Мальчик и месть

Утро субботы было очень приятным. Никто не будил, не надо было идти в школу, почти такую же безрадостную, как приют. Хотя большинство учителей Сережу Разумовского любили, а сам он любил уроки информатики и новый компьютерный класс, где иногда даже можно было посидеть после уроков, как в библиотеке. Судя по солнцу, которое светило где-то сбоку окна, завтрак он пропустил. Это было не страшно — можно прийти к повару и попросить поделиться остатками или хотя бы сухарями с молоком. Повар к Сереже относился хорошо, потому что тоже дружил с Видоком. Сережа спустился на первый этаж. В общей игровой стоял шум. Штык опять кого-то задирал. Новенький черноволосый, загнанный в угол, размазывал по покрасневшим щекам слезы. — Плакса. Сопля! — издевался Штык под хихиканье Жорика и Борика. Сережа тихо порадовался, что соседушки заняты кем-то другим и утолив свою жажду насилия, не будут его сильно доставать из-за истории с простыней. Он добрался до столовой, но, к разочарованию, повара на месте не было — его снова заменяла воспитательница Марья Ивановна. На вопрос Сережи она испуганно вытаращилась и забормотала что-то вроде того, что повар болеет. Просьбу выдать еду слушать не стала и довольно грубо велела уходить. Голодный и злой, Сережа вернулся обратно в общий зал. Конфликт там всё накалялся. Дети не спешили вступиться за новенького и просто смотрели, столпившись вокруг. Связываться со Штыком никому не хотелось, друзей и союзников за несколько дней в приюте новенький еще не приобрел. Штык и Жорик агрессивно теснили его в угол, Борик потирал ладошки за их спинами. Бросив очередное оскорбление, Штык грубо толкнул мальчишку, но, к удивлению всех присутствующих, тот, хоть и стоял заплаканный, ответил. Ответил прямым, быстрым и резким ударом кулака прямо в скулу обидчика, так, что тот едва не грохнулся. Отойдя от шока, Штык и Жорик вместе бросились на новенького. Борик крутился рядом и пытался извернуться и пнуть исподтишка. Черноволосый явно занимался раньше единоборствами. Бил он уверенно, умело ставил блоки. Но одному против двоих с половиной ему было не выстоять. Он избрал необычную тактику: все внимание направил на Штыка и мутузил его со всей силы, а на тяжелые болезненные удары Жорика как будто не обращал внимания. Штык был крупнее и сильнее, но новенький был более умелым. Вскоре на лицах обоих появились синяки и кровь, и Жорик отступил, радуясь, что достается так жёстко не ему и с явным желанием, чтобы до него очередь не дошла. Борик отвял еще раньше. Один на один силы мальчишек были примерно равны. Сережа поймал себя на мысли, что не только рад, что главная жертва дня сегодня не он, но и побитой физиономии Штыка рад не меньше. И вообще, он бы болел за новенького, если бы не дело, которое надо было успеть провернуть. Шумиха пришлась весьма кстати. Сережа побежал в кабинет заведующей и забарабанил в дверь. Но та уже и сама спешила в зал, заслышав крики. И вовсе не обратила внимания на Сережу, который проскользнул в ее пустой кабинет, отыскал среди висящих на стене запасных ключей один с нужным номером, схватил его и был таков. Прасковья Ильинична жила при детдоме, но на выходные частенько уезжала в город навестить свою сестру и сына, который учился в каком-то кулинарном техникуме. Пока внимание всех обитателей приюта занимала драка, Сережа спокойно покинул здание и незаметно шмыгнул во флигель. Отыскал комнату тети Пани, отпер ее краденым ключом и притворил за собой дверь. Эта комната тоже была темноватой и неуютной, почти как у Видока, но все же побольше и получше. В ней стояли высокие полки, на которых хранилось белье, запасные одеяла и сезонная детская одежда. Комната располагалась вдали от выхода, по соседству с прачечной, санузлами