюте, а может, и в близлежащих домах в поселке. Когда она увидела порванное постельное белье, из ее рта едва не повалила пена. Кастелянша при всех бросилась на Сережу с кулаками, и заведующая с дворником с трудом удержали ее за локти. Из-за грандиозного скандала никто даже не задумался, что делала сама тетя Паня во дворе посреди ночи. — Ну и куда бы ты пошел? — допрашивала потом заведующая. — К другу, — бормотал Сережа. — К какому еще другу? — К моему другу-птице, — шептал Сережа слова, на которые никто не обратил внимания. По правилам полагалось отправить ребенка к психологу, но заведующая не любила разбирательств и лишних телодвижений. Сережу даже почти не наказали, и эта история закончилась бы для него неоправданно легко, если бы не тетя Паня. Порчу казенного имущества она так не простила. С тех пор Сереже доставались самые старые, самые застиранные простыни, которые давно пора было списать. Жорик однажды заявил, что видел, как тетя Паня сама ковыряет дырку в наволочке, прежде чем положить ее на кровать Сережи. Меняя белье раз в неделю, кастелянша неизменно сыпала оскорблениями и угрозами, не гнушаясь даже поднимать руку на воспитанника, если того удавалось поймать. Сережа пробовал жаловаться, заведующая провела с кастеляншей пару строгих бесед, и все продолжилось по-прежнему. Соседи по комнате неизменно веселились и иногда спорили на десять рублей, достанется ли сегодня их рыжему соседу или он успеет скрыться от разъяренной Жабы где-нибудь в каморке у дворника. На самом деле Сережа был аккуратным и сдавал белье примерно таким же, каким оно было выдано. Но в этот раз простыня разделилась почти пополам и гнев Жабы грозил быть ужасным. Штык и компания, похихикивая, отправились на завтрак. Сережа взвесил все за и против. От Борика, в случае его, можно было убежать или отмахаться. Он хилый, на побегушках у Штыка, тот его шпыняет почти как Сережу. Но все равно эта троица вместе, а Сережа всегда один. А вдруг Борик подговорит Штыка и тот поколотит его ночью? Ну, может да, может нет, а Жаба набросится гарантированно. Решившись, Сережа быстро сбросил на пол одеяла и подушки и перестелил простыни: свою, драную, Борику, а себе — его. Аккуратно накрыл одеялом, хотя Борика не заставить было заправлять постель и его одеяло всегда лежало наперекосяк, но иначе не удалось бы спрятать дырку. И побежал на завтрак, едва не сбив по пути черноволосого новичка из соседней комнаты. Весь день Сережа волновался и гадал, чем обернется подмена. Хорошо, если короткой стычкой с Бориком. Но может быть, число противников увеличится и ему придется одновременно отбиваться от Жабы, Штыка и Борика с Жориком?.. За последний год Штык, всегда наглый, задиристый и ловкий, стал настоящей грозой приютской малышни. Он был почти на голову выше Сережи и большинства сверстников. Пользуясь силой и безнаказанностью, он отбирал у приютских копейки, которые выдавались им раз в неделю “чтобы научить обращаться с деньгами”, решал все споры кулаками и дни напролет развлекался, третируя тех, кто послабее. Если бы Сережа попал в эту комнату позже, в качестве новенького, его жизнь превратилась бы в ад и он был бы готов сигануть из окна безо всякой веревки. Но они заселились одновременно, за пару лет соседства Штык привык к нему и относился снисходительно, и огребал Сережа чаще от кастелянши, чем от соседей. Особенно последнее время, после того как кто-то испортил ее портрет в холле, а дворник Видок ненароком просветил ребятню, что имя Прасковья сокращается как Параша. Кастелянша от этого прозвища взбесилась еще сильнее, чем от Жабы. Впрочем, Видок потом перед ней извинился и они вроде бы даже помирились. И только Сережа знал, что рога и бороду ненавистной карге тоже нарисовал Видок — его же, Сережи, карандашами, за что он дворника обожал и с удовольствием проводил время в его комнатушке, когда тот отдыхал после работы. Вот и сейчас, после школы, боясь что Борик мог внезапно обнаружить простыню, Сережа побоялся идти в комнату и направился во флигель, отведенный под жилище сотрудников. Видок был бывшим зэком, сидел несколько раз, в том числе за убийство. Об этом знали