Make you mine

Больница. Я видела мир сквозь прозрачное до боли, жутко чистое, пахнущее этиловым спиртом, стекло. Тонкие занавески из белой вуали словно ограничивали меня от реальности. Ноги на подоконнике. Я грею пальцы ног в своих руках, попутно разминая. Чувствую усталость, неприятный осадок в груди. Я снова напоминаю себе человека: никакого притворства, клиентов первого класса, дорогих платьев, пистолетов, наркотиков, модельной школы. Я ребенок. Мое лицо перестало болеть около трех месяцев назад, когда все это закончилось. Я едва терпела прикосновения людей, ибо постоянно деформируемое уколами лицо принимало прежние формы. Детские, юные, казалось, словно никто их не портил вовсе. Только взгляд изменился. Я ловила тонкие черты своего лица в отражении, мои волосы, красные, опухшие от слез глаза. Сколько тебе осталось жить, Джо? Неужели ты покинешь меня с той же легкостью, что и Коки? Неужели твои руки не сожмут меня в своих объятиях? Я не верю. Ты мой и моим всегда будешь. Не уходи, а! Ты забрал у меня любимого, хотя бы сам не уходи. И я сама готова отдать жизнь, чтобы ты жил, снова! Так же! Вернись... Прошу... Чувствую, что снова плачу. Резко смахиваю слезы с лица, ощущаю тепло соленой воды на запястье. Жизнь, почему ты не вернешь мне его? Ты мне и Коки не вернула! Почему ты не даешь ему еще хотя бы один день жизни? Никому не даешь! Сколько ты людей у меня забрала! Чувствую, как от мыслей снова плачу. Нам никогда не избавиться от самой страшной болезни - думать. Срываюсь с места, бегу по коридору, чуть топая ногами. Слышу: эхо своих шагов глухо отдается позади меня, словно сердце бьется... Я умоляю, очнись! Натыкаюсь на невысокую врачиху, что за стойкой: - Пожалуйста, скажите, что с ним! - умоляющим и плаксивым голосом спрашиваю я, громко ударяя по столешнице стойки руками. Я снова такая же жалкая, я у себя дома, на родине: тут полно жалких людей. - Девушка, это не ко мне, - слышу в ответ. Голос старшей медсестры полон горечи, женщина в дурацкой белой шапочке и халате словно сочувствует мне. Но это всего лишь жалость, на кой черт она мне? И халат с шапочкой настолько белые, что я слепну... Голубизна коридоров въелась в глаза и напоминала мне глубины океанов. Я помню, что именно такой голубой цвет любит Джо. Убегаю прочь от стойки, закрываю глаза... Зачем вам этот белый траурный халат, вы, что, из Чехии?! От осенней непогоды охрип мой голос, я дышала сама через раз, а в горле застряла противная мокрота, вызывающая сухой кашель. Я оказалась на лестнице... Тут свежо и особо холодно, когда в коридорах же чувствуется духота, отвратительный запах мочи тех, кто лежит в коме, чувствуется некое присутствие смерти; каждый день она приходила сюда и забирала по одному человеку, а то и по несколько. Я помню плачущие лица погибших, помню их крики, стоны, молитвы Богу, проклятья Смерти - какой беспечной она может быть, если забирает тех, кто нам так нужен. Помню, что однажды в больницу пришла изнеможенная жизнью женщина, ее лицо было особо бледным, немного обрюзгшим, точно помню мешки под заплаканными глазами, ее слишком спокойные, но тревожные движения. Она вошла в палату под номером двести пять, натянув на лицо улыбку. А после медленно вышла оттуда, закрыв двери. Женщина медленно присела на лавочку напротив меня, по ее щекам снова потекли слезы. Она закрыла глаза; я видела, как дрожали ее губы, руки. Она была раздавлена жизнью, сначала молчание и слезы, а после ужасающие крики: женщина кричала, что смерть забрала ее любимого мужа и оставила ее в полном одиночестве. Я хотела пожалеть ее, но знала, что оказалась в ситуации не лучше. Каждый день я сидела около палаты по несколько часов, словно охраняла