и душевыми. Кровать у Жабы была не такая продавленная, как у дворника. Посреди комнаты было достаточно места, а не только пятачок чтобы развернуться. На столе лежали газеты, запас печенья, графин с водой и вазочка с медом, к краю которой прилипла одинокая мертвая муха. Сережа вытащил с полки чистую, свежую, пахнущую порошком простыню и прижал к себе. Уходить просто так не хотелось. Он потянулся было к печенью, но даже голод не заставил его преодолеть брезгливость. Сережа еще раз осмотрел комнату и заметил в углу прикрытые тряпьем большие, литра на два, стеклянные бутылки. Приподняв ткань, он увидел на каждой из них наклейку “Этиловый спирт”. Рядом валялись пустые пластиковые бутылки поменьше — из-под Фанты, Пепси и еще какие-то с ободранными наклейками. Что все это значит, Сережа понимал смутно, но в голове почему-то всплыли старые советские фильмы про нелегальных самогонщиков. У него появилась новая злая мысль. Он осторожно запер дверь изнутри, подошел к кровати и снял штаны. За выходные все высохнет, а если и нет, тем лучше. Жаба все равно ничего не докажет. Не понесет же мокрые простыни к медсестре на анализ мочи? Когда пакость была сделана, Сережа, полностью довольный, захватил еще пару наволочек на всякий случай, прижал добычу к себе и бесшумно покинул комнату. Он вернулся в приют, когда крики в зале уже стихли, а действие переместилось в кабинет заведующей. Кто-то там громко хныкал, и Сережа не поверил ушам, опознав голос Штыка. Ключ на место придется вернуть позже, а пока Сережа мог беспрепятственно пойти в свою спальню и застелить кровать новой белой простыней, на которой так приятно засыпать и просыпаться. Штыка выпустили из медпункта после обеда и отправили отдыхать. У него была разбита губа, а под опухшим глазом расцвел огромный сизо-малиновый фингал. Весь день он был тише воды ниже травы, зато когда все успокоились и легли спать, выждал немного и подошел к кровати Жорика. —Ты что меня кинул! — со злостью выплюнул он и отвесил соседу смачную затрещину. — Слышь, ты! — завопил Жорик, вскочил и толкнул Штыка в грудь. После короткой борьбы Штык сдернул его с кровати, повалил и прижал за шею к полу. — Отпусти, козёл! А то точно в милицию на учёт поставят! — захрипел Жорик. — Я все слышал, что тебе заведующая сказала! — Вдвоем мы бы уделали его, а ты зассал! — прошипел Штык. — Я не хочу, чтобы мне из-за тебя рожу били! Ты сам к нему полез! Штык неохотно отцепился от него, несильно пнул и направился к кровати Борика. — И ты меня тоже кинул! Ещё одна затрещина досталось второму соседу. — Я тебя не кидал, я помогал как мог! — возмутил тот. — По ноге ему двинул так, что он хромал потом! — Это я сам ему двинул по ноге! А ты так бил, что он даже не почувствовал! — Ну вот, ты его здорово отделал, — обрадовался Борик возможности сменить тему. — Как ты ему ему нос расквасил! И по ноге дал, и по пузу! — Да я бы ему вообще задал, если бы не помешали! Штык изо всех сил прикрывал уязвленную гордость. Сережа только хмыкнул про себя. Его, к счастью, никто не тронул. Парни действительно настолько увлеклись дракой и ее последствиями, что про Сережу за весь день не вспомнили. Завтрак он снова едва не проспал и явился в столовую с опозданием. Получил от воспитательницы свою порцию, оглянулся. За дальним столиком в углу сидел новенький. Другие места Сережа счел совсем неудобными и после некоторых колебаний направился к нему. Сел молча, поставил поднос. Еда новенького была не тронута, он сидел понурый и грустный. К переносице был приклеен пластырь, а сам нос здорово опух. Висок и вся правая щека покрыты царапинами. На шишку на лбу он попытался зачесать короткие волосы, но они топорщились и ничего не скрывали. При появлении Сережи он доброжелательно