Мальчик и месть

— ...Дети, эвакуироваться надо спокойно и организованно! — вещала Марья Ивановна всё в том же актовом зале. — Давка и паника опаснее, чем сам пожар! Один мальчик так бежал, что разбил себе голову до сотрясения мозга... И тем более нельзя ничего трогать на месте пожара, можно обжечься! Пока пылал флигель, обитатели приюта глазели на работу пожарных с безопасного расстояния. Никто не обратил внимания на приковылявших двух мальчишек. Но когда началась перекличка, заведующая испугалась. Оба еле держались на ногах. Рука Олега была перекинута через плечо Сережи. Оба без курток, вымазанные в грязи. У Олега — страшная гематома на пол-лба. У Сережи на кистях рук — широкие красно-розовые пятна ожога, пальцы грязные, под ногтями земля. В медпункте руки смазали бепантеном и забинтовали. Отругали за то, что “полез трогать кусок шифера, упавший с крыши”. Олега увезли на скорой. Подушка пахла его волосами. Сережа никогда раньше не задумывался, что у каждого человека есть свой собственный запах. Не вонючий пот и не свежее детское мыло, а что-то свое, особенное, чего сейчас так не хватало. Он лежал на кровати Олега, вдыхая запах, хранимый наволочкой, которую теперь некому было сменить. Даже Димка не задавал вопросов. На третий день Сережу погнали в школу. Долгая знакомая дорога, дети снова шли стайками, Сережа снова шел один. Осенняя куртка с теплым фиолетовым свитером едва спасала от промозглого ветра. Температура упала ниже нуля, а все зимние вещи сгорели вместе с флигелем. По страницам тетрадей струилось пламя. Края оранжевым карандашом, ближе к центру желтым, а в середине белым. Над пламенем — крылья цвета угля, карандаш так сильно давил на бумагу, что она порвалась. Глаза человека-птицы смотрели неподвижно, тлели угасающим костром, размывались пятнами, как фонари в тумане. Тьма меж нарисованных перьев зашевелилась, ожила. Исчезло бормотание одноклассников и шум машин за окном, исчезли парты и учительница у доски, остались только они двое. “Ты все сделал правильно”, сказал человек-птица, покровительственно улыбаясь. “Я все сделал правильно” — мысленно повторил Сережа, зная, что собеседник слышит его. Он говорил сначала про себя, потом шепотом под нос, потом все громче, пока учительница не сделала замечание, вернув Сережу в реальность. Приходил следователь. Долго сидел в кабинете заведующей, уже собравшей в коробки свои пожитки. Расспрашивал про ключ от комнаты Мокшевой. “Да ключ давно исчез, да я думала она сама взяла”. Поднимался наверх, смотрел тетрадки одного из воспитанников, пока тот в школе. Нашел листок с неуклюжим четверостишием: “Ты меня не трогай А не то к тебе придет Уловимый мститель И тебя убьет”. — Ребенок впечатлительный, это ничего не значит. Но пару рисунков взял с собой — на всякий случай. Сон Сережи стал некрепким, бессюжетным, мучительным, утро не приносило облегчения. — А Олег вернется? — решился он однажды спросить у Марьи Ивановны. Та всплеснула руками. — А куда он денется?! — Может, он умер... — голос звучал еле слышно. — Сережа, не говори глупости! — потребовала воспитательница. — Про Видока тоже все так говорили. Сережа поднял взгляд — потухший, измученный, смотрящий будто насквозь куда-то вдаль. “Зато я всегда буду с тобой” — влился в ухо успокаивающий шепот. Сережа покачнулся — так хотелось откинуться назад и упасть в мягкую черную обволакивающую перину, забыть обо всем, заснуть в тепле и безопасности. — Так, — воспитательница уперла руки в бока, — идем-ка со мной. В присутствии Сережи она набрала номер поста медсестры, представилась и попросила передать трубку Олегу. Прошла минута, и Сережа услышал в телефоне знакомый голос — не слишком веселый, но вполне уверенный. Сердце, казавшееся камнем в груди, взлетело куда-то вверх. Тьма отступила. Марья Ивановна привезла Олега из больницы спустя ещё неделю. Синяк на его лице побледнел и пожелтел. Олег посмотрел на Сережу, лежащего на их временно общей кровати, улыбнулся и забрался к нему. Спросил Марью Ивановну: — А можно мы его кровать сюда переставим? — Как хотите. Нет, Олег, тебе нельзя, я сама. Визиты милиции, многочисленные проверки и увольнение заведующей по статье сделали всех воспитательниц более чуткими к нуждам своих подопечных. Кровать передвинули, но Сережа все равно несколько ночей спал с Олегом в обнимку. — Серый, — разговор произошел утром, когда другие обитатели комнаты уже ушли в школу, а Сережа медлил и серьезно подумывал прогулять ради того, чтобы побыть с Олегом, у которого оставалась еще неделя больничного. В ответ на вопросительный взгляд Олег несмело продолжил. — А тетя Паня... она где? Сережа посмотрел в ответ серьезно, сжав губы. — Ее больше нет, — наконец сказал он, понимая, что Олег догадывался об ответе. Они помолчали. Олег собирался с мыслями: потер глаза, лоб, тяжело вздохнул и поежился. — Я даже думал, что мне все это приснилось. Я помню, что она полезла под кровать... и я решил, что побегу, она погонится за мной и может ты в это время спасешься. Но она меня поймала. Я очень испугался тогда. Олег замолчал. — А потом помнишь? — тихо спросил Сережа. — Потом она меня ударила. И дальше