Трахни меня на деньгах

Тише. Слышишь, как мы дышим?

Запах секса нам сносит крышу.

Я, как хищник, начинаю красться

Лентой на твоём запястье — пора сдаваться.

      Сто долларов, триста, шестьсот, четыре тысячи, десять — Загадочник может обдрочиться купюрами, которые заработал на продаже ворованных картин. Он машинально облизывает пальцы правой руки, чтобы было удобнее пересчитывать зелёные банкноты, и смеётся во весь голос, потому что он опять всех переиграл. Выебал в глотку камеры слежения, нагнул тупых охранников и показал каждому, кто здесь папочка, который без спроса приходит и запросто берёт то, что ему надо.       И пусть хоть кто-то посмеет погрозить ему пальцем…       Ему или Освальду Кобблпоту.       Ведь если на теле его любовника появится хоть один мелкий синяк не от его ладоней, зубов или когтей, то Эдвард из-под земли достанет того, кто это сделал. Потому что он, блять — мерзкий собственник, а Освальд — его. Лишь его и ничей больше. Трахательная ценность, которая только-только из школы то выползла, но уже запятнала свою честь мелким грабежом, нападениями, воровством, а самое главное —соблазнением самого, блять, Загадочника, который неизвестно почему, но поддался.       Эдвард Нигма может позволить себе абсолютно всё в этой жизни — зелень не складывается в небольшие пачки, потому что ему хочется упиваться своей охуенностью, выёбываться и веселиться на полную катушку. Он чувствует себя ёбаным Скруджем Макдаком, потому что весь его рабочий стол больше не застелен схемами зданий банков и планами, как бы всё провернуть, нет. На нём — целое покрывало купюр, в которое хочется нырнуть и задохнуться от того, какой же охуенной жизнью он живёт и как мастерски всех нагибает.       Ведь единственное, что нельзя купить за эти деньги — его Освальда.       Он вдыхает аромат купюр и откидывается на спинку кресла — возбуждение чертовски сильно бьёт в голову. Пальцы непроизвольно сжимают подлокотники, и ему до трясучки хорошо, словно наркоману, которому досталась доза. И дело даже не в деньгах, а в его собственном совершенстве… Ведь не каждый из обычного офисного планктона становится главным вором города.       — Эдвард? — Дверь бесшумно открывается, и в этом мире существует только один человек, которому разрешено не стучать. Иначе — пуля в лоб, может, две. — Ты освободился? — Лохматая чёрная макушка Освальда заглядывает в кабинет, и возбуждение накрывает с двойной силой, потому что, блять, Кобблпот возбуждает Эда всегда и везде своим обычным блядским существованием.       — Для тебя я всегда свободен, конфетка, — Эдвард проводит языком по губам и жестом руки приглашает Освальда в кабинет. — Ведь даже тысячи долларов не так важны, как ты, — он видит, что у парня быстро крутятся в мозгу шестерёнки и загораются глаза, потому что он знает — эти деньги принесли те картины, план кражи которых они продумывали вдвоем… Освальд насаживался на член Эдварда, царапая его грудь, и шептал варианты, где они могут проколоться.       А Эдвард толкался бёдрами сильнее и доказывал, что он точно не ошибётся. И чем сильнее Загадочник втрахивал Освальда в кровать, тем быстрее Освальд убеждался в верности слов Загадочника.       — Это они? — вопрос, не требующий ответа, и оба это понимают. У них просто не могло не получиться. Не в этой Вселенной, не в какой-либо другой.       — Иди ко мне, — Эдвард нарочно понижает голос и улыбается лишь одними глазами, хитро и властно, зная, насколько Освальда возбуждают деньги. Зная, насколько, блять, его мальчика возбуждает — он.       Эдвард проводит взглядом по идеально выглаженному костюму Освальда, который Нигма и спонсировал. Хочется расстегнуть чёртов чёрный пиджак вместе с рубашкой и пометить каждый сантиметрик белоснежного тела, на котором прекрасно остаются ярко-фиолетовые засосы с розовыми вкраплениями. Он не отпустит Освальда без меток на самых видных местах.       Кобблпот решает даже не смотреть на деньги, они — ничто, по сравнению с главным изумрудом этого города. Как же сильно Освальду хочется ощутить его член на своем языке и принести настоящее удовольствие, ну и, конечно, получить его самому, потому что вкус, сила отдачи, боль — у него сносит крышак.       Усаживаясь на бёдра, Освальд тут же впивается в губы Загадочника нетерпеливым, больнючим поцелуем, обвивая чужую шею руками. Эдвард, нуждаясь в прикосновении кожи к коже, тут же просовывает руки под плотную ткань одежды и проводит кончиками пальцев по пояснице, чтобы притянуть ближе к себе и буквально вжать, попутно трахая глотку языком и проводя им же по стальному кольцу в губе.       Но металлический вкус поцелуя — вовсе не от пирсинга, они кусают губы друг друга, сильно оттягивая и облизывая. Руки Освальда лохматят волосы Эдварда, и очки — первое, что с грохотом отлетает на пол, нагло, безбожно, по-хамски. Загадочник может себе позволить новую пару, а аккуратность сейчас слишком скучна, не для них.       Нигма на такой жест лишь прыскает смехом, остатки подросткового бунтарства заставляют кровь в его жилах стучать ещё мощнее, ему так до пиздецового нравится дерзкая сучливость Освальда, юношеский максимализм и нелюбовь носить нижнее бельё. (Можно в любой момент схватить Освальда за руку в каком-нибудь дорогом ресторане и в кабинке туалета засунуть руку ему в штаны, ощутив, как же там по-блядскому тесно).       Эдвард поддаётся энергетике поцелуя, хватается за дальнюю ленту галстука и отводит её в сторону, чтобы у Освальда не просто дыхание спёрло, а он прямо-таки дышать не смог и был на грани (чтобы кончить прямо в штаны). Кобблпот хватает воздух губами, больно сдавливает плечи Эда, хоть и через зелёный пиджак ощущения пока что не те, и закатывает глаза.       — Мне кажется, надо снять его нахуй, — Эдвард перестаёт тянуть и поцелуем затыкает Освальда, который уже жадно дышит и захлёбывается в ощущениях. Он просяще позволяет Эдварду протолкнуть язык в свою глотку и тянет его на себя, не желая отпускать. — Я так соскучился по твоей шее, — Нигма ослабляет петлю галстука и снимает его через голову, не кидая далеко… Вдруг пригодится.       Освальд уверенно ёрзает на коленях Эдварда своей блядской худющей задницей, полностью соглашаясь с решением избавиться от лишней одежды. Его шея соскучилась по Загадочнику. С неё не успевают исчезать подтёки, но Освальду по-сопливому мало Нигмы абсолютно всегда и ему нужно больше на себе, у себя, в себе. Чтобы тот царапался, кусался, лизался, облизывал, сосал и, блять, трахал, словно в последний раз в жизни.       (Как он всегда это и делает).       