и с надеждой улыбнулся. Но Сережа упорно смотрел в стол, делая вид, что не замечает чужого взгляда. Только разделавшись с половиной своего завтрака, Сережа наконец прокашлялся и сказал: — Нормально ты его вчера. Новенький опять улыбнулся и пожал плечами. — А чего он, — ответил просто. — Ты карате занимался? — Боксом. Но папа говорил, что нельзя никого бить, если ты не на тренировке. — Этого можно. Он всех достал, — сказал Сережа, ковыряя в своей миске. “Подумай, что ему интересно будет”, — крутились в голове слова Видока. Сережа мучительно поразмыслил и наконец выдал: — Он со мной в комнате живет. Когда он уснет, ты можешь пробраться к нам и... и дать ему тяжелой книжкой по башке. Новенький испуганно вытаращился. — Я не буду бить спящего! — сказал он. Сережа несколько растерялся. — Меня зовут Олег, — тем временем представился новенький. — Сергей, — ответил Сережа, пожимая крепкую мальчишечью ладонь. — А ты тут давно? — спросил Олег. — Два года. Олег испуганно посмотрел на него. — И тебя еще не усыновили? Сережа поглядел из-под челки мрачно. — Больших не усыновляют, — выдавил он угрюмо, — Только малышей совсем. Олег выглядел потрясенным. На его глазах опять выступили слезы, но он сдержался, сжал кулаки и заявил: — Ну значит меня найдут родственники и заберут. Сережа почувствовал разочарование. Зачем эти неловкие и глупые попытки “подружиться” с тем, кто потом все равно свалит? — А меня тоже заберут, — засопел он. — У меня друг есть, он большой, сильный, он скоро меня заберет отсюда, а Штыку разобьет голову, а Жабу вообще убьет. Олег посмотрел заинтересованно. — А кто такая жаба? — Это кастелянша наша. — Кости-что?.. — Кас-те-лян-ша. Которая белье выдает и одежду всякую. — Какое дурацкое слово. А почему твой друг ее убьет? — Потому... — начал было Сережа и осекся. Рассказывать про свои злоключения не хотелось. Он не собирался начинать знакомство с красочного описания побоев и унижений. Еще Олег подумает, что он слабак. — Потому что она гадина. Ее все ненавидят. — Больше, чем этого Штыка? — Намного! ...Скорая въехала во двор, отражаясь в окнах детдома красно-синими вспышками. Воспитательницы велели всем сидеть в своих комнатах и носу не высовывать. Старшаки потом говорили, что видели, как на носилках в машину “жмура понесли”, но заведующая объяснила, что просто один из сотрудников заболел, вот к нему и вызывали врача. Сережа отправился к Видоку через два дня, как договаривались. Комната оказалась пуста. Все в ней было на месте — книги, блокнот, ручки, сигареты со спичками и даже недоеденная ватрушка. Только Видока не было. Не появился он и вечером, и на следующий день. А в конце недели Сережа увидел во дворе молодую веснушчатую девчонку в фартуке, с метлой и в перчатках на два размера больше чем ее руки. — А где Видок? — спросил Сережа растерянно. — Так ведь он умр... ммм уволился! — ответила она не менее растерянно. Сережа развернулся и молча пошел прочь. В сердце поселилась тоска, и Сережа не знал, откуда и почему, но настроение у него каждый день было ужасным, часто хотелось плакать. На уроках в школе стало сложно. Иногда вместо нудной учительницы ему виделась огромная черная птица с человеческим лицом. Он утыкался в тетрадь, завесившись волосами, и делал вид, что пишет, а сам рисовал на полях черные перья и костры. В один из дней в классе появился Олег. Он оказался одногодком Сережи. Когда со всеми формальностями и документами было покончено, его перевели из Петербургской школы, где он учился, пока жил у бабушки, в Сестрорецкую, ближайшую к приюту. Войдя в класс в первый день, он осмотрелся и молча сел рядом с Сережей. Да так и остался, тем более, что желающих сидеть рядом с нелюдимым детдомовцем Разумовским было не много. В