После сожжения прощения просить?

      Когда-то Дилюк хотел сбежать, ведь путешествия — лекарство от душевной боли, как говорили ему многие. Жаждая мести, он оставил родные края и отправился в путь. Сбежал ли? Тот голос, что умолял о скитаниях, стих спустя года, а Рагнвиндру больше ничего не оставалось, как вернуться. Вернуться туда, где все напоминало о смерти отца, и к тому, кого когда-то считал братом.       — Быть может, получится забыть. Да, забыть… — шептал голос, окрепший по возвращении в Мондштадт. И Дилюк с ним вновь согласился.       Кэйа встретил его почти у главных ворот города, одарив холодным взглядом. Взаимное сухое приветствие — они разошлись сразу, стоило лишь увидеться. Дилюк не хотел с ним разговаривать. Альберих, верно, разделял его чувства.       Забыл ли? Кэйа словно нарочно его преследовал его повсюду. Он знал Рагнвиндра лучше его самого, читая того будто открытую книгу. Смеялся над чужим гневом, так скоро разгорающимся в сердце. Следил за каждый движением, не упуская даже малейшую возможность надавить на больное. Неискренний во всем, он горел лишь одним желанием — получить выгоду от любого, кто захочет иметь с ним дело.       Великий лжец. Грязный обманщик. Ледяная копия бывшего себя.       Его взгляд пронзал насквозь, а слова резали не хуже стального клинка. Он всегда знал, что сказать, и так тяжко было находиться рядом с ним. Забыть уж точно не получилось бы: капитан кавалерии был одним из главных предметов сплетен. Кэйа всегда на слуху, а у Дилюка от этого — лишняя головная боль и воспоминания, от которых из раза в раз делалось хуже и хуже.       — И как я могу тебе верить? — спросил однажды Дилюк, когда Кэйа принес ему весьма полезную информацию. А рыцарь на это звонко рассмеялся, и его смех, такой холодный, заставил господина невольно вздрогнуть.       — На свой риск… — прошептал Альберих и пугающе улыбнулся. Рагнвиндр был готов поклясться жизнью, что перед ним стоял совсем не Кэйа.       А Кэйа ли преследует его везде? Отчего же он так сильно изменился? Что с ним стало за время скитаний Дилюка? Эти мысли каждый день посещали господина, не давая ни минуты покоя, и оттого он не смог стереть из памяти Альбериха: не хватило сил полностью вычеркнуть из жизни того, кто был однажды всем для еще не израненного сердца.       Когда-то Дилюк хотел забыть, ведь сбежать не получилось. Их общение уже давно перестало быть дружеским, а вернуть его казалось почти невозможным: Рагнвиндр своими руками спалил нить, прочно связывающую их в те годы. Сжег дотла, а после огонь перекинулся на Кэйу, безжалостно расправляясь с предателем. А ведь Дилюк когда-то дорожил им больше всего на свете.       — Забудь. Все это в прошлом, — грустно отзывался тот самый голос после воспоминаний о былом.       Да тот и рад бы забыть, но Альберих каждый раз появлялся рядом. Смотрел мучительно долго, а после холодно улыбался, и Рагнвиндр был уверен: он точно что-то прочитал на обожженных страницах жизни Дилюка.       Это повторялось вновь и вновь, и походило на безумие, которое вскоре охватило как самого господина, так и тот самый голос.       — Что-то не так… — твердил тот.       И после Дилюк захотел попросить прощения, ведь стал замечать то, что не видел раньше. Мелкая дрожь в руках, держащих стакан. Боль, сквозившая через щели в маске изо льда. Пальцы, что иногда лежали на скрывающей глаз повязке. И воспоминания, от которых делалось худо, дали понять, что в этом виноват он.       Тревоги, печаль и шрамы — всему виною лишь он сам, потому что однажды решил сжечь того, кого раньше желал оберегать.       