Эдварду сносит крышу с того, как они оба беспощадно относятся к вещам: верхние пуговицы, оказывается, не так хорошо были пришиты, и это — огромнейший плюс рубашки, которую Освальд никуда больше не наденет, потому что за секунды Нигма получает доступ к чужой шее. Он припадает к ней зубами, резко оттягивая голову Освальда за волосы, и тот шумно вздыхает, проводя большими пальцами по скулам Эдварда. Пиздецки хорошо. Загадочник вылизывает укусы и улыбается своей самой прекрасной (по мнению Освальда) улыбкой.       — Хочешь пересчитать деньжата? — шепчет Загадочник на ухо Освальду, кусаясь за мочку, зная, что Кобблпота торкает от прикосновения к ушам, и он может этим нагло пользоваться. — Услышать, как они шелестят?       Освальд мурлычет от удовольствия и активно соглашается, поэтому без спроса, ведь он в нём не нуждается, тянется за пачкой денег, которых в огромной чёрной сумке под столом ещё нескончаемое количество. Приятно прикасаться к этим зелёным бумажкам, но…       Не так приятно, как к Эдварду Нигме, это точно. К его веснушчатой коже, острым скулам, ярко-розовым соскам, рёбрам и длинному языку, который не любит прятаться за зубами, и Освальд готов слушать-слушать-слушать гениальные планы, мысли, идеи Загадочника, способного не замолкать часами. И, боже блядский, как же это возбуждает.       — Позволь? — Освальд подносит пальцы, на которых блестят тяжёлые серебряные кольца, к губам Эда, и, не получая гласного разрешения, проталкивает их вглубь, сильно надавливая на язык. Эдвард с особым рвением вылизывает пальцы, позволяя своему мальчику, выебать свой рот прежде, чем он сам выебет его задницу. Он втягивает пальцы, с удовольствием причмокивает, заставляет протолкнуть в него то два пальца, то три и раздвигать их так, чтобы он мог скользить языком меж них. — Люблю трахать твой блядский рот.       Освальд водит слюнявыми пальцами по пухлым губам и секундно чьмокает Эдварда, взгляд которого поплыл от возбуждения, и тот вскидывает бёдра, чтобы окончательно захлебнуться в реакции Освальда. Кобблпот стонет, рычит, показывает зубы, и, не выпуская банкнот, укладывает свои руки поверх эдвардовских, которые лежат на его пояснице, чтобы он держал ещё крепче, потому что упасть с этих прекрасных бёдер уж точно не хочется.       — Ты окажешься на полу, только если опустишься на колени, чтобы отсосать мне, — Эдвард в подтверждение своим словам действительно прижимает сильнее, чтобы на все сто десять процентов не допустить падения Освальда, — не переживай, сладкий.       — Насчёт твоего наглого предложения я ещё подумаю, — вредничает Освальд, выводя Загадочника из себя, который не терпит, когда ему не дают того, что хочется… Злиться, быть грубее, неосторожнее, резче — всё, как Освальд любит. Один-один, сука.       Освальд проводит влажными от чужой слюны пальцами по бумаге купюр и считает даже не для того, чтобы узнать — сколько там, а просто, блять, чтобы насладиться их запахом, звуком, нарисованными, уродскими лицами. Он проводит языком по кольцу в губе, прикусывает нижнюю, его взгляд сосредоточен, и еле слышен слитный шёпот, состоящий из одних цифр. Эдвард смотрит и, блять, любуется, потому что уже давным-давно себе признался, что Кобблпот — не просто задница с улицы, которую можно трахать, когда угодно, а он действительно ему важен… И такое в его жизни впервые.       Когда весомая пачка заканчивается на произнесённом «пятьдесят», Освальд радостно, как будто ребёнок, который в первый раз получил свои собственные деньги, кидает их в воздух, чтобы они разлетелись, как при истинном ограблении в каком-нибудь сериале по Нетфликсу… Купюры падают на пол, на стол, некоторые прилетают прямо на них двоих, и Освальд вместе с Эдвардом заливисто смеётся. Это всё — и вправду принадлежит им.       Каждая клеточка Загадочника — и вправду его.       А он весь Загадочника.       Эдвард выправляет рубашку Освальда из-под брюк и сильнее касается поясницы, ведя вверх, до лопаток, уже давным-давно изучив все чувствительные точки, к которым за всю восемнадцатилетнюю жизнь Кобблпота прикасался только он. И это пиздецки, до невозможного, тешет его собственнические замашки.       Освальд кончает только от его рук, языка, зубов и, блять, Эдвард теряет от этого голову посильнее, чем от загадок.       Нигма припадает губами к соску Освальда, который так не вовремя закрывает белоснежная ткань. Вдох, выдох, Эдвард обхватывает ареолу, и железная штанга ощущается на языке даже так, не напрямую, и думать больше ни о чем в этой жизни не надо, да и в следующей тоже, если Освальд тяжело дышит ему на ухо, хрипит и трётся. Рубашка намокает, потому что Загадочник не перестаёт быстро лизать, дуть и целовать вновь. Соски твердеют и хочется поскорее вывернуть их, сжать, прикусить, чтобы до бесконечного больно, как им обильно и надо.       — А сейчас ты полностью разденешься, а затем опустишься на пол и отсосёшь папочке, — Эдварду чертовски сильно надоела вообще вся одежда — и на освальдовском, и на своём теле. Будто лишний слой грязи, который препятствует полному водопаду ощущений, её хочется сдернуть и никогда больше в присутствии Освальда о ней не вспоминать. — Ты понял меня, сладкий?       Освальд еле слышно хихикает и не торопится отвечать… Он трётся о бёдра Эдварда сильнее и оставляет языком влажный след на его щеке, всем своим видом показывая, что может вылизывать совсем не то, что хочется Загадочнику.       — Попробуй заставить, — Освальд переходит кончиком языка на шею, ещё не притрагиваясь ни к ткани рубашки, ни к галстуку, что хочется дёрнуть, чтобы впиться губами.       И ведь оба знают, что это искусственное неповиновение до дрожи возбуждает. Если бы Освальд не хотел, по любым причинам, он бы сказал словами через рот, и Эдвард бы остановился, уважая комфорт своего малыша.       Но эта же сука, Освальд Честерфилд Кобблпот, ведёт себя словно самая развязная порноактриса, которую надо прижать, как следует, и жёстко уткнуть носом в пах. И оба с этого потекут невыразимо, потому что они, нахуй, ёбаные извращены, для которых розовые сопли в сексе сравнимы с самой настоящей пыткой.       Эдвард мягко целует Освальда, не используя ни язык, ни зубы, он даже пальцами перестаёт царапать его спину, а попытка Освальда пропихнуть язык в рот Эда — провальна. Этот поцелуй — словно тот, первый, неловкий в старшей школе, когда вы ещё толком дрочить то себе не научились, что говорить о поцелуях с другим человеком. Нет никакой энергии, никакой мощи, безумства, время словно замедляется.       