Make you mine

- На сегодня мой рассказ заканчивается, уже слишком поздно, - сказала я, указывая на часы. Времени было полчетвертого ночи. - Да ну тебя, я могу всю ночь не спать, - ответил Тимофей Евгеньевич, лениво слезая с моих ног. От его лежаний ноги немного затекли, я подвигала конечностями и пришла в норму после препротивнейшего ощущения "песка в ногах". - Я немного устала и хотела бы поспать, - пояснила я с серьезным лицом и помяла руками коленки. - Завтра все мои приключения о любви должны показаться вам более интересными. - Мне и сейчас интересно, никогда так долго не слушал кого-либо, - подметил Тимофей Евгеньевич, глядя на меня. - Ладно, если ты действительно устала, то ложись спать, - врач поправил одеяло, чмокнул в лоб и ушел на кухню. Утром я проснулась намного раньше своего попечителя, Тимофей Евгеньевич уснул на нерасправленном диване, в обнимку с гитарой; сон настиг врача под утро, а как только проснулся Тимофей Евгеньевич, то тут же спросил о моем самочувствии: - Я нормально, мне уже лучше, спасибо за заботу, - сказала я, не скрывая улыбки. Возможно, он вел себя исключительно как врач. Но даже просто среди качеств этого молодого, но опытного лекаря числилось: великодушие, доброта, забота за других. Несмотря на детский характер, Тимофей Евгеньевич вел себя как настоящий мужчина. После того, как завтрак был готов, Тимофей Евгеньевич попросил меня продолжить рассказ. Я вышла в коридор, выудила из рюкзака стопку тетрадок и вернулась на кухню: - Что это? - немного ошеломленно и монотонно проговорил Тимофей Евгеньевич, приготовившись поедать овсянку, сваренную мною на молоке. Рядом, в хрустальной пиалке стоял клубничный конфитюр с целыми ягодами. - Это то, по чему я теперь буду рассказывать продолжение своей истории, - ответила я бодрым голосом, раскрыла верхнюю тетрадь и продолжила читать: "На следующий день Джонас выполнял все поручения врачихи - Ольги Владимировны, за все время перевязки я все-таки выучила ее имя. Это была низкорослая женщина, обросшая небольшим рыхловатым слоем жира, с лицом бульдога, мягким вторым подбородком, свисавшим над самым воротом ее сероватого халата. Череп Ольги Владимировны покрывала рыжевато-коричневая кучерявая мочалка волос с седыми корнями. Глаза ее были маленькими, серыми, с выжженными от туши ресницами и кривым губами, вечно накрашенный в ярко-розовый. Пальцы этой женщины были короткими, кривыми, зато ногти были ухоженными. Этой врачихе бы работать в салоне красоты, а не тут. Большие пальцы ее не разгибались, - как подмечал Джонас, что говорило об отсутствующем интеллекте. Джонас так же ловко подметил, что эта женщина едва закончила медицинское училище, на ее стене висит жалкая лицензия о разрешении на работу, в файле с бумажкой лежит и дохлая муха, издали напоминающая печать." - Эта Ольга Владимировна не имела никакого смысла в моей будущей жизни, я только помню, что все последующее время моего последующего лечения она бормотала себе под нос, что могла бы жить лучше и что жалеет обо всем на свете, - сказала я, делая выводы об этой женщине и глядя в глаза Тимофею Евгеньевичу. - 25-го октября Джо ухаживал за мной так, словно я вчера появилась на свет. На завтраке н кормил меня с ложечки, помогал одеться, и более того, что звучит постыдно - помогал, когда я ходила в туалет. Тогда я считала это смешным, глупым, я чувствовала себя неловко: в классе все надо мной издеваются. Джонас видел мое состояние - каково было ему, когда он помогал мне расстегнуть штаны и снять трусы... Если бы не он, боюсь, что было бы еще хуже. Одноклассники в тот день издевались надо мной, как никогда. Я чувствовала себя раздавлено, но и счастливо: Джонасу нравилось носить меня на руках, поэтому почти всегда при моем передвижении он подхватывал меня на руки и относил, куда надо. Копытникова с подругами завидовали и в то же время смеялись. Завтрак со мной в тот день случился как-то так: "На завтрак подали манную кашу, которую я отнюдь не переношу на дух. И не важно мне, что она так вкусно и аппетитно пахнет, я отказалась от нее напрочь, сидя за одним столиком вместе с Марго, Джонасом и мамой Мару. Маргарита мило улыбалась, поедая кашу и сыр; мама Ромашкиной хотела помочь и сыпала заботливыми словами и комментариями, но Джонасу так нравилось за мной ухаживать, что