старшаки, шушукались. Слухи доходили и до Сережи, но он относился к ним совершенно равнодушно. Никакого страха он не испытывал, наоборот, дворницкая комната казалась ему самым безопасным местом на территории приюта, а Видок — самым добродушным и симпатичным его обитателем. В дневное время, когда работа была закончена, а пропустить рюмку и поболтать за жизнь с поваром было еще рано, Видок обычно сидел у себя с книгой или с толстым блокнотом, куда записывал рифмованные четверостишия. Сережа осторожно поскребся. Никто не ответил, и Сережа решил было, что Видок ушел, но на всякий случай толкнул дверь. Она была не заперта. Дворник лежал на своей старой, продавленной кровати. Он приподнялся и повернул голову, пару секунд молчал, будто не узнавая Сережу, потом с тяжелым вздохом снова опустился на подушки. — А, это ты, малец, — хрипло приветствовал он. Комнатка была маленькой, полутемной. Как и все комнаты персонала, половина которого жила на территории постоянно, эта комната располагалась в отдельно стоящем флигеле возле главного здания. В левой части помещения стояла кровать, в правой — ветхий темный шкаф. Посередине, у окна, за которым рос густой кустарник, загораживающий свет, стоял старый стол со стулом. На столе валялись в беспорядке книги, истрепанный блокнот, красная и синяя ручки, пачка сигарет Беломор и зачерствевшая недоеденная ватрушка на блюдце. Сережа пересек комнату в несколько шагов и забрался на скрипучее деревянное сидение. — Ты заболел? — спросил он. — Есть немного, — прокряхтел дворник. С трудом уселся на кровати, пошуршал рукой в ящике стола и протянул Сереже леденец на палочке. Волосы его были растрепаны и торчали во все стороны заметно поредевшими седыми лохмами. На лбу блестел пот. — Ты мне обещал про стихи рассказать. Какие они бывают, — сказал Сережа тихо. Видок закашлялся. — И рад бы, но я сегодня совсем плохой. Еле до сортира ползаю, а живот как назло крутит. Ты лучше иди, дорогой, а то еще подхватишь заразу. Сережа опустил голову. — Не хочу уходить. Можно тут посижу? Видок помолчал, измученно и тяжело дыша, собрался с мыслями. — Тяжело человеку без друзей-то, да? Особливо такому маленькому. Ты знаешь, Сережка, зачем я тети Пани портрет разрисовал? — Зачем? — Чтоб тебя привлечь. Подружиться, значит. Так и ты можешь. Посмотри, кто тебе нравится, подумай, чего ему интересно будет. И предложи вместе сделать. Так и подружитесь. Сережа мрачно сверлил взглядом пол, грязный и темный. — Со мной никто дружить не хочет, — пробурчал он. — А ты тоже не сиди в скорлупке. Пробуй сам. Выбирай того, кто тоже друзей ищет. Каждый может найти друга, каждый... Видок закашлялся. — А сейчас лучше беги. Денька через два заходи, я уж на ноги встану... Он потянулся к столу и подцепил пачку сигарет. Казалось, даже такое простое движение далось ему с трудом. — Курить вредно, — зачем-то сказал Сережа. — Верно, дорогой, да только мне уж все равно, пожалуй. Уходя, Сережа слышал надрывный кашель и едкий запах дешевого табака. Остаток дня он провел в библиотеке, расположенной неподалеку. Там всегда было тихо и спокойно. Старушка-библиотекарь давно привыкла к нему, единственному, кто регулярно сидел в читальном зале. Другие дети, если и любили литературу, то появлялись пару-тройку раз в месяц, чтобы забрать и сдать книжки про приключения Тома Сойера или Алисы в космосе. Но у Сережи было совсем экзотическое увлечение: он брал тяжелые словари и энциклопедии, которые не разрешалось уносить с собой, и подолгу листал их, переходя от одной статьи к другой. Впрочем, и художественные книжки он предпочитал читать здесь, а не в своей комнате, где прыгали и верещали соседи. День безжалостно клонился к закату. Сережа полистал энциклопедии, порисовал, сделал уроки и вернулся в приют к ужину. Еду вместо повара выдавала почему-то одна из воспитательниц. На десерт был яблочный пирог, одно из любимых блюд воспитанников. Сережа еще на ходу с молниеносной скоростью умял его, пока никому не пришло в голову отобрать лакомство. Затем уселся за стол к девчонкам и неторопливо принялся ковырять странного вида гречку с чем-то в подливе. — Ешь сейчас же! — высоким