Аккуратно прервав поцелуй, Загадочник искренне улыбается Освальду и, вернув руки на подлокотники, откидывается на спинку кресла, смотря, как Кобблпота буквально выворачивает от недостатка ощущений…       Хлёсткий удар обрушается на правую щёку Освальда, и он вовремя успевает схватиться за зелёные лацканы Нигмы и сжать бёдра, чтобы не грохнуться на пол. Всхлипнув от неожиданности, он возвращает голову в прежнее положение, чтобы взглянуть Эдварду в глаза, и прикасается кончиками пальцев к горящей коже. В чужом взгляде — не пустота… Там такой блядский огонь, который при желании может спалить весь Готэм, и член начинает неистово ныть, потому что больной до извращений мозг Освальда возбуждается от всего, что делает Эдвард.       И особенно это касается пощёчин. Когда от Эда прилетает удар открытой ладонью по щеке, и Освальд чувствует себя вредно-подчиняющейся сукой, который показывает папочке зубки и за это получает сладкое, больнючее вознаграждение. Эдвард хватает его за затылок, шипит и стягивает со своих колен, бросая, как дворняжку, ютиться в ногах.       Эдвард встаёт с кресла и наклоняется над жалко текущим Освальдом, путая пальцы в его волосах и нагло хохоча, потому что удар на щеке сильно багровеет, а Кобблпот в ответ на это лишь напыщенно лыбится, морща веснушчатый нос. Самодовольно потерев пальцы, Загадочник размахивается другой рукой, и Освальду прилетает по левой щеке.       В кабинете после шлепка повисает тишина, и только Освальд громко сглатывает слюну с привкусом крови, потому что он слишком не вовремя прикусил нижнюю губу. Эдвард хватает его за подбородок и сильно нажимает на нижнюю челюсть, чтобы раскрыть его рот и, нависнув в десятке сантиметров, сплюнуть в глотку Освальда лишнюю слюну, что успела накопиться от злости.       Пусть глотает.       Освальд сжимает свой член через ебучие брюки (боже, Эд, зачем ты их вообще оплатил) и с наслаждением проглатывает, будто это самое вкусное из того, что он достоин. И большего ему не надо, потому что никакие аристократические вина не сравнятся с драйвом под названием «Эдвард Нигма. Загадочник».       — И это всё, что ты можешь со мной сделать? — Освальд осознает, что после такого может последовать, и точно знает, что Эдвард ни за что и никогда не накажет его простым игнорированием, потому что оба отдают себе отчёт в действия. И это всё — игра, механизм, чтобы ежедневно получать самые охуенные оргазмы в мире, когда до дрожи в ногах и даже не сравнимо с тем кайфом, что получает Эдвард при ограблении.       — Я всё ещё хочу, малыш, чтобы ты мне отсосал, — Эдвард вжимает нос Освальда в свой пах настолько сильно, что аж самому становится больно, но по-другому он сейчас не может. Нужно проучить Освальда (читать как: дать то, чего он и добивается). — А для этого, знаешь, ты должен быть в сознании.       Освальд обхватывает ладонями икры Эдварда, смотрит ему в глаза и чувствует, блять, настоящий комфорт, который всю жизнь и искал, потому что Загадочник слишком филигранен, чтобы перейти грань и в ограблении, и в обращении с Освальдом. И всего лишь одно стоп-слово — и партия будет окончена, а они словами через рот, как самая настоящая пара, которая дорожит друг другом, обсудят, что конкретно было не так, чтобы больше такого никогда не допускать.       Потому что, как бы они не хотели подвергать друг друга опасности и становиться обоюдной слабостью, они самая настоящая пара.       Любящая друг друга.       — Папочка своей грубостью делает мне приятно, — Эдвард разжимает пальцы, отпуская голову Освальда, чтобы ему было удобнее говорить своим ещё не ебанным, блядским ртом. — Поэтому я, так и быть, сделаю приятное ему, — в голосе звучат сладость и нотки одолжения, но Загадочнику уже плевать, потому что Освальд быстро-быстро приходит в себя и также быстро начинает расстёгивать ремень и собачку брюк.       Но чтобы снять их вместе с злоебучими боксерами нужно развязать тяжёлые, кожаные ботинки и отставить их в сторону, потому что Эдвард не хочет чтобы в конце вечера на нём была хоть один мелкий атрибут одежды (но он всё ещё помнит про оставленный на про запас галстук).       А Освальд чертовски догадливый. Он, полностью покончив с расстёгиванием брюк, позволяет себе слабость и трётся щекой об ноги Эдварда, желая остаться тут жить на веки вечные. Пробежаться кончиками пальцев по внутренним сторонам бёдер, дышать в колени, целовать щиколотки… При желании Эдвард может раздавить его грудную клетку, наступив этими тяжёлыми ботами с мощной подошвой, поэтому доверие Освальда к Загадочнику их обоих сводит с ума.       Мелкий, щуплый, ещё совсем-совсем юный Кобблпот, который в школе мог получать втычки за непослушание, неповиновение, борьбы против фальшивых взрослых проводит языком по коже ботинка, зная, что Эдвард впитывает каждый мелкий пиксель, сожалея, что не снимает данное зрелище на камеру. Освальд в этот момент думает лишь о том, что его жизнь повернула в нужное русло, когда они с Загадочником встретились… Потому что вылизывать дорогую кожу ботинок прежде, чем вылизать дорогую кожу своего парня — сродне раю.       И Загадочник знает, что Освальд ещё никогда не опускался до таких кинков, и сейчас ноги трясутся так, что Эдварду приходится облокотиться на край стола, сместив купюры от края, иначе — и он потеряет равновесие… Кобблпот хватает зубами шнурок, и Эдвард после этого не сможет носить эти ботинки, потому что на него будут нападать такие нехилые флэшбэки. Освальд тянет, чтобы развязать бантик и наконец-таки снять его с ноги вместе с ярко-зелёным носком.       Освальд не оставляет второй ботинок без внимания, аккуратно целует носок, мажет губами по подошве, позволяет себе приподнять низ штанины и чьмокнуть тёплую кожу Эдварда на голени. Загадочник упивается выгнутой спиной Освальда, который чересчур аппетитно выставляет свою тощую задницу напоказ, потому что ткань брюк натягивается, демонстрируя всю прелесть форм, и их так и хочется куснуть… Истерзать полностью как самый настоящий хищник, добравшийся до своей жертвы.       Какой-то стокгольмский синдром получается, потому что, чем больше Загадочник берет, тем больше нравится Освальду отдавать, но им на это так глубоко плевать с высокой кучи денег.       Когда оба ботинка оказываются отставленными в сторону, Освальд больше не церемонится и дёргает уже расстегнутые брюки вниз, чтобы Эдварда больше ничего не сковывало, и он мог сладостно толкнуться в широко открытый рот, и впервые за вечер застонать в полный голос, так, как Освальду и нужно.       Эдвард одаривает Кобблпота своей улыбкой, нежно укладывает ладонь на волосы, слегка массирует голову и ждёт. Потому что, несмотря на то, что хочется поскорее стукнуться членом о пухлые губы и вдолбиться до взрыва внутри, до острых ногтей на своей заднице и умоляющего взгляда Освальда толкаться ещё, нахуй, сильнее, хотя глубже некуда — Эдварду приятно, когда Освальд просто ласково оглаживает его ноги, водит щекой по коленям и вдыхает аромат тела.       — Заткни мой говорливый рот, — шепчет Освальд, слегка приподнимаясь на коленях, чтобы было удобнее сосать. Он задевает губами солёную головку члена, медленно приоткрывает рот и обвивает пальцами ствол, надеясь не получить за это от Загадочника, если тому вдруг в голову взбредёт запретить Освальду работать руками.       И Эдвард толкается сразу, и сразу глубоко, потому что бесится, ведь создаётся ощущение, будто это Освальд подчиняет его своими приказами, а не он Освальда. (И упустим тот факт, что и это пиздец, как сильно его возбуждает). По подбородку начинают мерзко течь слюни, ведь Эдвард не останавливается и трахает глубоко, не давая дышать. Он этого пока не заслужил.       И только когда Освальд весомо намекающе шлёпает по заднице Эдварда, подавая невербальный сигнал ослабить хватку на волосах и дать подышать, Загадочник сразу же отпускает его, не желая причинить Освальду дискомфортную боль. Он целует Кобблпота в макушку, пока тот сплевывает неприятную мокроту прямо на пол, так как может позволить себе портить дорогой паркет в кабинете Эдварда Нэштона.       — Малышу нравится сосать? — в этой фразе всё сразу — и мерзко возбуждающие, извращенские нотки и любящая забота, потому что Эдвард хоть и моральный урод по всем фронтам, но только не тогда, когда дело касается Освальда, и в первую очередь в приоритете стоит его, блять, удовольствие и комфорт, даже если он где-то на грани с вылизыванием ботинок, пощёчин и придушиванием.       — Малыш обожает чувствовать твой член на языке, — Освальд разминает челюсть и проводит языком по всей длине, двигая правой рукой по члену, а левой мацая Эдварда за ногу: проводя от задницы и ниже к бёдрам, оставляя красные полосы, что будут долго гореть и напоминать об этом зрелище.       — Тогда мы с тобой сыграем в одну игру, хочешь? — Эдвард сверху вниз смотрит, как Освальд радостно облизывает головку, аккуратно всасывая её и тут же выпуская изо рта, чтобы лизнуть по уретре, провести языком по ладони и ускорить дрочку рукой… И Эдварду не нужно дожидаться момента, когда Освальд соизволит согласиться. — Ну как в игру… В твою персональную пытку… — Эдвард перехватывает свой член у Освальда, и тот в невероятном искушении смотрит на Загадочника, даже не догадываясь, что его гениальный мозг придумал на этот раз. — Сейчас я буду водить членом по твоему лицу, а ты только попробуй, сука, потянуться к нему губами, лизнуть языком или дотронуться рукой, ты понял меня?.. Хочу посмотреть, как тебя выворачивает без твоей персональной конфетки. — Освальд выглядит как настоящая пятилетка, которую обидели родители, в его глазах смешивается потерянность и животное рвение, потому что таких игр раньше не было и ему никогда не было запрещено касаться. Ещё, блять, и члена. — А в случае наказание, ты получишь ничего… Ни одной частицы меня сегодня.       Эдвард уже не больно шлёпает Кобблпота по щеке несколько раз, и игра начинается. Освальд корябает ногтями по штанам, терпит и прикусывает свой язык, чтобы не поддаться демону искусителю, который проводит головкой по его лицу. Щёки, нос, лоб становятся влажными, Эдвард тыкается в губы, точно зная, что Освальд не сдастся и не откроет рот. Он говорить — мастер, но если надо заткнуться, чтобы получить член в заднице и салют ощущений, он обязательно заткнется.       — Велик соблазн не облизать, да? — Освальд щурится, его ресницы дрожат, всё тело сейчас в напряжении и челюсть сильно сжата, но как только Загадочник открывает свой рот, чтобы поиздеваться, Кобблпот назло ему открывает глаза и старается выглядеть расслабленным. Черты лица разглаживаются, и руки больше не елозят по ногам… Пусть этот ёбаный Эдвард Нигма (жаль все ещё не ебанный Освальд) сам захочет поскорее закончить свою игру. Пусть его возбудит наигранная невинность, кукольное похлопывание глазами и исходящая спокойность. Их отношения — не спокойствие, а шахматная игра двух манипуляторов, соревнующихся в том, кто кого переманипулирует. — Умничка моя, открывай ротик.       И Эдвард целует Освальда в макушку прежде, чем вновь толкнуться в рот, но теперь двигаясь мягче, ласковее, награждая Кобблпота за стойкость и выдержку. Освальд вылизывает член, стараясь довести Загадочника до крайней точки, но не дать кончить, потому что хочет почувствовать, как чужая сперма течет по его бёдрам и Эд, не брезгуя, собирает её языком.       — Велик соблазн не оттрахать мне рот, да? — перефразирует Освальд и подмигивает, без помощи рук заглатывая член до самого основания, и Эдварду хочется вновь хлестнуть Кобблпота, но уже не по щеке, а по заднице.       Много и много раз.       Эдвард пережимает член, и сам не желая портить рот Освальда спермой, наклоняется и чьмокчет его в нос, даря секунды нежности. Кобблпот понимает, что Загадочник уже хочет большего, и в этот раз Освальд не будет перечить. Он улыбается и ждёт дальнейшего действия, дальнейшего шага от Эда, мажа губами по его коленям.       — Раздевайся, — Загадочник щёлкает пальцами, чтобы Освальд тут же выполнил приказ, и сам ослабляет узел своего галстука, потому что воздуха в помещении и вправду не хватает, а ему хочется дышать полной грудью, трахать со всей мощи, жить полной жизнью, целовать Освальда со всей своей любовью, потому что он любит его настолько, насколько он вообще умеет.       — Раздевай, — Освальд выпрямляет плечи, приподнимая подбородок, чтобы Эдварду было удобнее впиться в его губы зубами, которые горят и от прикосновений, и от недостатка их. И первым на пол падает пиджак, когда Эдвард успевает и засасывать длинный язык Освальда (в котором пока не хватает прокола, но они это исправят), и шерудить руками по одежде, чтобы не терять время и наконец-таки коснуться голой, любимой кожи.       Освальд кусается, остатки пуговиц его рубашки с дребезжанием летят на пол, и он не выдерживает — самостоятельно снимает её с себя, не разрывая поцелуй. Их носы больно упираются друг в друга, Освальд трётся всем телом об ткань одежды Загадочника, ощущая, насколько же каждый сантиметр стал более чувствительным. Он укладывает свои ладони поверх ладоней Эдварда, которыми тот держал Кобблпота, сжимая его щёки, и ведёт ими вниз, по бокам.       Эдвард вонзает ногти в кожу, оставляет обжигающие следы, и пропускает руки между их телами, создавая расстояние, чтобы почувствовать металл штанг, вставленных в соски… Блядский боже… Эдвард поначалу несильно массирует, проверяя их чувствительность, а затем аккуратно выкручивает один, слыша, насколько же у Освальда вновь участилось дыхание. Загадочник эпатажно подносит руку к лицу Освальда, и тот широко лижет, удерживаясь только благодаря тому, что второй рукой Эдвард поддерживает его.       