Лепестки хиганбаны на запястьях

Я ненавижу тебя. Громкое слово для еще более громких чувств. Я ненавижу тебя за то, что ты сделал со мной. Я ненавижу тебя за то, что ты сделал с собой. Я ненавижу себя. За то, что, видимо, был плохим человеком, раз ты молчал. За то, что не настоял, когда нужно было сказать. За то, что не заметил или не хотел замечать. Сначала ты начал разговаривать на темы, которые не любил. – М, как думаешь, через сколько ты забудешь о моей смерти? - в ночной тишине прозвучал громкий вопрос. Или мне показалось, что он был громким – на самом деле ты спросил это шепотом. Я помолчал с минуту, раздумывая над ответом, и искренне сказал: – Что за вопросы? Никогда! – И что бы делал? Неужели так бы и горевал до собственной смерти? - я не ответил. Не люблю я эту тему. И ты тоже, знаю же. Мы живем в ней практически с рождения, об этом не нужно говорить, чтобы знать мнения друг друга. Наверное, это второй наш разговор по этому поводу. – А ты? - вдруг вырвалось у меня. Я глянул на тебя искося, но ты даже не дернулся. – Наверное, тоже никогда бы не смог забыть. Все-таки я практически воспитал тебя. Но ничего, я умру быстрее, я ведь старше, - и засмеялся. Меня никогда так не дергало от смеха. От твоего смеха. В конце концов ты перевел взгляд на меня, а я отвернулся. Наши глаза так и не встретились той ночью, хотя мы проговорили до самого рассвета.

***

Потом ты отдал мне свою флейту. Ох, я знал, как ты обожал ее. Наверное, это единственный инструмент, на котором ты так прекрасно играл. Черная, с изящными резными узорами облаков, с рубином и фиолетовой кисточкой, которую я подарил тебе когда-то давно. Флейту, которую ты сделал сам. Флейту, за которую тебя даже похвалил отец. – Я думаю, ты позаботишься о ней лучше, чем кто-либо, - с такой легкой улыбкой ты сказал это, и я даже не спросил, почему ты вверил ее. Еще ты отдал мне любимую серебрянную заколку с аметистовыми цветками розмарина. Мы купили ее на самом юге страны в нашем первом путешествии. – Я уже отрезал свои волосы, а ты еще плетешь их, так что она тебе нужнее, - я даже не додумался спросить, почему ты вообще их отрезал, не хотел ведь. Ты отдал любимые книги, которые собирал каждое наше совместное и одиночное путешествие. Ты отдал свое первое кимоно, потому что у *@₽%₽& родился сын – это был последний подарок нашей мамы тебе. Ты отдал свои любимые красные тени для глаз: «Я все равно боюсь их трогать, может хоть кто-то наконец использует их, ха-ха». Ты отдал выкройки, которые сделал сам: «А смысл мне держать их у себя, если я все равно ничего с ними не сделаю».

***

Потом ты стал плохо спать. Часто пропадал по ночам, и я думал, что у тебя появился кто-то. Ты спал то четыре часа в три дня, то четырнадцать часов в день. Кажется, ты и рисовать начал по ночам, и шить, и просто лежать. Я мог зайти когда угодно, и ты либо пропадал снова, либо делал что-то неожиданное. – Смотри, я научился рисовать акварелью! - и уставший, но воодушевленный ты показывал мне новые успехи. И я был рад за тебя, но... – Почему ты опять не спишь? - я глянул в окно – луна уже почти возвращалась за горизонт. – Не знаю, не спится просто. И я решил попробовать новые краски, которые ты купил мне. Они красивые. Я тогда вздохнул и поплелся в свою комнату. Почему-то хотелось остаться с тобой, но ты бы просто посчитал меня ребенком. И я проигнорировал тянущий комок где-то в груди.