он даже начинал недовольно рычать, если кто-либо пытался заботиться кроме него. Джонас пытался накормить меня кашей, ложка иногда утыкалась мне в лицо, и тогда Джо приходилось вытирать меня салфеткой. Копытникова давилась от смеха вместе с шестерками, одноклассники сходили с ума от хохота. Когда каша была съедена мной на одну четверть, Джонас сделал пару бутербродов с маслом и сыром и пошел за какао. Я сидела, чувствуя некую свободу. Ох, иногда забота Джонаса перерастала до деспотизма... Маргарита вместе с мамой ушли, пожелав мне приятного аппетита, а я попыталась взять бутерброд. На столе осталось нетронутое какао Марго, как вдруг кто-то вылил какао мне в кашу, а после чья-то дерзкая и тяжелая рука толкнула меня лицом в тарелку. Мое лицо оказалось вымазанным в каше, смешавшейся с какао. Лоб и нос немного болели после удара. Копытникова с подругами загоготали, одноклассники - тоже; им смешно как всегда. - Теперь твое лицо стало более привлекательным! - усмехнулась Копытникова, а после схватила меня за волосы, когда я потянулась за упавшей на пол ложкой. Ее рука сильно проникла между моих волос, Зое хотелось ударить меня об ножку стола или об пол, но когда мое лицо резко полетело в сторону пола, кто-то остановил Копытникову, от чего та даже вскрикнула: - Думаешь, что выглядишь круто? - спросил ее злобным голосом Джонас. Зоя попыталась ударить Джонаса, но тот блокировал ее удар, а после резко отпустил. - Унижая человека, в первую очередь вы унижаете себя! - обратился Джонас ко всему классу. Я чувствовала усталость от всех этих шуточек... Какого черта вообще... С моего лица медленно стекала противная каша, капало какао, я не спешила выпрямляться, а хотела просто исчезнуть с места происшествия. Меня бесило, что именно я оказывалась самым большим магнитом для Копытниковой, что именно мне даются все эти шишки, черт знает за что! - Хватит уже защищать это ничтожество! - возразила Копытникова. В ее голосе пела слабость, сливаясь в унисон с завистью, единственный, от кого Копытникова не дождалась поддержки, был Джонас. Если бы он хоть когда-то посчитал Зою правой, это окончательно разбило бы меня. - Я защищаю тех, кто нуждается в этом, а не тех, кто идет со стадом, - пояснил Джонас. - Еще раз увижу, сделаю с тобой все то же самое, ты поняла меня? - спросил Джонас ее суровым тоном. Класс ожидал шоу, но не дождался, Копытникова на все удивление молчала... Ничего не говорила совершенно, она только развернулась и ушла, следом за ней и ее шестерки. Джонас присел передо мной и поднял мое лицо: - Ты в порядке? - спросил тот. - Хватит меня защищать, - фыркнула я, отпрянув от англичанина. Выглядела я в ту секунду ужасно... Вся грязная, вымазанная кашей, чувствующая себя самым жалким существом на земле! - Идем, - сказал Джонас, поднявшись. - Нет, я остаюсь здесь! Хочу умереть, - пояснила я, резко выдернув свою руку у Джонаса. - Идем, я говорю, - спокойно повторил Джо, выдохнув. Я не отвечала, а просто сидела, откинувшись на спинку стула. - Ты не поняла? - поинтересовался Джонас, приподняв одну бровь. Я лежала на стуле бездвижно, смотрела в потолок, боясь, что сейчас расплачусь. Я и без того жалкая, а от защиты Джонаса становлюсь еще более жалкой. Задолбала меня его забота! Джонас снова выдохнул, поднял стул вместе со мной и понес его вниз. Я заверещала, стала бить Джонаса по стене, пока он не принес меня куда-то и не поставил стул на пол. Со стула я рванула к двери, быстро передвигаясь на четвереньках с криками. Перед моим лицом двери захлопнулись. Я разревелась и стала бить Джонаса по ногам: - Успокойся, - попросил он спокойным голосом, глядя на мою истерику. Его спокойствие меня поражало: Джонасу было наплевать на все мои крики и истерики. Он поднял меня за подмышки, дотащил до раковины, подпер сзади собой, чтобы я не вырвалась, включил воду и принялся умывать одной рукой мое измазанное кашей лицо, второй он держал мои руки, зажав их у меня за спиной. Я брыкалась, пыталась кусаться, но чувствовала, что это бесполезно. Мое лицо скоро стало чистым, однако волосы были грязными, немного прочесав волосы пальцами, Джонас дождался, пока я успокоюсь и отпустил меня. Я медленно опустилась на пол и упала. Джонас сел на колени, уложил меня головой к себе на колени и стал поглаживать по голове: - Чего же ты