приют несколько раз приезжала милиция. Допрашивали всех, даже некоторых старшеклассников. Вместе с дворником “уволился” повар, и его место занял молодой долговязый парень, лицом напоминающий лягушку. Синяки и ссадины на лицах Штыка и Олега почти сошли. Они больше не дрались, только глядели друга на друга недобро, встречаясь в коридоре. Внутри приюта Олег и Сережа мало общались. Зато в школе были не разлей вода. Олег пришел в восторг от рисунков Сережи. “А череп мне нарисовать можешь? Вот тут, на последней странице”. Ходили вместе вперед и обратно, лазали по спортплощадке в большую перемену, бегали в ближайший киоск за жвачкой и чипсами, а то и к заливу, смотреть, как серые северные волны лениво гладят желтый песок и прибрежные камни. Странная, давящая тоска начала понемногу отпускать Сережу. Человек-птица остался на многочисленных рисунках в альбоме и больше не являлся посреди урока. Вечером, накануне дня, когда в приют нагрянул московский следователь по прозвищу Специалист, Сережа лежал с книжкой, уютно завернувшись в одеяло. Простыни у него теперь были самые свежие и прочные, какие только можно было найти в приюте. Он так и не вернул в кабинет заведующей ключ от каморки тети Пани и самовольно брал и возвращал туда всё, что ему было нужно. А по пятницам просто застилал свою кровать тряпьем, выданным неделю назад, чтобы вечером вернуть его кастелянше совершенно не использованным. При этом Жаба продолжала каждый раз “находить” в возвращенной ветоши новые дырки и пятна и гонялась за Сережей по коридору, крича, что он пакостит специально и должен быть наказан. Штык, Жорик и Борик что-то обсуждали вполголоса, забравшись все вместе на одну кровать. Сережа не обращал внимания, погруженный в чтение, пока до его уха не долетела фраза “устроим темную”. Он тотчас же напрягся, потому что с большой вероятностью подобные выражения касались его самого. Хотя вряд ли соседи стали бы обсуждать это так открыто... Да и что он им сделал? Очень скоро стало ясно, что жертвой предстояло стать Олегу. Штык так и не простил ему разбитую физиономию, но еще больше не простил Жорика и Борика за то, что те его “кинули” и теперь жаждал получить от них моральное возмещение и доказательство преданности. — Запрем его в актовом зале, выключим свет. Нас не видно нифига будет! — разрабатывал план Штык. В актовом зале, как в настоящем театре, не было окон. Двустворчатые двери со вставками из плотного дымчатого стекла пропускали совсем чуть-чуть освещения из коридора — ровно столько, чтобы заметить в полутьме очертания чьего-то силуэта, но совершенно недостаточно, чтобы различать лица. — Как только он войдет в зал, гасим свет. Потом заходим мы с Жориком, а ты запираешь дверь снаружи и стоишь на стреме, поэл? — он ткнул в грудь Борика. — Глядите, пацаны, че достал. Он сполз с кровати и вытащил из рюкзака металлический кастет. — Ты возьми себе палку толстую или там ножку от табуретки. Только не камень, а то убьешь еще, — велел он Жорику. — Откуда?! — выдохнули мальчишки, глядя на кастет. Сережа изо всех сил скосил глаза, стараясь при этом не измениться в лице. — Да брелок это, — признался Штык, — у старшаков в школе купил. Но бьет как настоящий! Он шутливо ткнул Жорика в колено, и тот вскрикнул. — А как мы его в зал заманим? — спросил Борик. — Как-как. Да вот ты ему скажешь, что воспиталка велела принести оттуда пару стульев. — Он меня не послушает. Я ж его тоже бил тогда. А если послушает, то потом сразу поймет, кто это сделал. И на вас тоже подумает. Штык нахмурился. Повернул голову в сторону Сережи, который делал вид, что настолько увлечен книгой, что не слышал даже ударенного кастетом Жорика. — Серый, — крикнул Штык. — Слышь че. — Че? — Сережа оторвался от книги с