***

Затем ты перестал заниматься чем-либо. Тогда я начал переживать. Ты вел себя так странно в последнее время. Последний год, наверное. – Мм, я не вижу новых рисунков. Что-то не так? Ты ведь любил рисовать, - задумчиво спросил я, рассматривая твой альбом. Новых рисунков не появлялось, наверное, уже полгода. – Надоело как-то. Ты рисуешь куда лучше, надоело пытаться достать до твоего уровня. Я промолчал. Что-то толкало меня в спину, чтобы подойти и поговорить об этом. Но я промолчал. Я всегда молчал. Такое повторилось не раз: – Не приготовишь нам что-нибудь? Хочу блинчиков! Погода была горячая, и мне совсем не хотелось что-то делать, особенно у огня. Ты любишь готовить, особенно если я прошу. Но ты отказался: «Устал, не хочу». В тот раз я принял это: было действительно очень жарко. Позже ты снова и снова отказывал мне, и я не хотел навязываться. Зимой я попросил приготовить мне рамэн, потому что не очень хорошо себя чувствовал. – Прости, сил совсем нет. Может что-нибудь полегче? - ты согласился на обычную лапшу. Но ведь когда я болел, ты всегда соглашался даже на самые тяжелые блюда, лишь бы мне полегчало. – Но... Ты же любишь готовить мне. Что-то не так? - несмотря на свою ломоту в теле, я приподнялся с кровати обеспокоенный. – Просто устал. Прости, - и ты опустил глаза в пол. Я почувствовал себя так паршиво: то ли потому, что заставляю тебя готовить мне, когда ты устал, то ли потому, что что-то настойчиво кричало мне в уши, что я слепой. И не два: – Хей, кажется, твои книги скоро потеряются в пыли, - я с усмешкой провел пальцем по полке с твоими любимыми книгами. На ней собрался большой слой грязи: – Ты не брал их уже, наверное, вечность. Ты, вздохнув, только тихо промямлил: – Что-то надоело. Скучные. И я снова молчал. Молчал, пока все внутренности кипели. Но я не хотел навязываться: раз надоели, так надоели.

***

Потом... – Тебе не жарко в осенних одеждах ходить летом? - усмехнувшись, я спросил тебя. Не уверен, что тогда мне уже правда было смешно. – Да нет, просто ветер холодный, - очень странное оправдание, но я поверил. Или сделал вид, что поверил. Я уже не знаю. Я помнил, что ты предпочитаешь закрытую одежду, но очень редко она была приоритетом летом. Может, в этот раз правда похолодало? Следом я заметил какие-то шрамы на твоей правой руке. Сначала я подумал, что ты, возможно, делаешь с собой что-то. Но по какой-то причине мне казалось, что это невозможно. Насколько я знал, ты не ненавидел себя или свое тело. Поэтому я решился спросить, побыть настойчивым: –...А что это? - я указал на правое предплечье, которое ты уже скрыл за длинным рукавом. Ничего не проявив на лице – чего я, вообще-то, ждал, но ты, видимо, это понял, – ты повернулся ко мне и с чистым (чистым же?) непониманием спросил, о чем я. – Я, кажется, видел шрамы, - я попытался сам поднять твой рукав, но ты вдруг одернул его обратно. Резкость движения меня испугала, и ты, кажется, подобрел. –...Прости. Это просто старые шрамы с битв. Спрашиваешь так, будто мы обычные чернокнижники, а не воины. – Покажешь? Ты с неохотой кивнул и откатил рукав. Действительно обычные шрамы. Странный вопрос, наверное. Правильно, мы же не маги в библиотеке. С чего я вдруг встревожился?