так, глупая? - сказал он ласковым голосом. Я положила руку на его колено и лежала, глядя вперед себя, наслаждаясь тем, как пальцы Джонаса нежно расчесывают мои волосы, массируют точки за ушами. - Не обращай внимания на них, я понимаю твое состояние, - продолжал Джонас, положив руку на мое плечо и начиная его медленно массировать. - Они довели тебя до ручки, они хотят этого, чтобы ты нервничала, чувствовала себя униженной и жалкой. Потом все будет иначе, обещаю, - сказал Джо и поцеловал меня в висок. По телу побежали мурашки, я вздрогнула. Его руки так нежно гладили меня, иногда касались шеи, плеч, спины... Я немного успокоилась. Мы просидели так минут двадцать, после я встала, Джонас умыл мое лицо еще раз. Мы вышли в холодный октябрьский воздух. После возвращения в холл Джонас погнал весь класс чистить двор от листьев. Вспыхнула волна возмущений: - Да хватит из нас уже рабов делать! - заорал Решесов, выпнутый на улицу через дверной проход Перепельниковым. - Хватит уже возмущений! - поддержал дискуссию Джонас. - Грабли, веник в руки и вперед - чистить двор, как я сказал! - он похлопал в ладоши, пока народ вываливался из корпуса. - Пора на учителя строчить докладную! - прошептал Магнитов Степа Решесову, который отряхивал грязную задницу от мощного пинка Перепельникова. - Я все слышу, а я напишу докладную на вас! - За что?! - возмутился Перепельников и стукнул своим веником по голове Решесова. Пострадавший даже на месте покачнулся и чуть не упал, пока Магнитов прыснул и зажал рот рукой. - Найду за что, ангелочки мои! За работу! - весело проговорил Джонас и начал дирижировать. Класс принялся мести двор, очищая его от листьев и мусора. Меня Джонас отправил в беседку рядом; я села на узкую лавчонку и стала греть замотанные бинтами руки: - Замерзла в ожидании? - улыбнулся Джонас, появившись передо мной. После он протянул ко мне свои раскрытые ладони; глаза его весело блестели, я положила свои руки к нему, как пальцы Джонаса стали осторожно постукивать снизу по моим ладошкам. Сначала было немного больно, я прикусила губу: - Больно? - Немного, - ответила я, съежившись. Джо сел рядом и стал греть мои руки в своих: - Какие крохотные у тебя ладошки, - подметил он. - А вчера вы этого не заметили? - немного удивилась я, вспоминая вчерашнее. - Я не всегда внимателен к людям, мелочам; как мужчина я не люблю мелочиться, - пояснил Джонас, глядя на лес. Взгляд англичанина всегда словно искал что-то, никогда долго не останавливался на одном предмете. - Всегда было интересно, почему у меня так часто бывают ледяные ладони? - Холодные ладони - горячее сердце, - весело ответил Джо, посмотрев на меня: - Причем здесь это? - рассмеялась я. - Так говорят: холодные руки - горячее сердце, - ответил Джонас и пожал плечами. - А зачем вы ребят погнали мести двор? - поинтересовалась я. - Я тебе говорил, что труд объединяет людей. Заметь, что все ребята в классе на подсознательном уровне объединились хотя бы в том, что дулись на меня и возмущались. - Возможно, я не заметила, - ответила я. - Понимаешь, даже то, что в итоге после приборки они могут хоть немного найти общий язык между собой, а это еще одна не маловажная деталь в том, что я заставляю их работать! - Тогда, получается, и я должна мести там двор? - подытожила я. - Это несправедливо! - Джонас громко расхохотался на моих словах, но быстро успокоился и продолжил: - Еще успеешь сделать уборку вместе с классом. К тому же, всем вам, оболтусам малолетним, нужно прививать труд! - Ага, ну, спасибо! Я, значит, оболтус малолетний! - надула я губы. - Лично я пока другого названия вам дать не могу! И нормальными детьми назвать тем более! Одна иерархия в вашем классе чего стоит! Скольких затрат мне будет стоить ее искоренение из вашего коллектива. - Вряд ли вам удастся это сделать, - сказала я с горечью в голосе. - Не нужно представлять себе Копытникову секвойей, это деревце я сумею и срубить и выкорчевать, от ее иерархической пирамиды не останется и следа! Просто мне уже надоело любоваться на тебя раздавленную! Знаешь, иерархическая пирамида отличается от других хотя бы тем, что стоит вверх ногами и давит всем своим весом на изгоя. - Почему вы не идете путем остальным педагогов? - Каким же? - недоумевающе спросил Джо. - Ну там... Подойти к Альфе, поговорить на тему, типа