Опустив мокрую ладонь на горячий сосок, Эдвард сжимает чужую грудь и кусает Освальда в шею, оставляя поверх старого засоса новый, более совершенный. Шея, ключицы, плечи становятся мокрыми от поцелуев, пальцы интимно переплетаются, и только ткань раздражает до чёртиков, и хочется сжечь вообще весь гардероб Эдварда.       — А теперь штаны, — Кобблпоту хочется переплести их голые ноги, прикоснуться пальчиками стоп к чужим, и удивить, блять, Эдварда, который всё ещё не разучился удивляться, а Освальд не разучился удивлять, несмотря на то, что они, кажется, перепробовали уже до невозможного много, но даже не собираются останавливаться.       Освальд снимает с себя лишь фиолетовые конверсы, наступая на пятки, чтобы Эдвард не медлил с ними, а сразу стянул с него штаны и увидел всё, что под ними. Эдвард хмыкает, но опускается на колени, и глядит на Освальда снизу вверх… И никто больше в этом мире не заслуживает такого почтения.       Голые ступни Кобблпота хочется вылизать, провести по ним языком и зацеловать, и этим он ещё обязательно займётся, ведь не только у самого Освальда футфетиш — они делят эту страсть пополам, которую многие считают чересчур извращённой… Хотя… А они то собственно кто.       Эдвард ощущает, как на его голову ложится ладонь, и они словно поменялись местами, но даже в таком положении Эдвард на пике кайфа, потому что с Освальдом по-другому невозможно. Он вселяет в него жизнь, возбуждение, вдохновение, и их дуэт сочетается настолько, что идеально хорошо в любой позе, в любых положениях. Освальд загнанно дышит, всё ещё не восстановив дыхание после минета, и его приоткрытые губы хочется вновь куснуть, почувствовать привкус соли и отодрать, как следует…       Пальцы Эдварда расстегивают одну пуговичку на штанах, вторую, третью, и Нигма видит то, что никак не ожидал увидеть… Потому что, если Освальд трусы и вправду не носит, то никакого запрета на блядские чулки не было, и, сука, они ещё, нахуй, и в сетку. Загадочник быстро стягивает брюки с Освальда и тут же вновь больно пережимает член, чтобы не кончить от одного вида, без какой-либо стимуляции.       Освальд изящно отпинывает штаны в сторону, прогибаясь в спине, чтобы острые рёбра натягивали прозрачную кожу, и чёрная сетка контрастно смотрелась на ногах. Эдвард ошеломлённо смотрит на всё это, потому что никак не ожидал сегодня увидеть Освальда в чулках, у которых отсутствуют нижние следья… Именно поэтому, когда он касался оголенной части стоп, он даже подумать не мог, что Освальд сделал ему такой подарок.       За который хочется зацепиться пальцами, зубами, языком и с треском порвать, смотря, как Освальд, слыша этот звук, улыбается и толкается бёдрами вверх. Загадочник лижет колено прямо поверх натянутых нитей и посмеивается. Он, блять, живёт лучшую жизнь. Самую-самую.       И Освальд вместе с ним.       — Ты безумно красивый, — поднимается Эдвард и целует Освальда в макушку, пробегаясь пальцами по его рёбрам. Освальд впервые за сегодня смущается, потому что, несмотря на весь его ершистый, противный, иной раз жёсткий характер, он пиздецки сильно любит слышать комплименты Эдварда, который восторгается его мозгом, внешностью, словами, действиями. И это каждый раз рвёт на куски. — Хочешь, мы можем потрахаться прямо на деньгах?.. Ты, как моя главная ценность, будешь поверх неважных них.       — Хочу, — и Освальд аккуратно чьмокает Эда в щёку, прижимаясь к нему всем телом, чтобы просто обнять и почувствовать их совместное тепло, энергию и любовь, которой они, не страшась, делятся друг с другом. Эдвард уже нежно приподнимает подбородок Освальда и мягко целует, и в этот раз такой поцелуй не прервется хлёсткой пощечиной, потому что им надо поделиться каким-то неземными чувствами друг с другом, никуда не спеша. И как пишется в тупых женских романах, да, время в такие моменты останавливается и кажется, что они одни в целой Вселенной.       Эдвард внюхивается в волосы Освальда, которые пахнут каким-то шампунем и натуральным запахом кожи — и утопает. Этот аромат — его прямой проводник в Рай, потому что Загадочник готов тратить часы своей жизни только ради того, чтобы Освальд был рядышком, и он мог сидеть и вдыхать его, внутривенно, как наркоман с Нейроуз. Самый возбуждающий запах в мире.       — Ложись грудью на стол, — шепчет Эдвард, и это первый раз, когда Освальд не перечит, и не потому, что сказать нечего, а потому, что он хочет явно подчиниться и промолчать. Он аккуратно укладывается на стол, оттопыривая задницу, на которую уже облизывается Эд. Его главная добыча попала в сети, и аппетитные булочки хочется куснуть всё сильней…       И, сука, ведь Загадочник из прошлого (настоящего и будущего) пиздец какой умный, ведь стол сделан идеальной высоты. Освальду не приходится подгибать ноги в коленях или вставать на носочки, да и лежать на подложке из денег гораздо удобнее, чем на холодном деревянном столе, а Эдвард идеально может пристраиваться сзади и вылизывать анус.       — Что делать дальше? — Освальд принимает решение быть максимально послушным, ластиться под прикосновения, уточнять, как себя вести, какие будут приказы и пожелания. Тем более, что так мозг отключается моментально, он, будто перестаёт нести за себя и своё удовольствие ответственность и перекладывает её на Загадочника, которому, наоборот, легче контролировать и управлять.       Ему невыразимо сильно нравится лежать в деньгах. Он и вправду чувствует себя той ценностью, которой назвал его Эдвард… И вспоминать о том, как он жил в обносках, не ел ничего целыми днями, боялся и дрожал от страха — вовсе не хочется. И поэтому сейчас, купаясь, практически в прямом смысле, в роскоши, он счастлив. Тем более, когда и его настоящая, истинная ценность рядышком — целует его в лопатки и поясницу, потираясь членом о задницу.       — Заведи руки за спину, — Эдвард поднимает с пола галстук Освальда и, дождавшись, когда Кобблпот исполнит мягкий приказ, не туго связывает тонкие запястья между собой красивым узлом. — Расслабься, получай удовольствие и помни про стоп-слово, — Загадочник сжимает задницу Освальда, решая заняться чулками (а точнее тем, чтобы разорвать их) чуть попозже, и просто прежде насладиться видом.       Тонкие ноги Освальда, мышцы которых слегка напряжены, смотрятся максимально изящно. Эдвард ведёт ладонями то вниз, то вверх, наслаждаясь каждым прикосновением. Загадочник оставляет поцелуй сначала на узле галстука, а затем целует и сжатые ладони, пропуская свои пальцы сквозь квадраты сетки и, не сдерживаясь, всё же рвет несколько, на что Освальд одобрительно шипит.       