Дорогая Эллен

      Каждый день я стараюсь поговорить с Беном насчёт повышения, но каждый раз сталкиваюсь с собственной неуверенностью, нашедшей сто и одну причину отложить серьёзный разговор. То у Бена настроение плохое, то работы слишком много, то из-за усталости валюсь с ног. Я не ищу оправданий, но ведь нет моей вины, что всё складывается не в мою пользу. В какой-то момент руки опускаются, и я принимаю поражение, даже ещё не вступив в бой.       Однако Ирма, настроенная моим предстоящим разговором с начальством и уже представляющая меня в роли главного редактора, даёт понять, что с силой затащит меня в кабинет Бена.       И вот, в конце рабочего дня перед выходными, я всё-таки напрашиваюсь в кабинет начальника.       — Да плевать мне, Патрик! — доносится из уст Бена в тот момент, когда я открываю дверь. Подняв свой суровый взгляд, он чуть хмурится, но всё-таки жестом руки позволяет войти. — Послушай, до правды нет дела никому! Главное — сенсация, скандал, что-то провокационное, из-за чего люди не побрезгуют залезть в чужое грязное бельё, — от этих слов мне дурно, но я сглатываю свои возмущения и присаживаюсь в кресло у стола начальника. — Мне нет до этого дела! Всё, у меня дела, — он сбрасывает вызов, явно не дождавшись ответа с того конца, а меня бросает в дрожь, как обычно со мной это бывает, стоит попасть в серьезную ситуацию. Чуть ли не впечатав телефон в стол, Бен всё-таки поднимает на меня взгляд, от которого я съеживаюсь. — Чего тебе, Рамс?       Вот он — момент, после которого моя жизнь может измениться. А нужно всего лишь взять себя в руки!       — Я слышала, что место главного редактора…       Моя уверенность испаряется, стоит телефону Бена вновь завибрировать, из-за чего он вновь прерывает меня.       — Стивен, рад слышать! Нет, не потревожил, — мужчина расслаблено откидывается на спинку кресла, которое, как мне кажется, с трудом выдерживает такую тяжесть.       Не передать словами, какое унижение испытываю. Особенно, когда губы этого урода растягиваются в беззаботной улыбке. К своему стыду осознаю, что тоже хочу быть чем-то похожей на Бена: он живёт с мамой, которая преподносит ему всё на блюдечке, занимает пост директора, получает отличные деньги за то, что клеится к молодым девчонкам, печатающими для его журнала ересь, подпитывающую его эго, и он счастлив. Ему не нужна жена, которая сразу станет конкуренткой для его ревнивой матери. Да и кто вытерпит это чудище, которому нужно готовить каждый день, обстирывать его вонючие из-за пота рубашки и зашивать не менее зловонного аромата носки?       — У тебя что-то важное? — спрашивает у меня начальник, оторвавшись от разговора, видимо, чтобы я тут не мельтешила и не грела уши.       Да! Хочу сказать, как презираю твою мужскую натуру и потребительское отношение, как противно от твоего вида и запаха, как мечтаю, чтобы твоё место занял достойный человек, знающий толк в адекватных статьях и современных социальных проблемах, которые необходимо затрагивать, а не пропагандировать объективацию женщин, в которых они должны обслуживать таких, как тебя.       — Нет, ничего такого, — машу головой, сжимая руки в кулаки так, что ногти впиваются болезненно в кожу.       — Тогда можешь идти, — кивает он на дверь, и я на ватных ногах направляюсь к выходу. — Рамс.       Оборачиваюсь в какой-то призрачной надежде.       — Да?       — Можешь выбросить стаканчик? Моя урна переполнена, — он поднимает пустой стаканчик из-под кофе, который я в ступоре рассматриваю.       — Конечно, без проблем.       Я ненавижу Бена, но куда больше презираю себя!       Расстроенная и поникшая, злостно выкидываю стаканчик в урну. И хоть всё моё возмущение направлено на Бена, я не могу не испытывать злости к себе. Почему я такая бесхребетная амёба? Даже не могу постоять за себя, хотя моя мама совсем не такая — ей палец в рот не клади — руку откусит. Однажды, помнится мне, она подняла скандал в магазине, после того, как ей сделали замечание из-за использования освежителя воздуха. Мама хотела узнать, какой запах будет перебивать результат естественного процесса организма в туалете, но, как и ожидалось, этого делать нельзя. В магазине стоял такой ор, что маму в последующем обслуживали на высшем уровне.       — Ну что, поговорила? — интересуется Ирма, вошедшая в комнату для персонала, где мы обычно храним еду и делаем себе кофе. Оборачиваюсь к ней и слабо машу головой, чувствуя, как разочарование растекается по телу, вызывая дрожь в подбородке.       — Он как обычно занят.       — Знаю, как он занят, — на выдохе произносит Ирма. Подняв взгляд на неё, вижу, как она пытается найти слова поддержки, но это последнее, чего я хочу. — Эл, поговоришь в понедельник. Отдохнёшь немного…       — Да, ты права, — спешно прерываю её, сжимая руками край столешницы. — Я устала и ещё у меня голова болит. Не стоит расстраиваться из-за таких мелочей.       В последнее время я действительно хожу расклеенная, а всё из-за работы, которая выжимает из меня все соки. Раньше я относилась к этому проще, но сейчас у меня уже не остаётся сил. Мне кажется, что всё происходящее не имеет смысла, и я начинаю бояться, что моя жизнь не изменится — я буду также занимать место посредственного, не выдающегося ничем редактора.       — Эта работа сводит с ума.       — И не говори, — машу головой, чуть улыбнувшись. — Но если я уволюсь, то буду выслушивать от мамы, что из меня даже работник никакой.       — Уверена, что всё будет хорошо. Ты заслуживаешь повышения, да и больше кандидатов нет. А если он откажет тебе, то я уйду. Клянусь! — вскидывает она руки.       — О Боже, Ирма! — машу головой, нервно посмеиваясь. Не представляю, что делала бы, если не Ирма. Она порой раздражающая, слишком строгая, но в этом её очарование и особое умение донести до человека нечто важное. Потому что Ирма не врёт. — Спасибо.       — Так, давай, шевели булками и отправляйся домой. Прими ванную, расслабься, отдохни. Тебе это необходимо, детка, иначе загнёшься.       Я полностью согласна с подругой. Это всё нервы, так что мне необходимо развеяться и прийти в себя.

***

      Впервые за несколько недель я навожу в квартире порядок: выбрасываю весь мусор и даже поливаю единственный в квартире кактус, который ещё чудом остаётся живым, учитывая мою тягу к уходу за цветами. Мама подарила мне его год назад с надеждой, что это хоть немного пробудит во мне желание заботиться хоть о ком-то. В прочем, она вновь ошиблась на мой счёт.       Моя мама заядлая домохозяйка, в доме которой под каждым диваном абсолютная чистота. Под моей же кроватью я обнаружила несколько носков и две пачки из-под печенья. Мама с детства пыталась всячески привить мне аккуратность и чистоплотность, но что-то пошло не так, и, как говорится, выросло, что выросло. Во мне таится подозрение, что это всё из-за Корана, которого не напрягали необходимостью помогать по дому, когда меня пытались занять подобными хлопотами. Аргумент был один — мне это нужно, потому что я девочка.       К вечеру субботу я полностью вымотана, поэтому рано засыпаю, а уже в воскресное утро собираюсь в церковь. Не могу сказать, что верующая. Я из той категории людей, что вспоминает о боге в критичные моменты. Например, когда я пошла на первое собеседование, а ещё каждый раз, когда мне попадается ненормальный таксист прямо как сейчас! Данный гражданин, вроде как пакистанского происхождения, не только проехал несколько лишних кругов, тем самым накрутив цифры на счётчике, но и устроил гонки с другими водителями, из-за чего меня к концу пути начинает тошнить. Не помню, как оказываемся у церкви, но я пулей вылетаю из машины.       Обмахиваюсь руками, хотя на улице холодно, однако воздуха мне мало. А ещё чувство, будто я вся горю изнутри.       — Эллен, дорогая! — отзываюсь на знакомый чуть визгливый оклик, принадлежащий маме, что стоит у входа в церковь. Она машет мне рукой, облаченной в кожаную перчатку, и я спешу к ней, стараясь не поскользнуться по пути. — Я уже собиралась тебе звонить. Почему такая бледная? Ты заболела? — она обхватывает руками моё лицо и льнёт губами ко лбу, а когда отстраняется, то я замечаю её округленные от ужаса глаза. — У тебя температура.       — Потому что в такси было душно.       — Хорошо, подыши немного свежим воздухом. Всё равно время до службы ещё есть. Ты умывалась вообще? — мама достаёт из кармана куртки платок, которым начинает тереть мои щёки, а я на это раздражаюсь и дёргано отхожу назад.       — Ну что ты делаешь?       — У тебя слюнка засохшая на щеке.       Я оскорблено открываю рот.       — Не может быть такого! — чуть отворачиваюсь и начинаю копаться в сумочке в поисках зеркальца.       — Губы подкрась хоть.       — Это ещё зачем?       Мама закатывает глаза.       — Выглядишь как оборванка.       На самом деле она в чём-то права: я собиралась впопыхах и даже не уложила волосы. Из-за потресканных губ выгляжу болезненно, поэтому достаю блеск и мажусь им спешно, чтобы придать лицу хоть какой-то оттенок.       Моя мама по сравнению со мной богиня. Создаётся впечатление, будто она пришла не на службу, а на родительское собрание в элитную школу, где каждая старается продемонстрировать свой статус через одежду и макияж. Я же та самая многодетная мать с гулькой на голове и пятном от каши на столетней толстовке, собравшаяся впопыхах.       Поправляю волосы и невольно цепляюсь взглядом за знакомую BMW, что заезжает на парковку. Подводящее меня зрение не сразу даёт разглядеть водителя, но когда я узнаю Тома и Ангелу, во мне разрастается паника, и в первую очередь я думаю о том, как нелепо выгляжу. И почему я не удосужилась даже накраситься? Том, прямо как Эвард Каллен, идёт по дорожке, словно в замедленной съёмке. Ветерок чуть взъерошивает его завитые волосы, но даже это не портит его образ, а лишь придаёт дополнительный шарм, от которого у меня даже кругом голова. Он приостанавливается и оборачивается к матери, что неспешно нагоняет его и берёт под руку. Это настолько мило, что готова взвизгнуть, вот только я шокирована и огорчена, что наша встреча — такая желанная для меня — пройдёт в такой обстановке.       Вдруг в голове мелькает мысль, что паззлом собирается воедино, и я поворачиваюсь к довольной матери.       — Это ты всё спланировала?       — Не понимаю, о чём ты, — не глядя на меня, отвечает она, чуть равнодушно пожав плечами.       — Нет, чёрт возьми, понимаешь…       — Эллен, мы в храме божьем! — искренне возмущается, округлив глаза. — И вообще, я о тебе забочусь.       — Да что ты говоришь?       — Говорю! Я хочу увидеть внуков до того, как сыграю в ящик.       Её слова меня возмущают, но у меня нет сил спорить, поэтому недовольно сжимаю зубы и, глядя на Тома, всё ещё не заметившего нас, быстро забегаю в храм, игнорируя брошенные мамой вдогонку возмущения.       Папу я нахожу не сразу. Его покрытый сединой затылок мелькает в середине первого ряда, куда я сразу и направляюсь. Мирно сидя среди галдящих прихожан, он не сразу замечает меня, а только когда я присаживаюсь рядом.       — О, Эллен, — радостно выдыхает он, когда поворачивается ко мне. Я зарываюсь в его объятия, а когда отстраняюсь, начинаю снимать с себя пальто и шапку. Хорошо хоть приличную рубашку надела. — Не ожидал тебя увидеть. Ты ведь не ходишь в такие места.       — Я и не хожу. Мама сказала прийти.       — Да, это о многом говорит.       На самом деле папа тоже не фанат ходить на воскресное богослужение, но кто спрашивает его мнение? Мама, можно сказать, имеет куда больше власти, а папа, любя её, не хочет спорить и в лишний раз создавать себе проблемы.       Я нервно притопываю ногой, чувствуя, как внутри по телу распределяется жар, отчего моё тело непроизвольно трясётся. Я определено боюсь и одновременно жажду столкнуться с Хиддлстоном. Не люблю такое состояние, однако испытываю его каждый раз, стоит вдруг увидеть объект моего вожделения. Ещё и в животе теперь словно ураган, из-за чего меня даже подташнивает.       — Как дела?       — Ну, — потягиваю я, даже не зная, как охарактеризовать всё, что происходит со мной. Не скажу, что счастлива, но и не помню, когда в последний раз испытывала это чувство. — Думаю поговорить с начальством о повышении.       — Правда? — искренне изумляется папа.       — Ага. Наш главный редактор увольняется, так что планирую выдвинуть свою кандидатуру.       — Ты хочешь этого?       — Это хорошая возможность, — пожимаю плечами, вглядываясь в толпу, состоящую из пенсионеров, что искренне верят в Бога и замаливание грехов. — Поработаю годик, а потом уйду в другое место.       — Ты также говорила, когда только устраивалась на работу.       Эта правда колит меня, а ещё пробуждает страх, что я действительно не смогу вырваться из этих оков.       — В этот раз всё будет иначе, клянусь.       Папа улыбается, приобнимает меня за плечи, а я чувствую долгожданную поддержку. Люблю папу — он понимающий и никогда не давит на меня в отличие от мамы. С его стороны всегда чувствуется поддержка.       — В любом случае я всегда на твоей стороне, милая.       Папа всегда на моей стороне, потому что считает, что я сама вольна распоряжаться своей жизнью так, как угодно мне. И мне так хочется, чтобы мама думала также.       Вскоре мама протискивается к нам, но не присаживается возле меня, а двигает папу в сторону и занимает его место, а я смотрю на это с непониманием, пока не чувствую, как с другой стороны кто-то присаживается, задевая своим плечом.       Дыхание перехватывает, будто меня накрывает купол, где вдруг не остаётся воздуха. Нервно вглядываюсь в аристократичный профиль, позволяя себе разглядеть выступающую щетину, делающего мужское лицо чуть старше, но от этого не менее привлекательным; его кожа гладкая, без родинок и других пигментных пятен, и только выступающие морщинки в уголках глаз выдают, что он живой человек, подвергающийся старению, как и я.       Том поправляет воротник белой рубашки, расстёгнутой на пару верхних пуговиц, а потом поворачивает голову ко мне, из-за чего я тут же сталкиваюсь с голубыми глазами, пробивающими меня до дрожи. Мне становится настолько неловко, что спешно отворачиваюсь.       Ну да, иначе ведь быть не может! Наверняка мама спланировала даже это! Чувствую лёгкое прикосновение к руке, из-за чего вздрагиваю и вновь гляжу в сторону Хиддлстона, но вижу склонившуюся вперёд Ангелу, что с улыбкой приветствует меня. Это её рука, протянувшаяся через сына, лежит на моей.       — Здравствуйте, — улыбаюсь.       — Я рада тебя видеть. У тебя всё хорошо?       На самом деле нет.       — О да. Вы как?       — Неплохо, но спасибо, что спросила. Твоя мама говорила, что здесь хороший священник. Решила, что Тому тоже не помешало бы сходить, вот поэтому прихватила его с собой.       Улыбаюсь. Как предусмотрительно.       Всё-таки поднимаю взгляд на Тома и прихожу в недоумение, когда вижу его улыбку. Готова поклясться — он был в курсе. И от этой мысли мне вдруг становится приятно, однако этого не показываю. Если всё так, как я думаю, то значит ли это, что Том пришёл отчасти из-за меня? Сама не замечаю, как начинаю улыбаться от этой мысли.       Когда служба начинается, мы все встаём на ноги, встречая священника, по возрасту на пару лет старше меня. Не вглядываюсь в его лицо, однако нахожу его бородку забавной, как и выпирающий живот. Как и в прошлые разы, коих было не так много, я также не нахожу ничего интересного в происходящем, поэтому разглядываю ногти, раздумывая о чём угодно, но только не об очищении души от грехов. Больше своей греховности меня волнует, как поговорить с Беном о повышении. Если существует молитва, помогающая с повышением, то я готова заплатить за неё и даже оставить пожертвование церкви. Блин, ещё надо приготовить что-нибудь…       — Мы снова встретились, — доносится до меня мужской голос. Тихий, но достаточно громкий, чтобы услышала я.       — Это совпадение, — отвечаю, не глядя на него.       — Это воля божья.       Мне становится так смешно, что из уст вырывается хохот, на что в мою сторону оборачивается несколько прихожан, посылая осуждающие взгляды. Робко прошу прощения и прикрываю рот рукой, чувствуя себя крайне неловко.       — Кажется, мне известно имя этого бога, — также тихо произношу, натягивая улыбку и едва сдерживая желание повернуться к маме. — У тебя всё хорошо? — дабы восполнить паузу, интересуюсь, борясь с желанием взглянуть на него.       — Если отвечу, что как только увидел тебя, моя жизнь наполнилась красками — будет ли это банально?       Не могу сдержать усмешку.       — Безусловно.       — Я стараюсь.       — Что именно?       — Произвести впечатление.       Удивлённо вскинув брови, всё-таки смотрю на него, из-за чего мы сталкиваемся взглядами.       Если бы в организме человека могли цвести цветы, то я бы была переполнена ими. Весь трепет внутри выплёскивается из меня через мурашки, которые пробивают приятную дрожь в коленках. Он пытается произвести впечатление на меня! Мне настолько сложно поверить в это, что я несколько секунд, разглядывая его лицо, ищу там какой-то намёк на шутку. Но Том смотрит с такой серьёзностью, словно готов меня взять в жёны прямо сейчас. Так, кажется, я уже что-то надумываю!       — Зачем?       — Думаю о тебе.       Ещё немного и я вот-вот упаду в обморок от переполняющих эмоций. Мне хочется расспросить его, что именно он думает обо мне, но моя стеснительность не позволяет этого сделать. А я ведь тоже думаю о нём. С последней нашей встречи мои мысли нередко витали вокруг очаровательного британца, однако каждый раз я останавливала себя, не желая давать себе ложные надежды.       Видимо, мои надежды не такие уж и ложные.       Служба длится долго. По крайне мере, мне так кажется. Я устала всё это время стоять и молиться каждый раз, стоит это делать моей маме. Спина и ноги уже затекли и я вот-вот готова рухнуть на лавочку, да только, к счастью, сие мероприятие заканчивается и мы, наконец, можем выйти на улицу. Только на свежем воздухе мне становится лучше, да и мысль, что я скоро буду дома, немало греет душу.       Папа спешно идёт к машине, что собираюсь делать и я, но вдруг мама останавливает меня.       — Эллен, ты собираешься домой?       Заметив, как в нашу сторону идут Ангела и Том, во мне просыпается мысль, что сейчас произойдёт что-то неладное.       — Да.       — Дело в том, что Ангела поедет к нам, поэтому сядет в нашу машину, а Том готов подвезти тебя.       Во мне уже нет удивления. Если честно, я не против вновь оказаться с Томом наедине, но для вида всё-таки закатываю глаза. Не буду же перед мамой проявлять истинные чувства. Не стоит радоваться раньше времени.       — Эрика, мне всё понравилось! Мы с Томом даже оставили пожертвование! — восхищение в глазах Ангелы трудно не заметить, и от этого во мне даже просыпается некое воодушевление. Странно осознавать, что такие мелочи могут доставлять человеку столько радости.       — Я рада! — мама едва сдерживает горделивую улыбку, но я замечаю, как она, дабы утихомирить рвущиеся наружу эмоции, поправляет строгий пучок. — И рада, что Том пришёл с тобой. Он такой внимательный сын.       Ангела, довольная подобным замечанием, ласково гладит сына по плечу.       — Да, он самый лучший для меня.       Она с любовью обнимает сына. То, как нежно Том обнимает её в ответ, создаёт у меня приятное впечатление, и я в лишний раз убеждаюсь, что у них крепкие отношения. Жаль, что у нас с мамой всё иначе.       — Что ж, можем ехать. Том, подвезёшь Эллен домой?       Том, всё ещё приобнимая маму, смотрит на меня с улыбкой на лице, а я от этого смущаюсь.       — Ну конечно.       — Отлично! Ангела, пошли, а то скоро магазин закроется, а мне ещё ужин готовить.       Родительницы покидают нас, оставляя наедине, и вместе с этим я чувствую невероятную неуверенность в себе. Словно у меня больше нет никакой защиты, хотя мы с Томом уже не в первый раз вместе.       — Можем ехать?       Поворачиваюсь к нему, крепко удерживая ремешок сумочки в руках, и некоторое время даже забываю, как говорить — настолько чувствую себя беспомощной рядом с ним.       — Конечно, — выдавливаю из себя улыбку, даже не осознавая, насколько глупо это выглядит.