что ты гнобишь того-то и все такое? - Понимаешь, если бы я пошел такой дорогой, вроде бы короткой и гладкой, но совершил бы огромную ошибку: мало того, что ничего бы не добился, так еще бы и ухудшил ситуацию! По сути этот путь напоминает мне маршрут заблудившегося человека. Когда человек теряется в лесу, он начинает наматывать круги, потому что его левая нога на подсознательном уровне делает шаг чуть больше правой. - Почему? Остальные учителя считают этот способ идеальным над расправой с иерархией и издевательствами над изгоем! - с сарказмом сказала я. Джонас понял и принялся объяснять: - Ну смотри. Это изгой, а это Альфа, - Джонас положил напротив друг друга два камушка. - Подойти к Альфе и начать разбирать проблему из Альфы - полнейший бред. Может, этот способ когда-то пользовался успехом, но должно быть, там была какая-то слабая Альфа, довольно-таки милосердная и тупая, без присущей ей хитрости. К тому же, в твоем случае дело вовсе не в Копытниковой, - пояснил Джонас. - В смысле? Альфа же она! - я была поражена словами Джо. - Нет, как раз-таки... - задумался Джонас. Глаза его стали хладнокровными, словно он слишком много понял в те минуты. - Вика, ты в хороших отношениях с Ромашкиной? - спросил тот, схватив меня за руку. В карих глазах бушевала взволнованность. - Не особо пока что, - испуганно ответила я, лицо Джонаса оказалось настолько близко к моему, что я даже почувствовала запах тела англичанина. - Послушай, ни при каких обстоятельствах ты не должна сближаться с ней, пускать ее в доверие и душу! Ты поняла меня? Пойми, пожалуйста, иначе это слишком дорого потом обойдется мне! - А причем здесь Ромашкина? - спросила я дрожащими губами. - Потом все узнаешь, сейчас мне нужно отлучиться, иди в корпус, - Джонас был чем-то встревожен. Он не мог ни на чем сосредоточиться, на вопросы отвечал грубо и нехотя, я уже начала подозревать что-то неладное. Но к концу дня настроение Джонаса наладилось, более того, он даже созвал ребят в холл - петь песни под гитару. Вечер закончился дискотекой, на которую я тоже решилась пойти. Кокосова радовалась тому, что прошлым вечером ей удалось поцеловаться с Джонасом, от этого чувство досады быстро разрасталось по груди, и я твердо решила, что сорву поцелуй от Джонаса тоже. Мельнина затащила меня в круг, которым они ловили Джонаса, предлагая ему игру: перо, пух, мех, пылесос. Поймав Джонаса, Кокосова и Мельнина начали громко говорить: - Выбирайте: перо - поцелуй одного, мех - поцелуй всех, пух - поцелуй двух, пылесос - поцелуй взасос. - Перо, - легко ответил Джонас, подошел ко мне, коснулся горячими руками щек и поцеловал в губы. Такие поцелуи я видела только на экране, - больше мне нечего сказать об этом. Целовалась я редко, точнее, вообще не целовалась и училась делать это на помидорах. Вообще, если бы не этот поцелуй, от которого возбуждение разлилось по всему телу, как горячее молоко, я бы считала себя асом поцелуев, ведь моими партнерами были помидорки! Что за глупые мысли?.." - Да, действительно! - сказал Тимофей Евгеньевич и пошел мыть свою миску. - Ты серьезно училась целоваться на помидорах? - А вы на чем учились? - Да ни на чем особо, - после небольшого раздумья ответил врач. - А вы умеете целоваться вообще? - спросила я в недоумении. - Еще бы, я умею все, - самоуверенно сказал Тимофей Евгеньевич; иногда меня жутко бесила его самоуверенность, его желание быть лучшим... Не знаю, умел ли он целоваться, знаю, что делал это неловко, так как не умел полностью ценить противоположный пол. - Ну и что там дальше-то было? - нетерпеливо спросил лекарь. - "Поцелуй вскружил мне голову. Несколько секунд я стояла сама не своя, с выпученными глазенками. Весь поцелуй до меня доходило то, что меня целуют! Причем не кто попало, не лох-одноклассник, а именно Джонас! Его губы имели горьковатый привкус, были чуть шероховатыми, но приятными и нежными. Мельнина с Кокосовой стояли, офигевая молча, я была не лучше... Джонас ушел танцевать с жутко довольным лицом, оставляя меня и шестерок Копытниковой в раздумьях. После дискотеки я догнала Джонаса и поспешила спросить: - Что это было? - задыхаясь, спросила я, чувствуя, как сердце выскакивает из груди. - Дискотека, - ответил Джонас, бодро шагая с танцев. - Понравилось? - Понравилось что? - монотонно спросила