Наконец-то последние, не нужные предметы одежды оказываются на полу. Эдвард быстро расстёгивает, а не рвет пуговицы рубашки, потому что сейчас спешить некуда и хочется всё-таки слегка помучить Освальда, томя его в ожидании. Галстук и пиджак падает к остальным вещам, и Эдвард укладывается своей грудью на спину Освальда, горячо дыша ему в затылок и вызывая мурашки по шее.       Зелёные банкноты номиналом сто долларов дополняют красоту тела Кобблпота, Эдвард целует Освальда в плечо, наблюдая за тем, как мило он морщится, потому что влажный член Эда упирается в ткань чулков, и его, сука, собственный тоже ещё сильнее течёт и нуждается, блять, в прикосновении.       Эдвард целует Освальда в левую булку и аккуратно, небрежно шлёпает. Целует во вторую и ударяет уже сильнее, но Освальд шевелит пальцами рук, намекая, что можно ещё жёстче (не просто можно, а нужно), а Эд, как и Кобблпот, тоже решает повиноваться партнёру.       Освальд утыкается носом в кучу денег и громко хрипит, когда по его заднице ударяет Эдвард Нигма, оставляя красный след. Он старается расслабиться, переступает с ноги на ногу, разминая поясницу, и на ладонях остаются выемки от ногтей, потому что он сильно сжимает пальцы в кулак. Загадочник еле весомо массирует кожу задницы, и его руки медленно сползают к члену, который находится в стоячем положении за счёт колготок в сетку, но не прикасается к нему, хотя и ткань, и бёдра давно промокли.       — Думал ли когда-нибудь маленький мальчишка Оззи, что, когда вырастет, будет получать удовольствие от наказаний? — Освальд, если честно, готов и вправду мурчать, стонать, выкрикивать от наслаждения, которое он получает рядом с властным Загадочником, когда можно разрешать самому себе быть ведомым, быть слабее и не думать о последствиях. И это — что-то на языке доверия своей жизни, тела, души и сердца.       — Нет, папочка, — на полувздохе произносит Освальд, ожидая следующий удар. Эд максимально расслаблен даже в такой момент, у него покраснели щёки, но Кобблпот ловит общее спокойствие, когда смотрит на любимого человека, чьё тело хочется исцеловать вдоль и поперёк… Эдвард же медлит, решает обрушить на Кобблпота эффект неожиданности… Прежде, чем шлёпнуть трижды по правой булке, и резко придавить ладонями спину Освальда к столу, чтобы тот не грохнулся. Ему явно хочется шевелить руками, сжимать поверхность, царапаться, оттягивать чужие волосы, но Освальд не может — и это возбуждает Эдварда ещё больше. — Бля-ять, — шипит Освальд, приподнимаясь на носочки, потому что следы от ладоней жжёт, а Загадочник наблюдает за сие искусством и радуется, что галстуком не заткнули рот, ведь он любит ушами.       И ни те картины, за которые они получили эти деньги, ни какие-либо другие из самых знаменитых галерей в мире — не сравнятся с тем, что имеет Эдвард. И каждая мелкая веснушка, родинка, пятнышко на теле Освальда — тому доказательство, как и весь он целиком с заразительным смехом, подначиваниями и гениальными идеями до, во время и после секса.       Эдвард рвёт сетку на заднице, чтобы ладонь плотно прилегала к коже и бьёт то левую, то правую булку по очереди, ладони начинают побаливать, но он хлещет ещё, потому что с каждым разом Освальд стонет лишь громче и не просит останавливаться. Загадочник меняет силу ударов и, нанося последний левой рукой, прижимается к Освальду настолько, насколько это возможно из-за связанных за спиной рук, и правой рукой сдавливает его член, кусая плечо Кобблпота.       Эдвард целует спину, медленно ведёт языком по позвоночнику сверху вниз и тянет за концы импровизированного узла галстука, чтобы освободить руки Освальда, которые уже затекли, но Кобблпот продолжает держать их в прежнем положении даже тогда, когда галстук падает на пол, потому что не знает, что Загадочник задумал, как следующий шаг. Наездник в кресле? Заставит вновь отсосать себе? Сцепит руки уже спереди?       — Мне хочется тебя съесть, сладкий, — Эдвард убирает руки Освальда от спины и укладывает их на стол, чтобы тот мог сжимать деньги, не боясь, сминать их и слышать шелест, а сам трётся членом промеж его булок, поглаживая их пальцами. — Как думаешь, будет удобно вылизывать твою задницу, если ты будешь лежать на спине?       — Хочу проверить это, — Освальд отрывается от стола, и пара купюр прилипает к его потному телу, что смотрится невероятно богато. Эдвард смахивает деньги с Кобблпота и даёт ему несколько секунд, чтобы он размял ноги и поясницу прежде, чем опять улечься на длинный стол. Освальд вытягивается, стряхивает накопившееся напряжение и засасывает Эда в поцелуй, наконец-таки касаясь своей голой грудью его. Он обвивает одной ногой тело Эда, зная, что сможет удержать равновесие, и не упасть. Пирсинг сосков и губы — его лучшее решение, потому что Эдварда пиздец кроет с того, когда он прикасается к нему кожей и губами.       Загадочник скользит языком по кольцу, сжимает штанги, трётся своим членом об чужой и чувствует чужие ногти у себя на коже. Он приподнимает Освальда над полом и усаживает на стол, чтобы тот удобно улёгся, поставив пятки на горизонтальную поверхность. Эдвард ведёт носом по ногам, вновь вдыхая одурманивающий аромат тела и целуя колени. Он дорывает сетку на заднице, лижет кожу ног, которую не задевают нити колготок, и приподнимает одну ступню, чтобы провести по ней языком и засосать пальцы, смотря Освальду в глаза.       Футфетишисты ебаные.       Он обводит губами пятку, прикусывает свод и тыльную сторону стопы, и сжимает свой член. Освальд — не смотрит, прикрывает глаза, наслаждаясь прикосновениями. Руки сжимают то собственные соски (потому что до эдовых не достать), то деньжата, ведь даже в таком состоянии их можно будет сплавить за какое-нибудь высокотехнологичное оружие, яркий костюм или набор дорогих смазок.       Эдвард разрывает чулки всё больше, кайфуя от процесса, звука и того, насколько же Кобблпот шикарен. Ему нравится лизать под коленями, укладывать ноги к себе на плечи, царапать бёдра, стукать по члену и любоваться, мать твою, Освальдом, который с каждой секундой дышит всё напряжённее, ведь кончить не дают, и все лёгкие вместе с мозгом заполняет сперма.       Поставив ноги Освальда на стол, чтобы взять из верхнего ящика смазку со вкусом шампанского, Эдвард вертит в руках флакончик и выдавливает на пальцы лубрикант. Вязкая субстанция капает на яйца Освальда, стекая к анусу, ведь, несмотря на то, что они трахались буквально вчера, растяжка — важная часть каждого раза. Эдварду легче отдаться процессу, выключив голову, когда он сам лично убежден в том, что Освальд готов. Загадочник щедро распределяет смазку по пальцам и между булок, но не спешит надавливать фалангами, ведь он всё ещё помнит про своё обещание.       