Джонаса. И ежедневно я молилась Богу, чтобы Джо пришел в себя. Вечером, когда больница уже закрывается, я хожу в небольшую часовню и ставлю свечку за здоровье Джо. Мне было стыдно за себя - я крещеный человек, неверящий в Бога, но молюсь ему с просьбами о спасении жизни любимого человека. Сейчас эта холодная бетонная лестница, ведущая, черт знает куда... Тут пахнет дымом сигарет. Я давно не чувствовала запаха табака, перед глазами словно едва видимая пелена дыма, кутающая лестницу в фальшивое тепло наркотика. Я спустилась до пятой ступеньки, еле перебирая ноги. Чувствовала, что мысли в голове томятся роем, так и рвутся наружу тем же криком, той же потерянностью. Я надеюсь, ты еще со мной, Джо. Я не хочу тебя беспокоить, а только жду, когда меня найдет врач со словами: "Он очнулся, вы можете навестить его". Интересно, что я почувствую, когда мне скажут это? Я знаю только одно: буду плакать. Много плакать: от счастья, накрывшего меня. Но никто не приходит. И никто не говорит пока. Что... Он. В. Порядке. Эти три слова... Я чувствую, что не могу поверить в них. Что я просто потеряна в жизни, я словно в каком-то омуте душ, которые еще живут в своих догнивающих телах... Этот отвратительный запах мочи! Эти повозки с санитарами, на которых лежат трупы, их вывозят ногами вперед и накрыв белой простыней! Куда вы увозите их, санитары? Неужели, за этими мертвяками никто не придет? Никто не будет плакать? Я в этой больнице уже третий месяц. На улице октябрь, пятнадцатое число. Сейчас особо холодно, сыро... Иногда я позволяла себе прогулки по больнице, я похожа на призрака. Врачи стали называть меня по имени, словно я устроилась сюда работать.Но я никогда не пожелала бы находиться здесь, ни врачом, ни пациентом. Я не хочу смотреть на смерти людей в своей палате, не хочу осознавать то, что человеку осталось жить несколько дней или вовсе несколько часов... Не хочу врать им. Как врали мне. Врут все. Врачи и есть, что пичкали Джо таблетками, тыкали в его руки уколы, а все для чего? Лишь облегчить боль... Да вы просто чокнутые... Так я им сказала. Братья его давно находились в этой чертовой Америке, смотались... И даже не знают о его болезни, не приезжают, не интересуются, почему им Джо больше не звонит, да и я тоже. Никто больше не звонит. Никто не разыскивает. Никто не хочет тебя убить. Я тоже давно никому не звоню. И мне никто не звонит. Нахожусь в состоянии фрустрации, апатии... Только я забочусь о существовании Джонаса и не покидаю его. Весь мир забыл о нас, как и мы о нем... Иногда я подходила к двери палаты, приоткрывала ее и заглядывала внутрь; что я видела? Бледное до боли лицо Джо, закрытые глаза, ресницы с осевшими на них пылинками, дыхательная маска... Полуголое тело, накрытое простыней. Технический писк прибора, что измеряет пульс... Шестьдесят, а иногда и семьдесят показывает. Сначала я ненавидела этот писк, но потом он стал родным мне, ведь именно по нему я могла понять, что Джонас еще жив... Сердце - его главное страдание... И он лежит в больнице после этой операции... В коме до сих пор... Так и не очнулся... Я чувствовала дикую усталость, мне нельзя было смотреть на него, по щекам тут же текли слезы. Ощутимость того, что я никому не нужна, как и Джо... Я смотрю на него с печалью, с тоской, воспоминаниями. Он сейчас некий памятник, нежели человек... Джо то, что напоминает мне о пережитой жизни рядом с ним. Я чувствовала безжизненность той атмосферы, где он находился. Если Смерть и забирала кого-то быстро, перерывая волосок жизни своей косой, то у Джонаса она медленно перерезала его и утягивала своими когтистыми руками душу за собой. А ты помнишь, как убил Коки, Джонас? Как убил часть моего