я. - Дискотека! - Нет! Я не о том, что это было?! - Ты о чем? - Да об этом, - я сложила губы поцелуйчиком. - О чем? Я не понимаю! - Да об этом! - я ткнула указательным пальцем себе на губы. - У тебя простуда выскочила? - Да нет же! - топнула я ножкой и сжала кулаки и показала на губы, а после стала изображать поцелуй, как губы Джонаса проскальзывали между моими: - Ааа, я, кажется, понял! Тебе предложили играть корову! - я ударила себя по лбу. Какого черта Джонас такой тупой?! - Нет, рыбку! Неужели, лошадь? Французскую профурсетку?! - я подавилась воздухом. - Мистер Джонас! - воскликнула я. - Ну, это... Помните на дискотеке, вы такой подошли ко мне и! - я резко остановилась, понимая, что не смогу выдавить из себя это слово "поцелуй". - Что и? - Ну это! Вы такой подходите и бьете меня своим шнобелем по моему шнобелю! И! - по-другому объяснить поцелуй между нами я не могла. - Я тебя стукнул своим носом? Что?! - Да нет же! Вы меня, - я подошла к Джонасу и поцеловала. Это был худший поцелуй в моей жизни, так как целоваться я реально не умела и была просто неудачницей в этом деле. Я попыталась повторить проделанное Джонасом, но получилось только обратное: девка грубо притягивает его и к себе за лицо и засасывает своей ротовой пылесосилкой. - Облажалась, короче, - перебил меня Тимофей Евгеньевич. Его рассмешила история с поцелуем. - Ну что-то в роде того, - закончила я. - На следующий день второй раунд закончился. Копытникова позвала всех собраться в лесу, на заброшенной турбазе, под названием Огонек мечты. Если честно, с Копытниковой я боялась оставаться в лесу. Вдруг она встретит меня с волками на поводках... Или еще чем-нибудь похуже? Марго же предупреждала, что Зоя не успокоится, пока не сделает из меня труп. В лесу пахло свежестью. Листья, покрывшиеся инеем так и хрустели под ногами. Голые бесстыжие деревья. Солнце мелькает между соснами. Я уверенно шла вперед по вытоптанной широкой дороге, покрытой ковром листьев. Эта дорога вела к старой турбазе, давно заброшенной и никому не нужной. Вскоре я увидела забор из металлической сетки и перелезла через него. Тут были небольшие заросли шиповника, которые мне пришлось преодолеть и исцарапать заново себе все руки; короткие шипы цеплялись за бинты и стягивали их. Копытникова с шестерками сидели около старого заброшенного здания на огромном пне: - Наконец-то! - крикнула Кокосова. - Идет! - судя по всему, мы были не одни. Рядом, под старым согнувшимся кленом, стоял Решесов, держа в руках листок бумаги. Глаза его были пустыми, он кутался в куртку и нервно курил сигарету. - Объявляй, - басом проговорила Коптыникова, скрестив руки на груди и сурово зыркнув на Решесова. Парень бросил бычок на землю, затоптал ногой и вышел в центр небольшой вытоптанной лужайки. - Второй раунд окончен, - дрожащим голосом проговорил Решесов; руки его тряслись, словно от ломки. Что с ним? Неужели самый сильный и спортивный парень в нашем классе превратился в дрожащего труса. - В этот раунд прошли: Мария Кокосова, набрав 15 баллов. Виктория Архипелагова, набрав 23 балла. Вылетает из игры: Ольга Мельнина, не сделавшая главного задания. В третьем раунде в игру входит: Зоя Копытникова. Правила здесь таковы: за оставшееся время на турбазе вы должны переспать с Джо Джонасом и снять это на запись. Я подавилась ледяным воздухом. Какого черта? Игра уже переходит границы здравого смысла. - Тебя что-то не устраивает? - спросила Копытникова, жутко глядя на меня исподлобья. Ее взгляд словно душил, воздух перестал попадать в мои легкие. Но в ту секунду в голову так же спешно влетала мысль о том, что несмотря ни на что я должна переспать с Джонасом, чего бы это не стоило! Пусть все увидят меня, стонущую под ним, но я так хотела эту победу, что меня ничего не могло остановить... Совершенно. - Нет, - робко начала я. - Меня все устраивает, я согласна, - уверенно и громко проговорила я. - Отлично, - Зоя выпрямилась и дала команду: - Избейте эту тварь, - указала она пальцем на Мельнину. - Я ненавижу проигравших. - Мельнина задрожала, ее колени затряслись, когда в ее сторону направилась Маша. - Ах, да, и эту не забудьте! - проговорила Копытникова, глядя на меня едкими глазами. В этот раз в них читалась такая жестокость, какой я не видела никогда. Копытникова быстрыми шагами исчезла, а я осталась