справедливость и искупление греха

На лицо падали слабые лучи рассветного солнца, заставляя глаза открываться. Ужасно болела спина и голова, из-за чего пробуждение не давало того удовольствия, которое, по сравнению с текущей ситуацией, было раньше, в особняке. Во время холодной зимы спать на печи, конечно, было бы удобно для того человека, привыкшему к этому, но не для человека, жившего половину своей жизни в особняке, где все делалось за него. -Доброго ранку, Федор. - произнес Алексей, уже оказавшийся во всевозможной бодрости. На столе стоял только что сваренный самовар, который был явно старше, чем Достоевский. -Доброго и тебе. Ты рано встал?- поинтересовался Федор, оглядывая парня, словно видит его впервые. Достоевский спустился на деревянный пол, одевая домашние тапочки. Уже как 3 дня он не переодевался из той одежды, из которой он был выгнан из особняка, про что брюнет любезно забыл. -Я всегда рано встаю, мой дорогой друг. Тебя это смутило?- Алексей слегка улыбнулся, наливая в маленькую кружку горячий чай из самовара. У парня были яркие, русые волосы, слегка растрепанные из-за того, что тот не успел их причесать. Он был одет в простую, белую рубашку и простые, деревенские штаны, визуально придающие домашний комфорт и атмосферу, которую ранее Достоевский ощущать не мог. -Нет, правда, все в порядке.- в спешке ответил Федор, быстро поправляя свои волосы. Брюнет сел рядом с Алексеем, смотря на него сонными глазами.- я не привык встать так рано из-за моего прошлого режима. Я либо не спал вообще, либо просыпался только к 9 часам утра. А ты, по ощущениям, встал примерно в 6. -Именно, мой друг, в этом и вся прелесть.- отпив один глоток чая, Алексей очарованно посмотрел в окно.- разве тебе не хочется услышать утреннее пение птиц, рассвет и еле-еле освещающийся солнечными лучами снег? -Слишком романтизируешь обычное утро.- сказал Федор, скучновато посматривая в окно. -Может быть, но разве не в этом прелесть: иметь пристрастия к предмету настолько, что это может стать смыслом твоей жизни?- Алексей говорил все это с улыбкой, словно насмехался над Достоевским. -Нет, я тебя не пойму.- Федор задумано посмотрел ан Алексея, вглядываясь в его голубые глаза, становившиеся все ярче и ярче на солнечном свету, попадающего в маленький, деревянный дом через окно. -Меня и не нужно понимать, Достоевский.- Алексей ухмыльнулся.- ты просто постоянно угрюм и перед собой ничего не видишь. Это и является твоей основной проблемой, Федор. Брюнет замолчал, посмотрев в сторону и беря кружку с чаем в руки, садясь за стол рядом с блондином. -Знаешь, мне бы хотелось обсудить с тобой Осаму. Ты ранее говорил, что вас что-то связывало.- прервав тишину, сказал Достоевский. -А я думал, ты и не скажешь.- блондин встал со стула, подходя к старому шкафу. Он достал оттуда маленькую картонную коробку, посмотрев на Достоевского.- вся жизнь в одной коробке, дорогой друг. -Сильно сказано.- в глазах Федора резко заиграло любопытство и интерес, улыбаясь в ответ Алексею. -Меня связывали с Осаму довольно странные, но дружеские отношения.- Алексей присел рядом с Достоевским, медленно открывая коробку, пронзительно на нее смотря.- он был одержим целью получить желаемое: справедливость на престоле, чего он, собственно, и достиг на данный момент. Он подключал к этому достаточно много людей, и однажды, судьба занесла меня так, что я стал одним из них. Наше общение с ним не заладилось, но я до ужаса заинтересовался его целенаправленностью и уверенностью в том, что такой слабый духом и физически человек, сможет хотя бы шагнуть в особняк. -Интересно.- Достоевский больше наблюдал за коробкой, нежели слушал историю, да так, что порой Федор уходил в себя в ожидании, когда блондин наконец откроет коробку. -Знаешь, порой я жалею, что пошел за ним, потому что, хоть его цель и звучит чисто, словно детская невинная душа, но на самом деле она скрывает большие тайны, которые человеку лучше знать не стоит.- Алексей вздохнул, уже полностью раскрывая крышку коробки. В ней были пару фотографий, минимум 10 писем и много засушенных цветов.- однажды, я пригласил его прогуляться, чтобы, так сказать, обсудить план наших следующих с ним действий. Мы пошли на поляну, в которой росли прекрасные ромашки, тюльпаны, одуванчики и много чего другого. Я сплел ему венок, на что он лишь холодно на меня посмотрел, бросив мне его обратно в лицо. Не сказать, что я был влюблен, а скорее так увлечен его душой, что не заметил, как оказался у разбитого корыта. Спустя некоторое время, Осаму придумал притвориться сиротой и попасться на глаза богатой семьи. Вроде, старшего сына звали Шибусава, точно не помню.