сердца, не принадлежащего тебе? Не знаю, что заставляет меня так странно думать? Я постоянно видела смерть перед собой. И я часто была причиной прихода этой красивой высокой статной женщины. В моем мире ее приход был частым. Она была прихотлива к смертям и жестока. Убивала людей так, что они умирали со страхом в глазах. А в больнице ее приход был привычным явлением, каждый день кто-то умирал... Смерть тут была неприхотливой, мягкой, она не пугала собой людей, она наблюдала за ними вместе со мной, а в итоге убивала безболезненно и без страха. Каждый день чье-то тело оставалось без жизни... Пустым и тлеющим. По большей части это были немощные старики, говорящие со смертью на "ты", уважающие ее и ожидающие своего часа. В свободное время эти полумертвые существа читали книги о религии, молились в часовне, говорили с Богом, со Смертью, с самими собой. Кто-то же просто умирал от старости, оттого, что отжил свое... Я никогда больше не хочу видеть Смерти и не хочу знать ее в лицо. Однажды из палаты вывезли молодого юношу, лицо его не было закрытым. Помню длинный прямой нос и огромные ступни, что выставлялись из-под простыни. Кучерявые русые волосы и маленькие закрытые глаза. Его тело медленно везли, нет... Его везли хоронить... В готовый гроб. Вот, что я помню... Помню, как спустилась на похороны и посмотрела в лицо того парня... Почему-то тогда я смогла поговорить с лечащим врачом того юноши и понять причину смерти этого молодого человека: - Он был баскетболистом, замечательным юношей, - сказал мне врач, чуть улыбаясь. - Я друг их семьи, - мне было безразлично: кто он этим людям. Меня волновало, почему Смерть не пощадила и молодого мальчика? У него еще вся жизнь впереди! - А как звали этого молодого человека? - интересуюсь я без флирта и улыбок. То было мне так привычно, но не сейчас, когда ты живая, естественная. - Даниил, - снова ответил врач и поправил халат. Видимо, я тоже ему понравилась. Никогда не знала отбоя у мужчин. - Красивое имя, я видела, как он ходил две недели назад, - добавила я и посмотрела вслед автобусу, что уезжал. Люди плакали, я сохраняла спокойствие. Смерть стояла среди людей и провожала похоронный автобус, потом оглянулась на меня: "И тебе тут недолго находиться осталось", я поймала ее холодный взгляд синих глаз и услышала ответ врача: - Так это было две недели назад! - воскликнул врач. - Все меняется, - пояснил он. - Все изменчиво, - я задумчиво закивала головой, глядя себе под ноги. Так как в последнее время я занималась изучением способов погибели человека, то и спросила: - А чем же он заболел, что случилось? - За все то время, что я находилась в больнице, мне было интересно знать, почему умирают люди, от каких болезней? Хоть эти заболевания были жуткими, страшными... - Однажды мне позвонила мама Даниила, сказала, что после чемпионата по баскетболу у Даниила закололо сердце. Когда он с друзьями собирался ехать в кафе, праздновать, Даниил пошатнулся на месте, а после упал в обморок. Его привезли сюда и провели обследование. Как оказалось, у парня приобретенный порок сердца, - на этих словах у меня больно кольнуло в сердце, словно у меня появилось тоже самое. Страшновато, у нескольких моих знакомых был порок сердца. - А это серьезно? - поинтересовалась я. - Порок сердца пропускает кровь, оно словно начинает дисфункционировать. Думаю, ты понимаешь о чем я, - голос врача был серьезным и низким, пока мы стояли в сентябрьский полдень около больницы. Смерть юноши случилась в тот же день, пятнадцатого числа... - Другие, более тщательные обследования, дали отрицательный результат, - рассказывал мне врач уже с каким-то опустевшим и потерянным взглядом, словно в воображении его