Тот, кто стоит за спиной.

Энид прижимала ее к себе сильной рукой. В комнате стояла мучительная тишина, Аддамс слышала лишь свое тихое дыхание и прерывистое дыхание Энид. Блондинка держала ее, не отпуская. Девушка и не хотела что бы ее отпускали, ей хотелось стоять здесь, чувствовать ее тепло, ее руки. Утыкаться в мягкий свитер не думая ни о чем: ни о убийствах, ни о тайнах, ни о проблемах. Синклер была одним большим спасением, казалось — для всех. Она забирала проблемы загораживала от них девушку, не давала утонуть в себе. Так было всегда, с первого их дня в Неверморе. Энид не испугалась ее, не отошла на километр, дабы не заразиться «странностью». Энид была рядом. Она ночевала в их комнате, говорила с Уэнсдей, пусть та и отвечала грубо. Блондинка старалась ей помочь, даже если та и не просила. - Энид… - Уэнсдей тяжело выдохнула, от чего девушка вздрогнула. - Мне отойти? - Нет, просто… - Она затихла собираясь с мыслями, но потом все же призналась. - Из-за тебя все мысли в моей голове ходуном ходят. Это было правдой. Невермор действительно странное место. Здесь столько эмоций, существующих и нет. В этих каменных стенах уже стало по своему тепло, пыльный запах стал родным, а вид на лес прекрасным. Теперь, это скопление деревьев, казалось чем-то особенным, словно среди них есть то, что заставит сердце бешено стучать. Утренний туман и тихий дождь, сонное солнце и такие-же сонные подростки вокруг. Теперь Аддамс понимала, почему ее матери и отцу здесь так нравилось, и почему это место осталось приятным шрамом на душе. Почему шрамом? Потому-что Невермор сначала бьет по больному, а затем нежно наклеивает пластырь поверх, и этот пластырь спасает от всего. Дыхание Энид успокаивало черное сердце. Черное, как горячий уголь, но такое же хрупкое как обсидиан. Энид была сумасшедшей смесью, она сахарная вата, сладкая и приторная. Девушка была холодным ванильным пломбиром при обиде. А ее объятья - это теплый плед, в который хочется закутаться в зимний вечер. От улыбки розовых губ, в животе Аддамс, воскрешались все дохлые бабочки. А Уэнсдей была другой. Девушка была горьким кофе без молока, черным шоколадом на любителя, по своему элегантной и загадочной. Невидимой тенью ночью и свободной вороной днем. Это была безумная смесь сахарной ваты и черного шоколада. Ванильного пломбира и горького кофе. Всю серьезность Уэнсдей разрушала яркая улыбка розовой девушки. - Это странно. - Пробубнила девушка в плечо теплого свитера. - Я еще никогда так долго не чувствовала чужого тела. - Я могу отпустить. - Энид слегка ослабила хватку. - Всего хорошего понемногу. - Ты не та кто берет понемногу. Солнце почти село, перед глазами открылся красивый закат. Розовые облака словно горели, так же, как лес и остальное небо. Лучи проникали сквозь деревья, солнце еще отражалось в окнах Невермора. Уэнсдей беспечно потянулась к балкону, словно завороженная. Энид медленно отпустила ее, давая девушке приоткрыть дверь и выйти наружу. Прохладный весенний воздух приятно обжог кожу, свежий запах словно пробудил ото сна. Блондинка коснулась ее плеча и Аддамс медленно повернулась к ней. Закат отражался в голубых глазах. Сумасшествие. Лес уже опустел, так же как и школьный двор. - Что с тобой? - Бархатный голос вывел Уэнсдей из мыслей. - В каком смысле? - Ты… - Энид тяжело выдохнула. Она не знала как передать словами то что видит перед собой. Хочется сказать так много, но слов так мало. И она не стала говорить. Энид посмотрела сначала на солнце, затем перевела взгляд на девушку, выпрямилась и полностью повернулась к ней. Она взяла Уэнсдей за плечи, потянулась, замерла на мгновение и прижалась своими губами к ее. Черное сердце пропустило удар, а тепло разлилось по венам. Аддамс целовалась лишь раз, и она уже не помнит что ее повело, прикоснутся своими губами, к обкусанным губам Тайлера. Парень целовал странно, словно боялся прикоснутся