недовольным и немного скучающим лицом. — Ты же Волкова из соседней комнаты знаешь? — Ну. — Дело есть. Значит так. Подходишь к нему завтра и говоришь, чтобы он пошел в актовый зал и принес оттуда стулья для воспиталки. Понял? — Зачем? — Затем. Ты понял или нет? Сережа молчал. Штык подошел к нему, угрожающе сжимая кулаки. — Тебе повторить или как? — он наклонился над Сережей, который против воли вжался в подушку. — Да понял я, — тихо ответил Сережа. — Ладно, скажу. — Вот так, пацаны. Завтра после завтрака Волков пиздов получит. И только попробуйте в этот раз соскочить! Наутро, в субботу, Сережа едва не столкнулся с Олегом на пути в столовую, но развернулся и побежал обратно, делая вид, что что-то забыл. Олег приветствовал его радостной улыбкой, которая превратилась в растерянную. Сережа даже не поздоровался, не помахал рукой. Зато следом идущий Жорик не преминул толкнуть зазевавшегося Олега в плечо. Когда Сережа вернулся и получил от жабообразного нового повара свою порцию еды, то не стал садиться рядом с Олегом, хотя место было свободно. Зато после завтрака поймал его в коридоре и торопливо, запинаясь, выпалил: — Олег, иди в актовый зал, воспитательница сказала что нужно принести оттуда пару стульев! Олег захлопал глазами. — Ты понял? — уточнил Сережа, смотря на него немного умоляюще. — Ага. Хорошо. Сережа тут же куда-то умчался. Штык с товарищами, наблюдавшие эту картину со стороны, удовлетворенно потирали руки. За спиной Жорик аккуратно прятал замотанный в полотенце деревянный брусок. Олег неторопливо направился в актовый зал. Он распахнул двери и подошел к нестройным рядам стульев, расставленных перед сценой. Не успел он взялся за спинку одного, как на его плечо легла чужая рука. Олег вздрогнул и обернулся. Перед ним стоял Сережа с распахнутыми на пол-лица голубыми глазами. Прижимая к губам палец, он потащил Олега в сторону сцены. Олег не успел ничего сказать, когда Сережа нырнул прямо под сцену, в небольшую незаметную дверцу, и утянул за собой Волкова. Согнувшись, они оказались в полутемном пространстве под крепкими деревянными досками, среди пыли, скомканных бумажек и каких-то старых декораций. Сережа ловко подпер дверцу обломком гипсового дерева, и в этот момент свет в актовом зале погас. Сережа прижал ладошку к губами Олега, а самого его — к себе и выдохнул в ухо: “Ни звука!”. Некоторое время ничего не происходило. Затем снаружи послышался стук двери, скрежет защелки и чьи-то шаги. Старый паркет поскрипывал, обозначая перемещения неизвестных, которых было как минимум двое. Это продолжалось довольно долго: ходили по кругу, по сцене и в пространстве за занавесом. Наконец приглушенный, хрипящий голос просвистел: — Волков, сука, выходи, мы знаем, что ты здесь. — Тихо ты! — шикнул кто-то в ответ. Олег дернулся и Сережа еще ближе прижал его к себе, снова зажимая рот. Конечно, Олег мог бы легко оттолкнуть его или отлепить ладонь от своих губ, но Сережа надеялся, что тот поймет без слов и доверится. По залу продолжали ходить, и казалось, это длится бесконечно. — Да где же он, падла, — раздалось прямо над сценой, и в этот раз голос Штыка невозможно было не узнать. Олег опять дернулся, но ему хватило благоразумия усидеть на месте, тем более что с каждым движением Олега Сережа, крепко держащий его, вздрагивал. Наконец, паркет заскрипел у входа. Послышался ритмичный стук, видимо, условный сигнал. Звякнула защелка, дверь раскрылась. Снаружи вспыхнул свет, проглядывая сквозь узкие, почти невидимые щели дощатой сцены. По залу опять стали ходить. — Его нет! — звонко воскликнул Жорик, больше не таясь. — Не может быть! — крикнул Штык. — Вы что тут делаете!? — голос заведующей звучал страшно. В нем не было привычной злости или приказного тона, а было