всплывали те картины, рассказывающие, подобно мозаике, о смерти парня. И он сожалел о его смерти как-то не очень. Впечатляет меня врачебный цинизм. Такая профессия - людей спасать, а к смертям относятся с юмором. - Нагрузка на сердце Даниила была слишком большой. Когда я случайно ужаснулся, взглянув на показания, то Даниил спросил, чем же я так обеспокоен. Как можно деликатнее я объяснил этому юноше, что ему осталось жить меньше недели. Со слезами на глазах, но с храбростью в сердце, Даниил попросил не рассказывать о ближайшей смерти своей матери, чтобы избежать неприятных последствий с ее здоровьем. - Вот почему Даниил так часто выходил в сад больницы... - вспомнила я, глядя на сломанный фонтан с облезшей краской, что находился в центре старого сада. Внимательно смотрю на врача: аккуратен, да вот на совсем, крохотные капельки на манжетах рукавов: недавно прошла операция. Для такого аккуратного человека допустимо не обращать внимания, если операция прошла сегодня или он позволяет себе услуги химчистки. Мозоли на руках, ладони красные, много мозолей на левой руке, на подушечках пальцев: играет на гитаре, судя по рубцам, струны металлические. Мозоли около пальцев говорят об одном: занимается своим телом, оно и видно, "подковы" на шее выделяются, халат чуть ли не в обтяжку сидит. Недавно вернулся из отпуска, судя по загару. На левой руке обручальное кольцо: в разводе. По виду кольцу года два, ибо оно успело немного поцарапаться со временем. - Ну да, к сожалению, это было единственное место, где Данька мог проводить время. Врачи следили за ним; Даниил звонил маме, вел себя так, словно его самочувствие улучшается. Но это особый порок сердца... - я непонимающе посмотрела на врача, который спешно ответил, сглотнув перед этим: - При каждом сжатии сердечной мышцы Даниил чувствовал мучительную боль. - Почему же вы не сделали операцию и не заменили сердце на донорское? - со слезами на глазах спросила я, прижимая ладони к губам. - Думаешь, все так легко, девочка, - покачал головой врач. - Любая операция убила бы его еще быстрее, чем естественная смерть. - Простите, я не знала... - прошептала я, опуская голову. Мой взгляд остановился на бейдже врача: Кочетков Тимофей Евгеньевич. Мужчина в той же дурацкой шапочке и бессилуэтном белом халате, что делал тело врача каким-то шкафообразным. Аккуратный воротничок, темные классические брюки и начищенные до блеска черные туфли, носки которых чуть оттопыривались кверху. - Ты многого не знаешь, странная, - добавил Тимофей Евгеньевич с улыбкой. Его голубые глаза цвета замерзшей воды блестели в свете желтой осени, что теплой акварелью разукрасила деревья. - Почему странная? - спросила я в недоумении. - Каждый день ты тут с самого открытия сидишь, заглядываешь в часовню, ставишь свечку, читаешь молитвы Богу, чтобы Джонас пришел в себя. Ты словно выбилась из жизненной колеи, - улыбка не сползала с лица Тимофея Евгеньевича, я чувствовала его некое восхищение мной. Ему словно нередко доводилось наблюдать за мной, врач смотрел на меня так, словно я не девушка вовсе, а верная собака Хатико. - А что если я хочу быть выбитой из колеи жизни? Что если я хочу проводить время рядом с ним? - едва ли не закричала я, пытаясь объяснить врачу, свою жизненную ситуацию. Он словно слушал меня, но не мог понять ни единого слова. Нет, слышал, но не слушал. И от этого я ощущала свою никчемность еще больше, чем обычно. Никому не интересна моя жизнь. Совершенно. - Тогда почему держишься за стенкой, словно боишься смотреть на него? - снова спрашивает врач с улыбкой. Он не боялся задавать мне вопросов, не боялся того, что я отвечаю агрессивно. Возможно, он был хорошим врачом физических