Эдвард становится на пол, подстелив под колени свой пиджак, и, блять, со столом он точно не прогадал, потому что ему достаточно удобно обхватить бёдра Освальда, подуть на анус, лизнуть чужие яйца и широко провести языком, ощущая привкус алкоголя. Кобблпот прикрывает глаза ладонями, сильнее расставляет ноги, чувствуя под своими стопами купюры, и ощущает, как Эдвард тычет кончиком языка, а член больно ноет.       Эдвард одновременно скользит ладонями по ногам и языком по ложбинке, слышит хрипы Освальда и укладывает ладони на оба члена, чтобы обхватить их, и продолжить работу языком. Он вытирает лишнюю слюну об внутренние стороны бёдер Освальда, сплевывает на яйца и проталкивает язык глубже, и Кобблпоту пиздец как трудно не шевелиться, потому что удовольствие это — приносит невозможное. Эдвард обсасывает яйца, пиздецки сожалея, что из-за положения пока не может со всем удовольствием чьмокнуть головку члена, поэтому компенсирует это поцелуями между булок, в задницу, аккуратно толкаясь пальцами и утешительно поглаживая Освальда, который в этот момент старается расслабиться. Одурманивающе действует на Эдварда вовсе не вкус шампанского, которым отдаёт смазка, а Освальд Честерфилд Кобблпот, чей вид с этого ракурса, блять, невероятно красив. Эдвард бы набил эту картинку на сетчатку глаз.       Как пальцы медленно погружаются в анус, скользят, а Освальд шевелит пальцами на ногах, слегка брыкается, рычит, закидывает голову назад. Эдвард льёт смазки ещё и начинает двигать пальцами активнее, не скрывая удовольствия от того, что хлюпающие звуки раздаются по всему кабинету. Загадочник одновременно заполняет Освальда пальцами и толкается в него языком, и, сука, как же всё-таки Кобблпот красиво матерится.       — Эд, блять, — его мыслей не хватает ни на какое пошляцкое прозвище, ни на более едкую фразу, ему простого человеческого хочется стонать, нахуй, во весь голос, потому что Загадочник умело обходится языком не только, когда говорит, но и когда вылизывает. Этому искусству никто никогда не учит, так почему Эдвард — эталон этого мастерства?.. Стоит на своих блядских коленях и трахает его языком, пальцами и, блять, почему всё ещё не членом?       — Отгадаешь загадку? — Эдвард нехотя отрывается от вылизывания, убирает тыльной стороной ладони слюну, которая течет уже и по шее, и по груди, и нагло улыбается, потому что видно, как Освальд, будто двигается ещё ближе, к самому краю, когда не чувствует прикосновения к себе. — Что такое: пятнадцать сантиметров в длину, семь сантиметров в ширину и очень нравится Освальду Кобблпоту?       — Член, — Освальд даже не сомневается в своём ответе, ведь разгадкой обязано быть что-то, что приведёт их к следующему шагу. К сексу. Когда член Загадочника будет вбиваться по его простате, скользить, выскальзывать, раздвигать стенки ануса, а они будут целоваться, кусаться и дышать одним ёбаным воздухом на двоих, потому что все влюблëнные пары именно так и делают, а они пиздецки друг в друга влюблены.       — Сто долларовая купюра, дурик, — Эдвард поднимается с колен, слегка посмеиваясь в унисон с Освальдом. Он берёт одну купюру со стола, и Кобблпот очень внимательно наблюдает за тем, как Загадочник быстро-быстро складывает банкноту в какую-то фигуру, сохраняя сосредоточенный взгляд. И, будем честны, Освальд, блять, даже завидует ей, потому что одна долбанная секунда, когда они не касаются друг друга — и земля будто уже уходит из-под ног, и его пробирает неприятным до жути электричеством.       Эдвард расплывается в милашной улыбке, когда купюра номиналом в сто долларов превращается в маленькое зелёное сердечко-оригами. И это далеко не самая дорогая вещь, что Загадочник может подарить Освальду, но, как же она будет дорога его сердцу и душе. Эд, как довольный ребенок, отдает Кобблпоту сердце (сейчас лишь одно, потому что другое, то, что бьётся в груди, он отдал уже давно), и целует его в коленку.       — Я люблю тебя, — признаётся Освальд, и это — не первый раз, когда он это говорит, но каждый раз внутри обоих взрываются чёртовы салюты, разлетаются бабочки и душа расцветает. У них. У двух воров, преступников, убийц города, чьи имена знает каждый встречный, потому что они громко гремят во всех газетах, но никто ничего сделать не может и никогда не сможет. Их совместная сила слишком велика, и если один секси мозг Загадочника — слишком хорошо, то два секси мозга, его и Освальда, просто невозможно переплюнуть. И, блять, им так повезло, что они по одну сторону противостояния.       Что они вместе и всегда будут.       — А я тебя люблю, — Эдвард полностью залезает на стол, деньги ласкают колени и ладони, на которые он упирается, и Освальд аккуратно чьмокает его в кончик носа и тут же обхватывает его зубами, слегка прикусывая, будто и вправду желает съесть. Он проводит кончиками пальцев по затылку, шее и спине, подкидывая бёдра вверх, чтобы между ними создавалось трение и сознание отключалось.       Эдвард всасывается в острые ключицы Освальда, оставляет яркие следы, и его гордыня просто утопает в удовольствии, ведь такой самородок достался именно ему, попался в сети, судьба столкнула их лицом к лицу, членом к члену, чтобы они могли плеваться, смеяться, нагибать всех и каждого и охуеть как хорошо трахаться.       — Трахни меня, — шепчет в губы Загадочника Освальд и подаёт ему тюбик смазки, который был кинут на стол. Они обмениваются поцелуями, Эдвард с нежностью проводит большими пальцами по щекам Кобблпота, прикасается губами к каждой его веснушке, сантиметрику кожи и шоркается об чужой нос, целуя по-эскимосски.       Больнюче выворачивает соски, наконец-таки лижет солоноватую головку члена, лишь пробуя на вкус, не распыляясь, и берёт из рук Освальда смазку, чтобы вновь полить ею яйца и задницу, и распределить по своему члену. Она капает на доллары, но сейчас — не до них. Похуй. Их примут, даже если на них будет ещё не высохшая сперма, потому что в этом мире никто не отказывается даже от грязных денег, пропитанных кражей, потом и оргазмом.       Полностью разорванные чулки, целые нити которых держатся лишь на ногах, дополняют образ расслабленного Освальда. По нему видно, что из него долго и протяжно вытрахивали сегодня душу. Мысли давно поплыли, но он на все сто процентов уверен в происходящем и ни за что вообще не переживает. Водит пальцами по своим рёбрам и прогибается, когда Эдвард аккуратно толкается в него, приподнимая для удобства бёдра.       