к ней, словно он боялся ее. Девушка лишь помнила острое разочарование и испуг, которое вызвал этот поцелуй, как после их прикосновения мир рухнул. Ее обдавало отвращением, от понимания того, каким методом она разгадала всю загадку. Один поцелуй чуть не привел к ее собственной смерти. Энид целовала по другому, так, словно в губах Уэнсдей было что-то волшебное, что-то, что предназначалось только ей. Когда розовые губы блондинки прикоснулись к ее, рука Уэнсдей сама потянулась к ее теплой щеке, второй же она сжала ткань свитера где-то возле сердца. Пальцы остро врезались в теплую ткань, другие же нежно вели то вверх то вниз, вызывая у блондинки мурашки. Синклер то нежно касалась ее губ, то, казалось, пыталась доказать всем что-то через поцелуй. Но силы не вечны. Энид первая начала эту сумасшедшую игру и первая ее закончила. Отпрянув, она повернулась к уже севшему солнцу. А Уэнсдей замерла, не в силах даже повернутся к ней. Казалось, весь мир тут же стал цветным. Стены казались более яркими, и свитер девушки еще радужней, звезды стали ярче. Губы обдало холодом, они горели. Она тяжело дышала, то ли от усталости, то ли от страха. Как красиво и страшно. Красивый страх. Охватившая ее паника грозила взорваться протяжным криком. Но девушка зажала себе рот рукой, глубоко вдохнула через нос, и провела по своим губам пальцем. Здравый смысл вернулся к ней, и Уэнсдей повернулась к девушке. Энид спокойно стояла, смотрела в даль и покусывала губы. -Почему? - Это все, что она смогла произнести. - Я не знала как выразить все через слова. - Энид пожала плечами. Ее волосы развивал ветер, такие светлые, пахнущие ягодами. Она вдруг посмотрела на нее, и черное сердце на секунду замерло. Из голубых глаз по горячим щекам, текли слезы. - Спасибо. За чувства, за слова и за спасение. - Это я должна говорить спасибо за спасение. - Слова наконец то вернулись, и девушка сжала свои пальцы до боли в ладонях. - Ты спасла школу. Дважды. - Если бы ты, идиотка, не побежала бы на хайда с голыми руками, даже не думая сможешь ли ты, черт возьми, обратиться! - Она подошла ближе и развернула ее к себе. - Никакого бы спасения не было. Мы бы все подохли к черту! И если бы Бьянка не налетела на Крекстоуна с осколком, я бы ничего не сделала! Если бы веревки не поддались, я бы так и осталась сидеть на том чертовом стуле, и смотреть, как Нил убивает вас! Она и забыла, какого это — выражать свои эмоции так бурно. - Но все же, именно ты до последнего копошилась с этим делом. Не обращая внимания на упреки и на правила. - Ты меня не слышишь… - Уэнсдей развернулась и вошла в комнату. Ветер стал слишком холодным, а луна спряталась за облаками. - Я и не хочу. - Энид вошла за ней. - Sei la mia eroina. Уэнсдей резко повернулась к ней, заставив Энид сначала вздрогнуть. А затем нежно улыбнутся. - Прекрати это. - Не могу. Во мне куча эмоций, я хочу все выплеснуть. И мне не важно как. - Девушка подошла ближе. - Tante emozioni… Сердце Уэнсдей бешено стучало от того, с какой хрипотой Энид говорила по-итальянски. У нее приятно жгло кожу, когда Энид водила по ней руками. Холодные пальцы проникли под рубашку и провели по животу, затем вновь перешли на руки, а губы припали к шее. Аддамс задохнулась, нервный выдох обжог уши Синклер, казалось, это было глухим разрешением. И Энид прикусила тонкую кожу. Невозможное сумасшествие. Энид касалась так, словно боялась повредить нежную кожу. Казалось, она думала, что лишним касанием спугнет Уэнсдей. Но брюнетка лишь сильнее сжала пальцами ее свитер, и прикусила губы, когда рука вновь прошлась по животу. Уэнсдей казалось, что она взорвется. Как странно, так необычно. Эти хаотичные касания, тяжелые вдохи и выдохи. Затуманенное сознание и тихий шепот на итальянском. Аддамс помнила как ее спина коснулась теплой, чужой кровати, как приятно пульсировала кожа на шее и дрожали губы. А на языке был привкус крови.