заболеваний, но ему было куда интереснее изучать душевные болезни. - Не знаю. Я не хочу снова плакать, - Тимофей Евгеньевич чуть удивился, а потом сказал: - Я понимаю твои чувства, - снова заулыбался с некой болью в глазах врач, словно когда-то в своей жизни пережил нечто подобное. - Вы ничего не понимаете, - фыркнула я, когда Тимофей Евгеньевич пытался коснуться моих волос. Безусловно, любой мужчина хочет их коснуться. - Почему же? - чуть с усмешкой интересуется врач. - Вы врач! - поясняю я, разворачиваюсь и ухожу. На этом и закончилась мой первый, но не последний разговор с Тимофеем Евгеньевичем. Вспоминая это, я ждала от жизни чего-то нового, остановившись на пятой ступеньке. Медленно прижимаюсь к ледяной стене, обнимаю себя руками, чувствую слабость, желание спать. Я давно не спала. Дня три, наверное... Холод кутал меня, я погружалась в странный сон, осознавала, что падаю, что ушибаюсь о ступеньки лестницы, но не хочу и не могу подняться, так как нахожусь на границе жизни и смерти. Проснулась я в странной комнате, где пахло свежезаваренным кофе. Слабость от недосыпа исчезла; я потерла глаза и уселась на диване. Как оказалось, то кто-то накрыл меня теплым коричневым пледом в крупную клетку, кто-то ласково положил подушку под голову. Я осмотрелась; интерьер комнаты говорил каким-то своим тихим голосом за своего хозяина. Огромный шкаф из светлого дерева с зеркальной дверью за моей спиной. Понятно, любит полюбоваться на себя, нарциссов тут не встретишь, а вот самовлюбленных эгоистов в самый раз. Куча полок, заставленных папками. Значит, увлечен работой, имеет привычку увлекаться, полон амбиций. Рабочий стол перед окном, на столе раскрыт ноутбук фирмы Apple, кожаное кресло. Передо мной журнальный столик, на котором стоят чашка кофе и бутылка коньяка. Неужто пьет вовремя работы? Добавляет в кофе коньяк? Где я нахожусь? У кого-то дома? Однако из окна тот же вид унылого сада, что давно опустел. Я вижу сломанный фонтан и голые колючие ветки диких яблонь и вишен. Больница. Но где именно я нахожусь? И как мне добраться до палаты Джонаса? Хочу уйти, как тихий заботливый голос говорит мне: - Погоди, не спеши вставать, - смотрю в сторону двери и вижу Тимофея Евгеньевича. Угадала! Нахмуриваюсь с мыслями: что ему от меня нужно. Хирург неторопливо размешивает в своей чашке что-то и смотрит на меня счастливыми глазами. Понятно... Размешиваем кофе быстрее, чем раньше, зрачки увеличились, он расстегнул рубашку сверху на пуговицу. Делаете успехи, Тимофей Евгеньевич! Мысленно аплодирую ему и понимаю, что еще один мужик попал в мои сети. - А почему же я не в палате с остальными, если чувствую себя плохо? - интересуюсь я, откинув плед в сторону. По телу пробежался холодок: под покрывалом так тепло было... - Ты не чувствуешь себя плохо, хоть измотана жизнью, просто ты не спала три дня подряд и у тебя нервное истощение. Попей-ка кофейку, полегчает, - посоветовал врач, указав на чашку с кофе, что стояла на столе. Я взяла в руки кружку, взглянула на темно-коричневую субстанцию, что не разбавлена молоком, и глотнула горячего напитка. Вкус отвратительный... - Я добавил немного коньяка, чтобы ты согрелась, - Тимофей Евгеньевич поставил свою чашку на столик, пошел к письменному столу, выудил что-то из ящика и вернулся ко мне, расположившись на диване рядом со мной: - Дай-ка свою руку, мне нужно измерить твое давление, - нерешительно задираю рукав кофты и протягиваю руку к врачу. На его коленках решал прибор для измерения давления и стетоскоп черного цвета. Тимофей Евгеньевич воткнул себе в уши стетоскоп и посмотрел на мою руку: - Нет, так не пойдет, ты своим джемпером перетянула себе все вены, - сказал врач, медленно спустив