***

Помню, как ты однажды меня напугал. В тебя тогда попала вражеская стрела. В опасной близости от сердца. Помню, как отчитывал тебя за то, что ты был неаккуратен и не уследил за стрелой. Хотя, казалось, битва не была слишком тяжелой, и ты должен был увидеть ее, уклониться. – Ну прости меня, я правда не заметил ее. Я же в порядке. Я всегда буду в порядке с тобой, - ты хрипло говорил мне что-то успокаивающее и гладил по волосам, я почти уснул на твоей груди. Что-то в голове красноречиво говорило, что я придурок и слепец. И я наконец смог озвучить хоть одну свою мысль: – Ты тренированный воин, тебе не пять лет, а бой был не трудным. Как ты не заметил ее? - кажется, по моему лицу потекли слезы, потому что ты смахнул что-то мокрое и продолжил твердить, что все будет хорошо. Но внутри я уже будто бы все знал. Жаль, что знания оказалось мало.

***

А затем ты словно вернулся из путешествия. Ты снова готовил мне любимую еду, снова играл на флейте, которую я выстругал сам в обмен на твою любимую. Все стало так спокойно, и голос внутри утих. – Сегодня был лучший день в моей жизни! Ты весело засмеялся и упал на кровать, раскинув руки. И я был так счастлив снова слышать твой смех. Мы болтали до самой ночи, а потом уснули от усталости прямо в одежде, в одной постели – как раньше, в детстве. Только раньше отец относил меня в комнату, а теперь мы были оставлены спать вот так: вместе, в объятьях друг друга, с улыбками. Помню, незадолго до... Этого... Мы сидели так же, смотря на звезды на крыше нашего дома. Я удобно улегся на твое плечо и, почти засыпая от усталости, почувствовал легкий поцелуй в висок и шепот: «прости, я правда люблю тебя». Тогда я совсем не понял за что ты просишь прощения, но теперь я хочу ответить: – Я не прощаю тебя. Проверяя пульс на твоей бледной шее, пытаясь со всей своей силы сжать твои изрезанные запястья, я говорю, что не прощаю тебя. Что никогда не прощу. Бинтуя узоры из облаков на твоих венах, чувствую, как катятся слезы по всему лицу. Наверное, если бы ты чувствовал сейчас что-то, тебе было бы больно от соленой воды на глубоких ранах. Но тебе не больно. Ты больше не дышишь, а кровь перестала струиться литрами прямо на пол; твои глаза больше не сверкают жизнью, какими я их помню. Я смеюсь, пока волосы прилипают к лицу из-за слез. Я ненавижу тебя за этот поступок. Я ненавижу себя за то, что не послушал подсознание, когда оно билось в конвульсиях, лишь бы я увидел твои намерения. Те шрамы были не от битв; и от стрелы ты не уклонился не потому, что не заметил; те вещи ты отдал не просто так; и последние два месяца ты провел со мной так весело не потому, что тебе полегчало. Почему я не увидел это затишье? Почему я не настоял? Почему я не понял? Почему ты не сказал ни слова? Почему... Тебе было так плохо, но ты не сказал мне ничего. Никому. Ты пронес это все через года: всю эту боль и разочарование, и все мысли, чувства, действия. И я не могу решить, герой ты или нет. Ты ужасно храбрый, но испугался сказать мне об этом. Я никогда не узнаю почему. Я не могу простить тебя сейчас, и не смогу простить себя никогда. Есть столько возможностей, столько людей, столько жизни, которую ты не увидел. И столько всего, что я хотел бы разделить вместе с тобой. Но ты ушел, ты сдался. Я... Не виню тебя. Я уважаю твое решение. Мне правда станет легче... Наверное. Когда-нибудь. Я должен был что-то сделать. Нельзя было молчать. Ты никогда не сказал бы об этом сам. Это только моя вина. Ты не смог мне доверится, и это только моя вина. Ты уничтожал себя, и я виноват. Ты убил себя, и в этом виноват только я. Ты погиб на самой страшной войне – той, что внутри тебя. Это письмо сгорит вместе с твоим телом на похоронах. Обещаю, мы встретимся вновь совсем скоро. Просто знай, что я тоже люблю тебя.

Твой навеки маленький брат, Ву.