что-то истерическое. — Я же сказала, всем сидеть в спальнях! Бегом! Быстро! — Сережа от этого крика весь сжался, Олег тоже. Шевельнуться в этот раз никто из них даже не подумал. В помещение вошло несколько людей, и пол под их ботинками скрипел тяжело, громко, сразу выдавая разницу между шагами ребенка и взрослого. — Пожалуйста, Муса Султанович, — лебезила заведующая. Кто-то тяжело опустился прямо на сцену. — Ну вы, блядь, даете, — устало произнес этот кто-то. В следующие минуты Сереже с Олегом пришлось выслушать столько мата, сколько не доводилось и за год пребывания в их не самом благополучном приюте. — Тупые, ну вы тупые! — Специалист, московский следователь, кричал на своих коллег не стесняясь в выражениях. Два одинаковых сценария. Две серии отравлений — в Кургане и в Питере. Одни и те же симптомы, и самое главное — один и тот же человек, Мокшева Прасковья Ильинишна. Расправлялась с теми, кто ей не нравился, и с теми, кто был не выгоден. Сначала с алкашом-соседом по коммуналке. Потом с коллегами по работе. В Курганском санатории она прикончила повариху, чтобы на ее место устроить своего сына. Заодно отравились и посетители столовой. К счастью, их удалось спасти. Началось расследование. Решили, что виновата вода, в которую попал кал. “Кал вам в голову попал!” кричал следователь. После этого случая Мокшева с сыном переехала в Ленобласть, где жила ее сестра, и устроилась кастеляншей в приют. Полтора года спустя преступления возобновились. Мокшева использовала таллий — опасное химическое вещество, сильнодействующий яд. Детей она не трогала. Зато ей очень не понравилась молодая воспитательница Семенова. Семенова уволилась, когда начали выпадать волосы, и не успела получить смертельную дозу. А вот повару и дворнику не повезло. Мокшева угощала обоих ватрушками, в которые добавляла таллий. Яд она брала у своей сестры, которая работала на заводе, якобы для борьбы с крысами. Оттуда же таскала высокоградусный спирт, бодяжила его и по ночам продавала местным алкашам в посёлке. — Всего ваша кастелянша прикончила пять человек, — Специалист уже не кричал, говорил спокойнее, но каждое слово его было тяжелым, как камень. — И вы это допустили. Вы все! — Муса Султанович... — рискнул возразить молодой питерский следователь. — Да кто же мог догадаться? Ведь даже мотива нет. Людей убивать за место в столовке да за грубое слово? Как-то неправдоподобно... — Правдоподобности тебя, Яша, жизнь научит, — бросил Специалист. — Слыхал про отравительницу Иванютину? Знаменитое советское дело с таллием. Ваша хотя бы детей щадит. А та даже неугодных школьников травила. Молодой следователь опустил глаза. — Припоминаю, в академии проходили... громкое дело было. — Было громкое. А это — не будет. Специалист подробно разъяснил, почему огласки у дела быть не должно. Мокшеву посадят – найдут за что, но точно не за серийное отравление коллег таллием. – Огласку велено не давать. А не то начнется истерика. Матери детей в школу отпускать не будут, а какие-нибудь дураки начнут поварих линчевать за то, что их с пельменей пронесло. Перепуганная до смерти заведующая мычала в ответ, раз за разом повторяя за следователем фразу “Делать вид, что ничего не произошло”. — Так как вы её… Эту… Что, так и оставите у нас? — голос её дрожал. — Сказано, не трогать пока. Потерпите неделю. И делайте вид, что ничего не произошло. Сначала с паленой водкой ее подловим, а там дело закрутится. ...