на растерзание Решесову. Он перестал дрожать и направился ко мне, пока Кокосова запинывала до потери сознания Мельнину. От каждого всхлипа жалкой Оли я едва ли не плакала. А что ждет меня? Быть избитой парнем? Обалдеть... Всю жизнь об этом мечтала. Решесов размял кулаки, наступая на меня, а после размахнулся и резко ударил меня по лицу, разбивая нос. Кровь хлынула на землю, я упала на четвереньки, как меня ударили в живот с ноги. От этого удара я отлетела к забору и лежала на спине, глядя на подступающего Решесова. Кровь лезла в волосы, мазала мне лицо, руки, одежду... Решесов подошел ко мне и встал ногой на живот, опираясь на него. Я взвыла, Решесов смеялся. Его смех и по сей день отдается у меня в ушах. После этого он поднял меня, схватил за волосы и потащил к неглубокому оврагу, набитому мусором и заросшему крапивой. Выбросив меня туда, Решесов вытер руки и пошел прочь, Кокосова наблюдала за всем этим, а после двое победителей удалились с поля боя. Когда их громкие слова стихли, я попробовала подняться. Тело болело, что я едва могла передвигаться. Осторожно и медленно я стала подниматься вверх, выбраться удалось минут через десять, я тут же подползла к Мельниной: - Эй, ты как? - шептала я, осторожно хлопая девушку по щекам. Ее тело было избито, куртка была грязной, в отметинах от обуви. Я убрала волосы с ее шеи и приложила пальцы: нащупать пульс. Сердце бьется, это хорошо. Когда с носа капнула горячая капля крови на щеку Оли, она медленно очнулась. Я так обрадовалась, что обняла девушку за шею: - Как ты? Встать можешь? - Архипелагова, ты выглядишь, как ходячий мертвец! - ответила Оля и попыталась подняться. Я хотела помочь девушке, как оказалось, что Оле сломали пару ребер с правой стороны, кровавое пятно медленно разрасталось по ее светлой куртке: - Черт, вставай, тебя нужно к врачу! - Не надо к врачу, - прохрипела Мельнина, хватая меня за руки и притягивая к себе. - Я не оставлю тебя тут умирать, ты шутишь что ли? Сейчас не до шуток! - Оставь меня, - требовала Оля. - Ты хочешь тут умереть? Извини, я забыла свой пистолет в корпусе и все остальные орудия для убийства тоже. Так что поднимай свою безцеллюлитную задницу, мы выберемся отсюда! - Копытникова уничтожит тебя за это, - проговорила Оля, пока я помогала ей подняться. - Мне плевать, я уничтожу себя, если дам тебе остаться тут! Ты человек, а не кусок мяса! Сколько тут до лагеря? - Примерно полтора, два километра. - Черт, ладно, идем! У нас нет времени, - сказала я, взвалив себе на плечо Олю. Мы долго шли, еле переминая ногами. Два километра казались нам сплошным Адом. На половине пути мы встретили лося. Огромное подобие коровы со стройными ногами вышло нам на встречу и жующее что-то. Он был большим и пушистым, а глаза его немного испуганными. Мы сами с Олей испугались куда больше, нежели лось. Я хотела, было, заорать, как Оля заткнула мне рот, прошептав: - Не кричи, хуже будет! Он без того нас боится, а тут еще и твой писк испугает его! - в тот момент я поняла, что у Мельниной мозги работают, причем очень даже неплохо работают. - И что нам делать? - Постарайся не двигаться, - сказала Оля. - Он сам уйдет. - Лось долго рассматривал нас, подошел, понюхал, обошел и поплелся своей дорогой. Встреча с лосем пробудила во мне силы, я хотела бежать... Но Оле это бы не удалось. Оказавшись около лагеря, мы облегченно выдохнули, пробрались через забор и побежали в медчасть: - Опять ты, - всплеснула руками Ольга Владимировна. - Что за вид? - Упала в овраг, - сказала я и усадила Олю на кушетку, а после уложила. - Вместе с ней. - А почему у тебя разбит нос? А у нее перелом ребер? - Мы так упали, - врала я. Врач покачала головой и тут же побежала куда-то. Вернулась она минут через десять, какая-то грустная и уставшая: - Значит, так! Эту раздевай, сама тоже раздевайся, иди умывайся, я пока ее ребра осмотрю и лечить буду, - я помогла раздеться Оле, которая еле двигала руками. Когда я сняла с нее футболку, разделась сама до кофты и пошла умываться. Кровавая вода долго текла в раковину, тщательно вымыв лицо, я посмотрела в крохотное зеркало. Лицо мое было бледным, глаза мокрыми от воды. Я вернулась в кабинет врача; Ольга Владимировна поставила новокаиновый укол в межреберный нерв: - Ничего особенного, скоро срастутся! Это не перелом нескольких