- на этом моменте, волей не волей, Достоевский отвлекся от своих мыслей.- он использовал меня как приманку и не рассказал мне того, что в конце я могу и умереть: я должен был избить его на глазах у публике за цену, которая в то время была мне выгодна. Мне не хотелось этого, ужасно не хотелось, но я следовал за ним по причине бедности моей семьи. Он доставал деньги и давал мне их в случае выполнения того, что он просил, и этот момент был решающим. В итоге, я сделал это, и даже не успел моргнуть, как меня уже оттащил народ, собравшийся посмотреть на это зрелище, а Осаму, уходящий под ручку с отцом Шисубавы... или, как его там... не суть важно. Он уходил с уверенной ухмылкой, которая достигла своей цели, и мне казалось, что меня сейчас стошнит из-за этого. Я боготворил его, и не замечал, как он стал мне вторым Богом. Открылись мои глаза в тот момент, как моя рука поднялась ударить его самоуверенное и самовлюбленное лицо, на котором постоянно находилась ухмылка, даже в тот момент, когда нос у него был сломан, а половина лица в крови. В голове возникали представления об этой ситуации, да такие яркие, что тело пробирало в дрожь. В итоге было понятно, что план-злейший враг для Достоевского. Нужно был действовать так, как он сам подумает: фраза матери «делай, как сердце прикажет» начала приобретать новые краски. -Вам нужен план не против Осаму. Сегодня мы должны дать твоей компании план по окружению особняка, а не его полноценного захвата.- Достоевский был уверен в своих словах как никогда, но в разуме все еще играли моменты прошлого, где из-за приказов сердца все пошло не туда, куда нужно, вселяя в душу страх и тревогу. -Разве ты справишься один?- спросил вдруг блондин, вопросительно смотря на Федора. -Есть вопросы? -Да, дорогой друг, есть парочка.- сказал Алексей, ухмыляясь.- как ты собираешься в одиночку опровергнуть такого врага, как Осаму? Мы ведь только что сидели с тобой и почти обсуждали его гениальность, а ты сейчас уверенно говоришь, что справишься с ним один? -Он ждет только меня одного. Если я приду еще с кем-то, он признает мою слабость и с легкостью меня убьет. Я не должен просто начать полагаться на другого человека, как и делал раньше. Я следовал своему сердцу и ошибся, да, но главная ошибка была в том, что я боялся полагаться на себя. -Ты обречен.- сказал блондин, переводя взгляд на выход из дома.- мы планировали встретиться с ними, и ты как раз обсудишь свои мысли. Будь любезен, не неси бреда в этот раз. Будешь нести-останешься один. Достоевский лишь молчаливо взглянул на него, окидывая презрительным взглядом. Он не принимал этого факта. Совершение ошибки- да разве она может быть? Он же через много что прошел. Неужели, все еще не подготовлен? Думая об этой ситуации, все становилось бессмысленным. Выиграть у такого человека, как Осаму, убить его, да отменить власть. Глупые, детские мечты, и с этим могли согласиться многие. Морщась от холода к самому себе, Федор лишь сильнее утопал в сомнениях и терзаниях. Пиля взглядом деревянную коробку в руках Алексея, брюнет, кажется, уже был готов попросить поторопиться с раскрыванием содержимого, пока рука блондина ловко достает фотографию. Она выглядела потрепанно, по виду ей было, как минимум, лет 10: детская фотография, в которой тот узнает лишь фигуру Шибусавы… *** Холодный ветер развивал черные волосы смотрящего в даль Федора. Переговоры прошли, как ни странно, спокойно, и кажется, план был почти готов. Воспоминания о последнем моменте, когда тот видел Осаму, заставляли голову кружиться, словно в вальсе, что знатно напрягало Достоевского. До сих пор с трудом верилось, что человек, с кем он чувствовал себя так близко, вдруг ушел от него, причем «По заранее подготовленному плану», как когда-то говорил ему тогда еще живший Шибусава. Неужто-ли тот самый «оборот книги» Федор распознал плохо, закрывая глаза на всевозможное подозрительное поведение каштана? -А вдруг он хотел подставить меня еще давно…-вдруг тихо сказал Федор, прищуривая глаза.