Они сидели неподвижно еще долго после того, как тяжелые скрипучие шаги и каблуки заведующей стихли за дверью в коридоре. Наконец Сережа оторвался от Олега, а тот отпустил его локоть, который, оказывается, стискивал. — Что делать? — прошептал Олег. Сережа молча подполз на четвереньках к выходу, освободил дверцу и толкнул. Они выбрались, с непривычки щурясь даже в тусклом свете зала. Прошли крадучись к выходу, умудряясь почти не скрипеть на паркетинах. Осторожно одновременно выглянули наружу. Было пусто и тихо. Сережа прошептал в ухо Олегу “через десять минут в дальнем углу двора”, еще раз приложил палец к своим губам и быстро убежал, свернув за поворот. Снаружи было ветрено, но пока не очень холодно. Сережа был в шапке, а Олег спокойно стоял в расстегнутой куртке. Они спрятались за кустарниками, еще сохранившими остатки окрашенных золотом листьев. На газоне и по асфальту вокруг валялись окурки — место не просматривалось ни из окон основного корпуса, ни из флигеля. — Зря ты так, — сказал Олег. — Я готов был с ними подраться. Я не трус. — У одного был кастет, а у другого дубина! — выпалил Сережа. — Тебя что, палкой давно не били? — Никогда не били. Сережа криво и горько усмехнулся. — Ну, ты можешь сходить и попросить побить, еще не поздно. Он мрачно отвернулся и обхватил себя руками. Олег сделал шаг вперед и тронул его за локоть. — Серый, прости. Спасибо тебе. Ты настоящий друг. Сережа молчал. — Видок тоже был друг, — наконец выдавил он. — Дворник? — удивился Олег. — Да. — Ого. — Он был веселым, добрым. Он меня научил стихи сочинять и все время хвалил. А она его... Она его убила. Зря я тогда дал ему карандаши! Он закрыл лицо руками. — Серый, ну не надо... — довольно беспомощно произнес Олег. Сережа всхлипнул. Олег растерянно стоял рядом, не зная, куда себя деть. Но когда Сережа наконец отнял руки от лица, на нем, вместе со слезами, сверкала и улыбка. Не детская, недобрая. — Я ее саму убью, — сказал он голосом, который Олег от него никогда раньше не слышал. — Чего? — опешил Олег. — Серый, ее же раскрыли. Ее скоро арестуют. Милиция знает всё. — А если она убежит? А если ее отпустят? Ты слышал, что они сказали — за отравления ее сажать не будут. — И что ты хочешь с ней сделать? — Отравить ее. Ее же ядом. Они говорили название. Какая-то талия. Надо пробраться к ней в комнату, найти этот яд и насыпать ей. Олег отшатнулся. — Серый, так нельзя! — Можно, — в голосе Сережи снова послышалась сталь. — И я это сделаю. Ты со мной? — Еще чего! — замахал руками Олег. — Я не собираюсь никого убивать! И ты не делай этого! Да у тебя просто не получится! — Получится. — Как ты выманишь ее из комнаты? — Она уехала до завтра. — А как ты взломаешь замок? — У меня есть ключ. Олег выглядел потрясенно. Сережа смотрел решительно. — Серый, не надо... — сделал Олег последнюю попытку. — Нельзя никого убивать, какой бы плохой человек ни был. Глаза Сережи вспыхнули. — Она не просто плохой человек, она ужасный человек! — закричал он. — Худший на свете! Ты не знаешь! Как она била меня, и не только меня! Я ничего ей не сделал, ничего! Да, я порвал эти простыни, но мне было восемь лет! Она била меня по лицу своей туфлей, и мне было так страшно, что я даже не мог убежать! Меня родители никогда не трогали, я даже не знал, что такое бывает! Запирала меня в кладовке и била там! Всё это время! Сережа сжимал кулаки, зубы, веки, стараясь не заплакать. Его щеки и губы раскраснелись, шапка сползла и он швырнул ее прямо на землю, распахнул ворот куртки. Олег стоял бледный и потерянный. — Значит, ей можно убивать хороших людей, а мне плохих нельзя?! Все, кто был хоть немного хороший, их больше нет! Ты не знаешь, какой был Видок, а то бы ты понял! А она не только его убила, а целых пять человек! А вдруг у них были дети, Олег, и они теперь тоже попали в детдом?! Он остановился, переводя дыхание. — Я отомщу ей за всё, — сказал он. — Если ты мне не поможешь, все равно. Но если ты меня выдашь, я, я... — Я тебя ни за что не выдам, — прошептал Олег. — И... — голос его дрогнул. — Я с тобой.