голосом требовала воспитательница. Сережа поднял голову. Женщина стояла над черноволосым новеньким, сгорбившимся за столом. Его еда осталась нетронутой, даже вожделенный пирог. — Я не хочу, невкусно, — бубнил он. — Всем вкусно, а ему невкусно! — сокрушалась воспитательница. — МарьИванна, а можно я его пирог съем? — подлез ей под руку Штык. Черноволосый мальчишка тут же схватил свой кусок и недобро зыркнул на него. Сережа порадовался, что у него самого уже никто ничего отобрать не сможет. Он не стал дожидаться, чем закончится спор. Все новенькие, попадая в приют, первый месяц воротили нос от местной еды. А потом ничего, привыкали. Кастелянша с корзиной неотвратимо явилась вечером. — Белье сдаем, быстро! — визгливым голосом потребовала она. Воспитанники начали привычно стаскивать с кроватей простыни. Сережа втянул голову в плечи и примерил взглядом расстояние от своей кровати до двери. Борик сдернул одеяло и вскрикнул. Тетя Паня в мгновение ока оказалась рядом с ним. — Вы меня довести хотите, выродки? — разъяренно завопила она на Борика сквозь дырку в простыне. — Это не мое, это Серого! — заголосил тот. — Да-да, это Серого! — сразу подхватили Жорик и Штык. — Это он порвал! — Я, скатак, и без вас знаю, чье это! — закричала Жаба и развернулась к Сереже. — А ну иди сюда, паршивец! К несчастью, она стояла ровно на пути к двери и обогнуть ее безопасно было уже невозможно. Сережа в одно движение нырнул под кровать. Разъяренная Жаба, потрясая рваной простыней, направилась к нему и наклонилась. — А ну вылезай сейчас же! — потребовала она. Сережа прижался к самой стене, надеясь, что у пожилой женщины не хватит сил и гибкости встать на четвереньки и достать его. Но Жаба без труда опустилась на колени, протянула костлявую руку и схватила его за шиворот, дернув на себя с силой, которую сложно было от нее ожидать. — Пусти! Я Видоку расскажу! — с отчаянием крикнул Сережа, тщетно отбиваясь. — Не поможет он тебе! — зашипела тетя Паня, вытаскивая его из-под кровати, — Скатак, никому он больше не поможет! Злосчастная простыня уже была скручена в тугой жгут и кастелянша принялась со всей силы лупить ею извлеченного Сережу — по лицу, по затылку, по спине, крепко держа рукой за воротник свитера и прихватив отросшие волосы. Остальные обитатели комнаты покатывались от смеха. — Пацаны, надо было червонец ставить! — в восторге крикнул Штык, — вот это Мортал Комбат! — А вам смешно, гады, да? — разъяренная Жаба резко обернулась, — Этот мне каждый день белье портит, а вам, поганцам, смешно?! Она толкнула Сережу на пол и кинулась на мальчишек, раздавая беспорядочные удары, метя по головам и лицам. Смех сменился возгласами боли. Сережа вскочил и бросился прочь из комнаты. За ним, один за другим, побежали остальные. Кастелянша еще долго оглашала коридор своими криками, потрясая скрученной простыней. Двери в соседние комнаты приоткрылись, выглянули испуганные и заинтересованные лица. “Тетя Параша!” – пискнул кто-то и тотчас же закрыл дверь. Но кастелянша даже не обернулась. Она пришла поздно вечером, когда воспитатели снова загнали всех по местам, принесла комплекты чистого постельного белья. Всем, кроме Сережи. — А ты, негодяй, так и спи на этом! — она поддела ногой лежащую на полу рваную, мятую и грязную ткань. Хлопнула дверь. Это было хуже, чем удары, хуже даже, чем целый день, проведенный на нервах. Сережа поднял простыню, скривился и снова бросил ее на пол. Лег поверх голого матраца, натянул одеяло, не пострадавшее так сильно. Он не знал, что отвратительнее: “уссатый-полосатый”, который не стирали, наверно, все двадцать лет, комковитый, источающий запах лежалой тряпки, или затасканная рваная простыня, которая побывала на полу и прошлась по головам его соседей. Серо-синие полоски матраса и его запах казались Сереже такими мерзкими, что он заплакал от отчаяния. Слезы катились по носу, по виску, падали, впитываясь в ткань, повидавшую на своем веку немало слез, мочи и пота. На грани сна и яви его обняли черные крылья и ласковый голос прошептал: “Они все поплатятся, они об этом пожалеют. Они умрут!” И Сережа, сопя носом от пролитых слез, провалился в сон.