- убийство Катерины и моего отца, вдруг там есть мои улики, что способны выдать, что способны подставить. Значит ли то, что такой способ избавления от меня был крайним случаем Дазая, потому что предыдущие… Лунный свет освещал напряженное лицо, все никак не способное отпустить все свои теории и навязчивые мысли. Так надоедало, да так эти мысли были родны, что избавление от них было бы совсем не кстати. В каком-то роде, они успокаивали Достоевского, да так, что по бледной щеке вдруг покатилась слеза. Могло все пойти к лучшему, ведь могло все быть хорошо, да просто Федор совсем не умеет доверять свое сердце. До сих пор безумно больно, а разум плавится гневом, заставляя все последующие эмоции забыться и совсем утихнуть, словно у брюнета и впрямь ледяное сердце. Еще чуть чуть, и можно сходить с ума. Будут ли силы поднять руку на Осаму во время боя? Будут ли правильные мысли? Ведь он все еще не способен возненавидеть его, хоть и пытается. Пытается внушить себе, что чувства угасли, и что вовсе этого человека не знает, лишь бы вновь убежать, забыться и, наконец, закрыться. Возвращаться домой совсем не хотелось, да и как такового дома у Достоевского не было, лишь место, где он способен пожить некоторое время. Что же делать дальше, если сил совсем нет? Если совсем потерялся в гневе и цели отомстить, пока все еще есть потребность есть и жить хоть где-нибудь. Если совсем потерялся, пока голова заполняет лишь мысль об одном человеке: как же убить его так, чтобы было по любви? Эта лютая ненависть, что скрывает в себе нотки дьявольски сильной любви, безумно затуманивает разум и эмоции, да так, что потеряться легче легкого. Спускаясь с полу-обрушенной крыши, Федор тяжело вздыхает, вновь смотря на луну. -Надеюсь, хоть ты не предашь меня.- единственный миг, когда Федор мог отвлечься от больных своих мыслей, был тогда, когда фиолетовыми глазами тот смотрел на луну, водя слабую фигуру своей собственной матери. Это безумное одиночество, сопровождающее Достоевского каждый миг его жизни, которую тот считал ничтожной, совсем ничего не значимой, сжирала душу его, пока в далеком углу зарождалось странное, неизвестное чувство. Открыв дверь в дом, взгляд сразу упал на письмо на столе с рядом лежащим ножом. Тревога вдруг начала сопутствовать одиночеству, пока руки начинали безумно трястись и потеть, глаза бегали по комнате в надежде ухватиться за силуэт человека. Сердце бьется бешено, пока в голове вновь всплывают воспоминания о письме, что оставила его мать, с рядом лежащим пистолетом. Вновь вернулось ощущение приближающейся смерти, словно тот вновь был обманут. Делать шаги по направлению к письму было неимоверно тяжело, пока брюнет вытирал потные руки об одежду, трясясь, открывая письмо. «Я уехал в город. Если понадоблюсь, ищи меня в центре, около рынка, вдалеке найдешь книжный прилавок. Алексей.» -Что за недоразумение…- сказал брюнет, нервно вздыхая, начиная смеяться. - кто же так осведомляет о своем уходе… Положив письмо обратно на стол, Достоевский начал разглядывать нож, что по странной причине был оставлен на столе. «На всякий случай» или правда есть причина, которую стоит опасаться? Как бы хотелось надеяться на то, что это не так, и нож был оставлен по случайности. Надо было придумать что же делать дальше, пока сердце не зачерствело и не утонуло в смертной скуке, которая отобьет даже желание мести. Огненное желание мести, вызванное болью, вызванное страданиями, и, безусловно, желанием увидеть Осаму вновь. Сможет он убить его или нет, вопрос времени, требующий доказательств в течении ситуации. Будут ли дрожать руки при виде столь любимого человека, или же в душе будет царить смелость, пожирающая все остальные чувства, оставляя Достоевского пустым, кто знает. Лишь один точный факт можно вынести с этой ситуации: любовь все еще сильна, как и ненависть, возрастающая с каждым днем. Деваться было особо некуда, да и как ни старайся, ситуация не разрешится обычным бегом. Все мысли скапливались в одну кучу. Невыносимо тяжело было думать про текущую ситуацию, текущую компанию и планы про «гениальную месть». Хотелось убежать, да планы в одиночку не воплотить в реальность. Мысли вновь навязывались, а никто и в курсе событий не был. Как же отреагировал народ на Осаму? Появлялись ли вопросы о исчезновении бывшего наследника трона? Были ли вообще вопросы по поводу личности Достоевского? Держа нож в руке, Федор лишь хотел вскрыть себе живот, да облить все помещение своей собственной кровью. Ладони потеют, дрожат по причине того, что прошлое Достоевского вновь всплыло. Вновь вид загадочных писем, вновь вид на оружие, вновь детский страх и дьявольская ненависть лишь к одному человеку: Осаму. «Бежать, бежать, бежать….» Из мыслей в голове были только проклятие всего живого, сто когда-либо окружало Достоевского. Ужасное чувство слабости и беспомощности, равносильное с новорожденным. Глаза слегка расширяются, пока по лицу растягивается нервная улыбка. Единственное действие, что Федор в состоянии был сделать, это спрятать нож за свою спину, зацепив ее за петлю, вшитую во внутрь рубашки, да сделать пару шагов в сторону двери, открывая ее.