рукав джемпера. Такой нежный, почти неощутимый, руки теплые и как всегда красные. - Сними-ка лучше, - снова говорит Тимофей Евгеньевич. Снимаю джемпер, а после чувствую приятное прикосновение к коже, как мою руку аккуратно просовывают в манжету, а после застегивают ее в области предплечья и начинают измерять давление: - Понижено, - ответил Тимофей Евгеньевич, достав из ушей стетоскоп и повесив его к себе обратно на шею. - Выпей все кофе, надо бы тебе поставить укол. - А без уколов нельзя? - немного грубо интересуюсь я, натягивая джемпер на тело. Повезло, что под джемпером майка, Тимофей Евгеньевич бы захлебнулся от вида на мою грудь. - Ты хочешь остаться таким же овощем, какая есть сейчас? - серьезно спросил меня Тимофей Евгеньевич, сложив на своих коленях стетоскоп и прибор для измерения давления. - Может, и хочу, - говорю я, зарываясь ногами в плед и едва задевая хирурга из отдела кардиологии. - Я врач и не могу оставить тебя в таком отвратительном состоянии, - сказал он, подошел к своему письменному столу, убрал прибор для измерения давления. - Тимофей Евгеньевич, - зову я, падая на диван и снова принимая лежащую позу. Да, я всегда знаю, как привлечь к себе внимание мужчин. Он взволнованно смотрит на меня, бегает взглядом по моему телу и выдавливает из себя: - Надо позвонить твоим родителям, - зашагал по кабинету Тимофей Евгеньевич, набирая на телефоне что-то. - У меня их нет уже как с лета, - добавила я, глядя в потолок и слушая топот шагов врача. - Что-то с ними случилось? - с дрожью в голосе спросил врач, присев рядом и убрав телефон в карман штанов. - Вас не касается, ставьте уже свой укол и оставьте меня в покое, - попросила я, скрестив руки на груди и села снова. Приходится привыкать, что с тобой нет оружия. Пора жить безгрешно, если мне еще дано жить. - К сожалению, я не могу оставить тебя даже после того, как поставлю укол. Где же ты тогда живешь? - спросил Тимофей Евгеньевич и пошел за препаратом к холодильнику. - Я живу там, где моему сердцу спокойно, - ответила я с некой иронией и улыбкой на губах. Хирург посмотрел на меня и улыбнулся. Да, чувство юмора есть, значит, я еще в порядке. Я молча смотрела, как врач натягивает на свои длинные тонкие пальцы резиновые перчатки, берет в руки распакованный одноразовый шприц и наполняет его каким-то раствором из ампулы. - Чувство юмора есть, значит, живем, - сказал врач, подняв укол вверх и пустив небольшой фонтанчик из иглы. - Не хочу быть безумным и казаться маньяком, но тебе придется пожить у меня до тех пор, пока не придешь в порядок, - Тимофей Евгеньевич смазал ваткой, смоченной в спирте мою руку, а после медленно ввел иглу под кожу, положив ее на руку и медленно вводя. Мне нравилась такая аккуратность, когда ничего не чувствуешь. Игла медленно выскользнула из-под кожи, оставляя крохотную красную точку на своем месте, быстро заполнившуюся кровью. - И что же вы мне поставили? - спросила я, когда шприц полетел в урну вместе с перчатками. - Средство, расширяющее сосуды, вряд ли это о чем-то тебе говорит. - Мне интересно, - пояснила я, когда врач прижал к моей руке холодную ватку. - Так. Все. Пей кофе, одевайся, я отвезу тебя к себе. Где ты оставила свою обувь? - Вы думаете, что я так легко поеду к вам? А что вы сделали для этого? - спросила я, прижимая к себе колени и глядя на расхаживания Тимофея Евгеньевича по кабинету. - А куда ты денешься, кроме как отправишься в детский дом? Родителей нет, от подруги ушла. Неужели бомжевать охота? В больнице тебе тоже никто жить не позволит, к тому же ты ничего не ела все эти три дня. Если не думаешь, что я убедил тебя в своей правоте, то можешь смело идти в милицию, сдаваться; судя по всему, ты