И Освальд готов кончать от одного лишь перехода от плавно и медленно к глубоко и быстро, потому что ощущения усиливаются, кровь быстрее стучит по вискам, мир вокруг и вправду перестаёт существовать, потому что есть только он — лежащий на столе и хныкающий, стонущий от каждого толчка, и Загадочник, который приподнимает его ногу, чтобы толчки были точнее, и целует стопу, проходясь языком по большому пальцу.       Эдвард никогда не видел ничего аристократичней и богаче, чем то, что они делают сейчас. Секс на сотнях баксов, с ебической смазкой со вкусом шампанского и дорогостоящее тело Освальда, его душа и нереальная красота. На этот момент можно будет ещё очень и очень долго дрочить, прикрывая глаза, и представляя всё вновь… Хотя зачем представлять, если Освальд тут, рядышком, и они могут дотронуться друг до друга, лизнуть языком и глубоко поцеловать.       — Моё сокровище, — шепчет Эдвард, прижимаясь к Освальду и облизывая ушную раковину, — главная драгоценность, — он прикусывает мочку, сильнее толкаясь в Освальда, и замолкает, чтобы не сбиваться с темпа и ярче улавливать постанывания Кобблпота. Он гладит его по щекам, проводит кончиками пальцев по засосам и закрывает глаза, потому что делает максимально быстрые, глубокие толчки прежде, чем кончить в Освальда, зная, что тот не против… Он вытаскивает член и капли спермы попадают Освальду на живот и красиво пачкают деньги.       Эдварду требуется несколько секунд, чтобы осознать произошедшее, и он укладывается на Освальда, чтобы их сердцебиения слились воедино, а мысли пришли в порядок. Освальд аккуратно целует Загадочника в лоб и улыбается, потому что сперма приятно стекает по его бёдрам, что тешет самолюбие — Эдвард кончил первый не потому, что он эгоист, а потому, что в Освальде слишком охуенно.       — Я опять хочу лизать и вылизывать, — шепчет Эдвард и приподнимается с Освальда, — малыш хочет посидеть на папочкином лице и запачкать его? — Эдвард видит ахуй Освальда, который молниеносно сменяется желанием, страстью, обычной, блять, необходимостью поскорее кончить, потому что больше это терпеть — невозможно, и ему нужна хорошая разрядка, после которой он ещё очень и очень долго будет отходить.       — Малыш пиздецки сильно хочет объездить папочкино лицо, — Освальд отрывает спину от стола, уже даже не обращая внимание на прилипшие к ней купюры, потому что в его глазах горит одна грешная похоть. Загадочник занимает уступленное Освальдом место, удобнее устраивается на столе, жёстко фиксируя стопы на поверхности. Он облизывает губы, проводит по своему члену, который теперь уже не нуждается в таких усердных прикосновениях, ведь прерогативой выступает наслаждение его Освальда.       Освальд смотрит на довольного Загадочника, чувствует, насколько сам он влажный, вдыхает аромат смазки, спермы и Эдварда, слышит тяжёлые дыхания, сливающиеся в унисон, и ощущает себя пиздецки счастливым. Нигма одним лишь взглядом приглашает его присаживаться, занимать предназначенное лишь для одного Освальда место, и кто он, блять, такой, чтобы не повиноваться.       Он усаживается на стол, разворачиваясь на сто восемьдесят градусом, чтобы улечься на Эдварда и разместить задницу на его лице. Освальд укладывает ладони на живот Эда, расслабляет булки и охает, когда язык Эдварда ещё глубже проникает в него, чем до этого. И каждый толчок языком сопровождается громким стоном. Заранее порванная сетка ничуть не мешает, бёдра и колени крепко сжимают тело Эда, чтобы ноги не разъезжались, а на его задницу ложатся большие чужие ладони и начинают сильно мять.       Освальд до опиздения вкусный. И сейчас, и всегда, когда Эдвард скользит между булок языком, ощущая смесь вкусов: от сводящей с ума алкогольной смазки, собственного приятного вкуса и до чужого невыразимого предэякулята. Он царапает поясницу, яйца касаются подбородка, Освальд самостоятельно сильнее насаживается на язык и сжимает свои соски, выжимая из себя последние силы.       Эдвард, не обращая внимания на то, что он весь в слюнях, сжимает член Освальда и начинает быстро-быстро водить по нему рукой, надавливая на головку. Он не издевается, не медлит, не задевает нарочно ногтями, лишь сплошной кайф и удовольствие, которое он и сам испытал, кончая, и которое он, сука, испытывает в этот момент, когда Освальд, ничуть ни о чем не жалея, скользит по его лицу, и кончает Эдварду в кулак.       Кобблпот отодвигается с лица, но сил шевелиться — попросту нет, поэтому он целиком ложится на Эда, укладывая щёку ему на бедро, и, если честно, их в этой жизни и в этой ситуации абсолютно всё устраивает. Мысли ещё не вернулись на место, повисает спокойная тишина, а ноги, коленки у Загадочника самые-самые мягкие и комфортные, и Освальд бы согласился остаться тут жить навсегда.       Эдвард убирает тыльной стороной руки слюни и, преподнеся кулак ко рту, разжимает его, чтобы ухмыльнуться от того, насколько же Кобблпот бурно кончил, и слизать его сперму, с ненапыщенным удовольствием, будто кошка вылизывает миску с молоком. Он аккуратно целует Освальда в булку, отрывая затылок от стола, чьмокает в другую и прикасается к его телу, вновь осознавая, что всё происходящее между ними — одна сплошная реальность.       Освальд решает, что он нуждается в губах и языке Эда, но уже не задницей, а своими губами, поэтому он меняет своё положение и тут же мягко нападает на Загадочника в поцелуе, прикасаясь пальцами к его волосам. Нигма прижимает его близко к себе, лижет по губам и кайфует от чужого тепла, от человека, которому целиком и полностью доверяет и никогда не сомневается в его верности.       — Если ещё захочешь посидеть на моем лице, то только скажи, — улыбается Эдвард и возвращается к мокрым, громким поцелуям. Их умение открыто говорить о кинках, какими конченными они бы не были, то, что тоже возбуждает, и Загадочнику нравится, когда его просят о чем-то таком. Когда это — делает Освальд.       — Договорились, — шепчет Освальд, но, если честно, его волнует ещё один довольно-таки важный вопрос. Ведь вокруг них — не только страсть, запах секса, внутренняя богатство и любовь, но и огромная куча купюр. — Что мы будем делать с деньгами?       — Ну, — Эдвард действительно задумывается и даже прекращает поцелуи, но Освальд ловит этот момент и с нежностью любуется серьезным Эдвардом, — пожертвовать их полиции, как знак того, что это — грязные деньги и мы их всех и в рот, и жопу ебали, конечно, хорошая идея, но… — Освальд заливается смехом, утыкается Загадочнику в плечо и слышит прелестный смех Эда, который и сам разъебался от собственной идеи. — Но давай лучше купим нам какой-нибудь новый огромный БДСМ набор, м?       — Я согласен, — Освальд вновь целует Эда и чувствует с ним неебейший комфорт.       Всегда и везде.