ребер сразу! Надо только все забинтовать. Запомни, большая нагрузка запрещена, кушать можно легкую пищу, во избежание метеоризма, - говорила врачиха Оле. - Сейчас я буду разбираться с главной страдалицей! Тебе пора иконы рисовать, великая мученица! Деформации нет, что очень хорошо, болит? - Врач сжала переносицу, я чуть заскулила: - Понятно. Держи лед, - она сунула мне в руки пакетик со льдом. - Он у тебя немного опух, опухоль будет сходить два или три дня, возможно даже, что тебе его сломали! Был слышен хруст во время удара? - Не знаю, не помню, - сказала я, помотав головой. Кулаки у Решесова были крупные, так что велика была вероятность, что мне сломали нос. - Придешь ко мне сегодня вечером! - выдохнула врачиха. - Как руки? - Хорошо вроде бы, но еще больно, - сказала я. Мне все больше начинало казаться, что живой я просто с этой турбазы не вернусь. Мы вместе с Олей пошли на обед. Копытникова подавилась супом, а одноклассники были удивлены от нашего внешнего вида. Джонаса не было. Марго тут же подбежала ко мне и провела до нашего столика: - Что стряслось? - взволнованно проговорила Ромашкина, держа меня за руки. - Ничего, просто Копытникова объявила третий раунд, - сказала я и принялась есть суп. Кушать мне было тяжело, из-за того, что нос мой едва дышал. - Жестоко... А ты сказала Джонасу? - Я не хочу, чтобы он впредь видел мои побои! - пробурчала я себе под нос. - Почему? - ошеломленно спросила Мару. - Потому что я не хочу, чтобы он заботился и столько времени тратил на возню с таким существом, как я! - объяснила я и хлебнула еще горячего супа, у меня давно сосало под ложечкой, хоть аппетита не было. Джонас не появлялся весь обед, я уже начала подозревать, что он убежал искать меня, ведь я пропустила время перевязки во время выяснения отношений с Копытниковой. О моем уходе из лагеря никто не знал, тем более Джонас. Я не хотела, чтобы он знал обо всем этом... - Но в итоге Джонас узнал о вашей игре? - спросил Тимофей Евгеньевич. - Потом игра приняла совсем другой поворот, затащила Джонаса под суд, да и всех остальных тоже. И после этого всего я поняла: моя жизнь никогда не будет скучной и спокойной, - пояснила я, закрывая первую тетрадь. - Не узнать об этой игре нереально, иначе нужно просто не существовать. - Не поверишь, как зацепила меня твоя история! Я хочу знать подробности, потому что чую, что это вовсе не какая-то школьная лав-стори между преподавателем и ученицей, а целый роман, полный событий! Я пообещала Тимофею Евгеньевичу, что расскажу ему продолжение своей истории, когда мы съездим к человеку, которые делает мемориалы. Где-то в час дня мы приехали в назначенное место; это было небольшое кирпичное здание с решетками на окнах, небольшая печка дымила коричневым дымом из стены. Огромные металлические двери были приоткрыты, мы вошли. Тут было довольно-таки мрачно, крашеная железная хлипкая лестница вела куда-то вниз, где виднелся свет. Мы спустились туда и увидели невероятной красоты зал, выполненный из змеевика, мрамора и гранита. Хрустальные люстры и светильники освещали помещение. Гладкие колонны поддерживали зеркальный потолок, на полу была выложена огромная мозаика, в коридоре этом было пусто, однако в центре стояла плетеная мебель. Три стула, столик, на котором стояли чайник и чашки со свежим чаем: - Где владелец? - нетерпеливо поинтересовалась я. - Черт его знает! - фыркнул Тимофей Евгеньевич. - Не ругайтесь так в моем обществе! - вдруг воскликнул кто-то. Мы вздрогнули, Тимофей Евгеньевич закрыл меня собой и схватил за руку. Я выглянула из-за спины врача; внизу лестницы стоял жилистый невысокий мужчина с взлохмаченными волосами русого цвета. Руки его были прижаты к груди, отчего мастер напоминал нам крысу. Глаза его скрывались за огромными очками, на теле была старая грязная футболка, грубые штаны и ботинки с развязанными шнурками и фартук, в который небрежно были напиханы различные резцы. - Простите, - сказала я тихим голосом и вышла из-за Тимофея Евгеньевича. Я уверенно направилась к странному мужчине, но врач крепко сжал мое запястье и чуть дернул назад. - Что вам нужно здесь? - уже дрожащим голосом спросил мастер, глядя на нас беглыми большими глазами серого цвета. - Понимаете, мы хотели бы заказать мемориал, - начал Тимофей Евгеньевич. - Вы можете выполнить