Свои же обиды душили не хуже толстых веревок, но внутри болезненно ныло, стоило ненароком приметить еще какую-нибудь мелочь, будто бы Альберих нарочно показывал, что с ним стало. Мол, смотри, любуйся, это все из-за тебя…       — Сбежать или забыть легче, — напоминал тот самый голос и был прав: сбежать или забыть может он сам, а простить в силах теперь лишь сам Кэйа.       Но Рагнвиндр его слушать не стал, потому что давно забытые чувства вновь, словно цветки, корнями опутали сердце, не желая выпускать из тисков.       Когда-то Дилюк хотел просить прощения, и такой шанс представился: тогда Кэйа отшатнулся в ужасе, когда Рагнвиндр впервые коснулся его. То был поздний вечер в таверне, и время неумолимо двигалось к ее закрытию. Тихий испуганный вздох рыцаря казался почти оглушающим в полной тишине, и это заставило Дилюка убрать руку, которую он положил на чужое плечо.       — Прости меня, — тотчас сказал Рагнвиндр.       — Что? — непонимающе переспросил Альберих, скользнув заинтересованным взглядом по лицу господина.       — За ту ночь. Я не должен был… — начал было Дилюк, но вдруг холодный смех эхом пронесся средь столиков.       Простил ли?..       Кэйа тотчас оттянул ворот рубахи, чтобы Рагнвиндр точно смог разглядеть его плечи.       А господин мог лишь ужаснуться, когда увидел жуткие ожоги, покрывающие смуглую кожу. Холодные пальцы касались шрамов от чужого пламени.       — Зачем после сожжения прощения просить? — спросил тот.       В носу отчего-то неприятно защипало. Дилюк протянул руку, чтобы дотронуться до чужих волос, быть может, успокоить, но Альберих вновь отшатнулся и вскочил с места. Рагнвиндр почувствовал, как заныло в груди от его взгляда.       — Ты правда веришь, что мне нужно твое прощение? — Кэйа неожиданно холодно улыбнулся, и от этого по спине пробежали мурашки. — Ты сказал те слова, жестокие, полные ярости. Ты все сказал. Ты честен был.       — Я не хотел… — прошептал Дилюк, но Альберих более не взглянул на него.       — «Это было недоразумение! Ой, извиняюсь, прошу прощения!» — громко выпалил Кэйа, будто передразнивая господина, заставив того подскочить от внезапного крика. — «Я не это имел в виду!» Ты это желал сказать? Лучше бы вновь накричал. Сжег наконец дотла мою кожу. Разбил, словно ту вазу, мое лицо. Сломал мне ребра. Тебе не идет быть таким добрым по отношению ко мне, братец.       Улыбка перекосилась. Лицо превратилось в гримасу боли. Напускная холодность сменилась жуткой пустотой, сквозившей из шрамов в сердце.       — Простил ли? — спросил с молящей надеждой тот самый голос.       — Я не прав? — спросил он, но Рагнвиндр не смог ему ответить. Последняя вера вдребезги разбилась о чужой лед. — Давай же оставим все, как есть. Мои пустые извинения не нужны тебе, а твои — мне. Я услышал тебя настоящего тогда. Сейчас твои слова столь неискренни, что даже тошно.       Он медленным шагом направился к выходу, оставляя позади себя Дилюка, но все же бросил напоследок через плечо:       — Не прикасайся более. Боюсь, новых ожогов мое тело не выдержит.       Дверь звонко хлопнула, разделяя их, опустошенных, поглощенных печалью и обидами. Оказавшись на улице, Альберих с грустью улыбнулся, услышав, как там, в почти пустой таверне бьются стеклянные бокалы, летая от стены к стене.       Быть может, раньше Кэйа был готов простить. И Рагнвиндр даже вспомнил, как тот извинялся сам, но тогда молодой господин, ослепленный яростью, не желал внимать чужим словам.       Когда-то Дилюк хотел попросить прощения, но было уже слишком поздно.