ничего... Хотя было сначала очень больно. Я наверно потерял сознание. Но это было, как будто уснул. Я даже видел сон. Мне снился вот такое, как бы птица, — он махнул рукой в сторону тетрадей Сережи. Тот перевел на него нечитаемый взгляд и ответил: — Он часто мне снится. Но он ничего тебе не сделает, не бойся. — Я и не боюсь снов, — ответил Олег. Еще раз потрогал свой лоб и закончил: — Я проснулся, потому что было очень холодно. Я был под кустом, и ты рядом. А все смотрели на пожар. Я даже не понял, что горит. А потом когда садился в скорую помощь, понял что этот домик... Ну... он и горел. Сережа обхватил себя руками, опустил голову. Про школу он уже даже не думал. — Я сначала решил, что она тебя убила, — тихо признался он. Олег содрогнулся. — Расскажи, что было потом? — попросил он. — Это ты... ее... — Да, я. — Сережа поднял взгляд. — А как? Ты же маленький... а она. — Я стукнул ее бутылкой, она упала. Как в фильмах. Бутылка разбилась. А я знал, что спирт горит. Оно как-то само... Я увидел спички, и я просто знал, что так надо сделать. Не знаю, откуда, просто знал. Яд, он же не сразу действует. Она бы поняла, что мы сделали, и убила нас. Но тогда я об этом не думал. Просто сделал. — И она не смогла убежать? — Она так и лежала. Я не знаю, Олег. Может, она уже была мертвая. А может, без сознания. — Ты так спокойно рассказываешь об этом. — Потому что мне самому кажется, что это был сон. В голове это как будто я себя видел со стороны, смотрел как бы из угла. Когда я просто что-то вспоминаю, это картинка из моих глаз. . А тут как будто я так, рядом постоял. Понимаешь? Не знаю, почему так. — Не очень понимаю, — помотал головой Олег. — Но я могу представить. Он долго молчал, а потом вдруг начал тереть кулаками глаза, из которых неудержимо покатились слезы. Сережа тихо погладил его по плечу, а потом после некоторого колебания обнял и прижал к себе. — Если бы не ты, она бы меня убила. Убила, Серый. Я бы умер... Как мама и папа, как бабушка... Сережа почувствовал, что жгучие слезы наворачиваются на его глазах тоже. “Если бы ты умер, я бы тоже умер” крутилось в голове, но звучало совсем по-книжному и не могло выразить то, что он переживал и чувствовал, еще не умея осознать и отыскать слова. *** — ...И вы полагаете, мальчики здесь ни при чём? — Я полагаю, что эта богадельня насквозь прогнила, а заведующая пытается свалить все на беззащитных сирот, — сказал Муса Султанович. — Не удивительно, что ее уволили с волчьим билетом. Еще и сын этой карги заяву написал. Слушай, они же дети. Сколько им лет, десять, одиннадцать? — Ну не могла же это быть случайность. — Разумеется, это не случайность. Кстати, я бы к сыну этому присмотрелся. Убийства у них дело семейное. Сестра яд таскала с работы, эта травила. Но огласку по-прежнему велено не давать. Ты понял? Не было никакой отравительницы и никто ей не мстил. Ни родственники повара, ни тем более дворника этого несчастного. Обоих и хоронили-то за государственный счёт. А детей ты не трогай. Если бы кто-то из них был на это способен, он бы давно уехал в психдиспансер. ...В детском доме теперь каждый квартал проводили учения с эвакуацией. Большую часть работников расселили в общежитие. Бывшую заведующую осудили по административной статье за халатность. Сын Мокшевой после беседы со следователем передумал искать справедливость и покинул Питер. Сестра Мокшевой села в тюрьму за воровство. Птица больше не являлся Сереже на уроках. Не шептал в ухо вкрадчиво и злобно. Лишь иногда в снах накрывал темной тенью на желто-красном фоне, а на утро забывался, и даже со страниц тетрадей постепенно исчез. Вместо его портретов в спальне появились листы ватмана с натюрмортами и сюжетами из книжек — Сережа начал ходить в художественную студию. Осень сменилась зимой и весной, потом летом, и так несколько раз. С каждым годом жизнь становилась все сложнее. Листки календаря беспощадно сгорали в памяти дней. Первая драка — разбитые костяшки. Третья драка — разбитая голова Штыка. Он клялся, что упал с лестницы, потому что огрести от бывшего хлюпика Серого было слишком уж позорно. Первый поцелуй — “мы просто потренируемся друг на друге”. Третий поцелуй и понимание, что никто другой им и не нужен. События наслаивались одно за одним. Новые драмы и потрясения — не жуткие, не убийственные, но тоже мучительные и странные — новые достижения, интересы и радости затмевали прошлое. Август был нагрет солнцем, омыт прохладной водой Балтийского моря, опьянен расцветшей за лето во всю силу любовью. Уже куплены билеты в Москву, получено общежитие от МГУ, и топовые баллы за экзамены приятно тешили гордость. Сережа привел Олега за кустарник, разрастающийся каждый год все гуще и гуще. — Опять целоваться? — ухмыльнулся Олег. — Нет, забрать кое-что, — ответил Сережа. — Не хочу, чтобы тут оставалось. Он достал из кармана лопатку для обуви и принялся осторожно раскапывать клумбу у корней. Олег наблюдал за ним с интересом и недоумением. Сережа возился долго, минут десять, пока не вытащил из-под земли небольшой, но очень тяжелый бутылек с жидкостью. Глаза Олега расширились. — А вот теперь — целоваться, — сказал Сережа.