наш заказ? - Разумеется! - радостно вскрикнул мужчина и поднял руки к потолку. - Я мастер в своем деле, просто ас! Знаете, если хотите, могу показать вам мастер-класс по вытачиванию надгробий! - восхищенно кричал мужчина и понесся к журнальному столику, шаркая ногами по полу. Случайно мужчина наступил на свой шнурок и полетел лицом в красиво украшенный пол. Раздался глухой шум и лязг выпавших резцов. Мастер поднялся, как ни в чем не бывало и сел на один из стульев, а после откинулся на спинку, закинул одну ногу на другую и соединил кончики пальцев: - Кто умер? - спросил тот веселым, нежели грустным голосом. - Мой любимый человек, - сказала я с горечью в голосе и приземлилась на стул напротив. - Ой да ладно, не расстраивайся! Я все сделаю в лучшем виде! Желаете взглянуть на образцы? Может, вы хотите сделать склеп? А, может, мемориальный комплекс? - На ваше усмотрение, - ответил Тимофей Евгеньевич, стоя рядом с моим стулом и крепко сжимая его спинку. - Должен сказать, что мои услуги стоят не мало! - Нам бы что-нибудь подешевле, мы еще на гроб не разорились! - сказал Тимофей Евгеньевич. - Ну... Значит... - досадно выдохнул мастер, глаза его тут же потускнели. - Я заплачу любые деньги, - перебила я мастера. Он встрепенулся и уставился на меня, подобно жадной крысе. - Откуда у тебя деньги? - шепнул на ухо врач, склонившись ко мне. - Потом расскажу, - ответила я. Мне было не до разговоров: откуда денег куры не клюют. - Я хочу все в лучшем виде, позвольте вас попросить сделать склеп примерно такой же, как и у вас здесь, - сказала я, окинув взглядом подвал. - Запросто! - воскликнул мастер и жадно потер руки. - Это обойдется вам около восьмиста тысяч рублей, - подытожил мастер. - Хорошо, - ответила я без каких-либо смущений. Тимофей Евгеньевич сглотнул. - Денежки вперед, - начал мастер, потирая грязными пальцами перед моим лицом. Вид у мастера стал жадным. Он чем-то напомнил мне Плюшкина, только отличался большей резвостью. - Нет, - отрезала я. - Сначала я хочу увидеть вашу работу над мемориалом для Джо Джонаса. - Неужели вам недостаточно того, что вы видите здесь? - мастер погрустнел, голос его смягчился, по интонации казалось, словно крысоподобный жмот сейчас расплачется. Мне было слишком просто раскусить жадного чудака. По одним жестам можно было понять, что это человек слабый, скупой и жадный. Он довольно потирал руки, стоило кому-то начать разговор о деньгах, его тело вздрагивало от одного слова "оплата". Скупость мастера сопровождалась его диким бегающим взглядом, интонацией голоса. Этот мастер был недалеким профессионалом в своем деле, хотя выточил более ста надгробий, к сожалению, искусника больше привлекали деньги, нежели его работа. Впервые за всю свою жизнь я увидела человека, столь сильно зависимого от денег. - Я не имею привычки доверять, поэтому сначала, будьте любезны, закупитесь всем необходимым, нежели выжимать деньги из клиентов. - Но у меня нет денег, - жалобно проскулил мастер. - Это уже не моя проблема. В таком случае я, как и ваши прежние клиенты, обращусь к другим мемориальным услугам! - Как вы догадались? - задрожал мастер, прижав длинные кривые пальцы к тонким губам. - Либо вы делаете свой заказ, либо я ухожу и вы не получше ни гроша, - сурово проговорила я. Тимофей Евгеньевич судя по всему, чувствовал себя лишним и просто был сильно удивлен. - Хорошо-хорошо, - умоляюще говорил мастер. - Я сделаю все, как вы хотите. Можете внести деньги, когда вам угодно, - расплакался он. Жалости я проявлять не хотела, поблагодарила его нахальной улыбкой, поднялась со стула и вышла. Тимофей Евгеньевич следом за мной, выдавливая из себя вежливое: "До свидания!" На улице было свежо, а врач остановил меня и спросил: - Это что было? - глаза врача заинтересованно горели. Он был в полном восторге не только от моих историй, но и действий. - Было что? - скучающе любопытствовала я. - Ты довела его до истерики! - изумленно воскликнул Тимофей Евгеньевич. - И не таких до истерики доводила, - подытожила я и махнула рукой, направляясь вперед, по улице. - В смысле: "и не таких доводила"? - монотонно проговорил Тимофей Евгеньевич. Мы зашли с ним в кафе и расположились за ближайшим столиком. - Во время моей истории вы все узнаете, так что без удивления, - попросила я и начала делать заказ по меню.