стотысячекрылые

Её комната всегда пахла сандалом и хвойным лесом с примесью июльского ночного неба и северного сияния. За любовь к благовониям он ласково называл её ведьмой, а она отшучивалась, угрожая приворожить его. Он говорил не тратить свои силы понапрасну, ведь он уже влюблён до кончиков пальцев и родинок под глазами. Она просила его собрать в плетёное лукошко десяток звёзд, а он вытаскивал её на крышу небоскрёба, даря ей мириады созвездий. Боясь, что забудет, она аккуратно записывала названия, которые он шептал ей, выводя их острым коготком по бледной коже его преплечья. Голубоватые вены впитывали их в себя, перенося по сосудам прямо в сердце. – Колется. – Хван удивлённо дотрагивается до груди холодными пальцами, а она целует его в ключицу. – Значит ещё одно запечаталось. Он дарил ей картины и обещал однажды открыть галерею в честь неё, а она смеялась и подсыпала ему побольше корицы в кофе с молочной пенкой. Он пил, но никогда не признавался, что не любит корицу. Но мстил, целуя в уголок губ и оставляя горьковатый привкус кофе, который она ненавидела. Лёжа в пустой квартире на жёстком холодном полу, они рисовали на потолке невидимыми чернилами облака и цикад, а затем брали акрил и пальцами расписывали стены, оставляя на них цветастые витьеватые узоры и сотни чёрно-белых бабочек. Хёнджин смеялся, когда она взяла его ладонь и раскрасила в ярко-синий цвет. – Оставляй свой след. Через тысячи лет, когда мы переродимся, мы найдём в руинах мира эту стену и всё вспомним. Он улыбался и оставлял ярко-синий отпечаток на её рёбрах. Он обязательно её найдёт, когда переродится. Они боялись потеряться, поэтому на всякий случай перевязали мизинцы красной ниткой. – Я в книге читал, что так люди найдут друг друга, в любое время, даже в разных галактиках. Она на всякий случай сжимала нить пальцами, а он снова целовал её щёки и клялся, что никогда не потеряет её. Засушеные травы висели на стенах маленькой кухни. В фарфоровых кружках с отколотой ручкой заваривался терпко-горький чай, после которого на языке остаётся привкус лесной земляники. По батарее медленно ползла ящерка, греясь и сворачиваясь в колечко. За окном догорал закат. – Мне кажется, я скоро исчезну. Он не услышал, рассматривая складки её пёстрой юбки, сжимая ледяными пальцами раскалённый фарфор. А может в этот момент он просто не хотел слышать. Но почувствовал, как под рёбрами что-то закололось. Наверное, хвойная иголка, попавшая через чай. Кусочек леса запечатался в сердце, вместе с названиями созвездий. Они поджигали спички, зарождая огонёк и наблюдая, как жизнь медленно утекает через дрожащие пальцы, оставляя чёрный уголёк, рассыпавшийся прямо на пол. Она сняла все часы со стен и потолков и отдала их в старую антикварную лавку в сердце города, оставив себе лишь оторванные ржавые минутные стрелки. Он ненароком смахивал с них пыль, надеясь продлить время. В первый день весны она исчезла. Растворилась в воздухе пыльного города, оставив после себя лишь приторно-сладкий (или терпко-горький?) привкус лесной земляники и ящерку на батарее. Сидя на крыше небоскрёба он по-привычке называл созвездия, ощущая, как каждое из них покалывающим холодком запечатывается в сердце. – Я обязательно отыщу свой ярко-синий след через тысячу лет в руинах этого мира. Красная нитка тонким огоньком через мириады бетонных этажей спускалась на асфальт, а где-то в облаках шумели цикады и летали чёрно-белые бабочки.