говоришь желанием жить в детдоме! - возмутился Тимофей Евгеньевич. Для меня это было абсолютно нормально, а он, видать, наблюдает за мной часами, если знает столько мелочей про меня. - Мне девятнадцать лет вообще-то, - монотонно отвечаю я. Как бы этот хирург не развел дилемму о том, что неплохо бы было мне найти работу или пойти учиться. На моем счету миллиарды долларов, баснословные деньги из своих доходов, счета Коки, компании, Джонаса и других агентов. Смешной этот хирург, когда строит из себя всезнайку! - А почему тогда ты не ходишь на работу, не учишься? - удивился Тимофей Евгеньевич. Ему действительно интересно это знать? Я немного усмехнулась и одним взглядом дала понять ему: ты слишком недооцениваешь меня, а зря. - Я скажу вам проще, вы допустили ложную дихотомию! - хирург замолк, его ли врачебным мозгам лезть в такие термины. Он в последний раз словарь по русскому языку открывал, когда писал докторскую. В конце-концов Тимофею Евгеньевичу надоело дискутировать: он прекрасно понял, что по мозгам я его превосхожу и он добавил: - Ладно, я скажу, чтобы меня подменили, и сделаю последний осмотр пациентов, а ты собирайся и проведай в последний раз своего Джонаса, через час уезжаем. Завтра, если хочешь, могу привести сюда, чтобы ты проводила время со своим коматозником. - Хорошо, - ответила я, перед тем, как стройный образ Тимофея Евгеньевича исчез в дверях. Если я действительно хочу принять его помощь, стоит быть типичной женщиной, показать ему, что я все-таки такая же как и все, глупенькая. И тогда я получу от него все, что хочу. А мне от него ничего и не надо. Даже жилья. Если влюбился, пускай дальше любит. Через пятнадцать минут того, как я чувствовала себя чуть лучше, я оделась и пошла проведать Джо. Прошла по второму этажу, узнав кардиологическое отделение, я дошла до палаты номер двести пять и заглянула вовнутрь. Тот же... Все тот же... И тихо попискивает прибор. Семьдесят на этот раз. Прохожу в палату, тихо здороваюсь с живучим стариком, соседом Джонаса по палате. Этот старик обитает тут уже неделю, после того, как сюда в последний раз приходила та пухлая женщина, что стала вдовой. Интересно, что сталось с ней? Как ее здоровье? Несколько неуверенных шагов, несколько падений свежих слезинок на пол, и я уже рядом с постелью Джо: - Как ты? - спрашиваю я, словно услышу ответ. - Я завтра приду, пришла тебя проведать. Ты только не умирай без меня, слышишь! - сказала я, касаясь прохладной руки Джонаса. - Завтра я приеду к тебе с самого утра, обещаю! Только ты дыши, и пусть твое сердце бьется, чтобы у меня душа не мучилась... - добавила я, сжимая его ладонь крепче. В палату заглянул Тимофей Евгеньевич и сказал, что пора ехать. Невольно разжимаю руку Джо и ухожу, скрывая на лице слезы. Как давно я не плакала: - Успокойся, - сказал Тимофей Евгеньевич, прижав меня к себе. Ох, сколько значат для него эти объятия, я же всегда страдала гаптофобией. Однако я же сказала себе: изображать типичную девушку. Молча отстраняюсь и поправляю одежду, смущенно смотрю на хирурга: "Вы рано переходите с одного круга на другой", - мысленно говорю ему я и начинаю игнорировать его. Смело шагаю впереди, чтобы выглядеть независимой и сильной. Господи, да для кого я притворяюсь? Глаза последние три месяца красные от слез, кожа бледная, по телу слабость от бессонницы и ночных кошмаров. Зато с хирургом можно развлечься. Включаем программу "Стерва", и понеслась. Мы спустились на стоянку, сели в темно-синюю BMW xdrive и поехали куда-то. Приличная машина, мебель в кабинете. На половине пути я заснула, ощущая, что мои ресницы по-прежнему мокрые от слез. Надеюсь, что завтра мне полегчает. Надеюсь, что Джо придет в себя.