Дорога в никуда

Ким Чиëн считала себя по-настоящему бесполезной, ощущала беспомощность, искренне себя ненавидела и в молении Богу искала спасение своей души. О теле и думать было страшно. С самого детства, сложив голову на худые коленки, она наблюдала за грехом, его воплощением - похотью. Она смотрела и понимала, что это ждёт и её. Тогда она добровольно отреклась от своего тела. В восемнадцать, когда первый эструс настиг её юной, резвой, с венком на голове играющей с детьми средь золотых колосий, было жарко. Дети забеспокоились, когда увидели её скривившееся от боли лицо. Девушка свалилась с ног, обливаясь холодным потом, хрипя в конвульсиях. Они позвали его. И он пришёл. Его исполинская фигура бросила тень на неё, лежащую среди примятых колосков. Он взял её молодое тело, пока сама Чиëн мутными глазами вперивалась в небо и, беззвучно шевеля губами, молила... Но облака плыли себе И со своей бездушной высоты глядели на землю, не замечая Чиëн, не обращая хлоднокровного взгляда на к её боли. И не было больше сомнений – теперь она взрослая, теперь она женщина. Содрогаясь от мощных пиханий, слышала она себя как бы со стороны и лишь вела глазами, опухшими от слëз, коих она тоже не ощущала, хоти они старательно раздражали её нежные щёчки, стекали вниз по шее, утопали в волосах, холодили кожу. Он дышал тяжело, скалился над милой Медузой, растекавшейся под ним и задушенно хрипящей. Над полем золотым раздался финальный вой... Постепенные изменения вызывали отторжение, она открещивалась от растущего живота, просила прощения у Бога за грешный плод, прижимая к наливающейся груди потрепанную годами Библию. Она плакала, каждый раз надеясь, что слезами сотрёт свой позор перед Всевышним, останется верной ему до конца. Бог простирал к ней свои могучие руки, но не внемлел, не забирал, не облегчал её душевных мук. Чиëн всегда смотрела на лучину, на её тёплый тусклый свет. Она тлела в углу избы, не замечая, как гниёт бездыханное тело на сколоченной кровати. И не было больше света в её чернеющих зрачках, пелена закрывала от неё мир, пропуская в душу лишь слабый отблеск лучин. После появления девочки, родился сын, её маленький, её малыш, её зёрнышко, её боль и грех, её святая любовь, её непорочный лучик и надежда на то, что этот ребёнок вытащит её, будучи альфой, из круга порока. Комната с тех пор была чиста. Чиëн после первого же эструса вымолила, воляясь в грязи, тёплые ткани для дитя. Глава, смутно оглядев дрожащее тело матери, жалко склонившейся к земле, не смеющей поднять глаз, жестом подозвал маленького бэту. Тот выбежал из-за угла и склонился в поклоне перед отцом. Мальчик, выслушав хриплый шёпот на своё ухо, сжался. Его глаза на миг встретились с глазами Чиëн, но он отвёл взор, боясь и стыдясь себя всего. Сын Ги метнулся в избу, тихо ступая по дереву, и вернулся уже с тканью в руках. Ким узнала в грязном тряпье одежду старшего сына главы - Буль Ги. Не смея поднять головы, она прижала полученное к груди, отчаянно поблагодарив, и убежала к сыну. Маленький Тэ сидел на крыльце и наблюдал, как муравьишки тащат в свой полный дом листик, веточку, камушек... Его милое личико отразилось в шальных глазах матери искренним счастьем. –Боже, Тэхён! – она подхватила малыша, весело взвизгнувшего, и укутала в плотную темную рубаху – что ты здесь, маленький? Мама же сказала тебе сидеть на кровати... Тогда малыш был уже одет, но Чиëн лишь с мрачными мыслями встречала его первые шаги, с истеричным визгом – инициацию омегой. От третьего ребёнка она ничего не ждала и только тогда не была разочарована. Когда на руках её оказался третий младенец, она, шелестя обветренными губыми, поняла: Бог просто не слышит её шёпота. В истошных мольбах Ким Чиëн проводила осень. Голос её всё больше терял свою силу, тело слабело, и потом, так же тихо, как падал за заколоченными окнами снег после ночного бурана, Чиëн умерла. Её сердце разорвалось, и Бог, наконец, сомкнул свои руки на её хрупких плечах, забрав к себе. Неграмотные дети жгли книгу в остаточные холода, а она так и наблюдала за ними. В отблесках капели, в пробивающихся в избу солнечных лучах, в огне лучин Чиëн безмолвно смотрела на то, как дети её росли, как старшую дочь взял Буль Ги, как Тэхёна – единственного, кто заставлял её сердце болезненно сжиматься – изнасиловал уже порядком постаревший глава. Смерть шептала ей над ухом, сжимая на плечах свои кости: – Смотри же, вечно смотри.. Ты оставила их, уйдя к божеству, но он не взял тебя - непорочную лишь душой - он отверг и согнал тебя сюда? А почему? Ты опорочила святое – материнство... –Хватит! Прекрати! – взмолилась душа, метнувшись вон из дома. Не в силах больше смотреть на сына, она ночью ворвалась ледяным ветром в домик Юты, что беспокойно проваливался в кошмар, бесконечно слушая крики Тэхёна, что прощался со своим телом, молил о помощи и проклинал этот мир. Она дергала волосы, хлестала в лицо, шептала на ухо тонким голосом, каким перешептывались, вторя ей, скрипучие сосны и ели. Юта проснулся тогда и в трансе, ведомый силой страдающей матери, стискивая тонкую рубаху на груди распахнул массивную дверь избы Кимов, рухнув всем телом на пол. Он трудно дышал, стискивая пальцы от тошноты, перед глазами плыло и тело его вроде спящее жило своей жизнью в тот час. Ярким пятном в сознании было искалеченное и изнывающее тело юного Тэхёна. Юта дрожащими руками пытался прикоснуться, но лишь обводил шальными глазами раны, его нижняя губа тряслась, а из глотки вырывались хрипы, когда мужчина увидел кованый пояс. – Нет... Нет-нет... Ааааа... – словно обезумевший старец, Юта покачнулся и начал бессвязно гудеть. Ветер, гуляющий в открытой избе, охладил его голову, вернул ясность в глазах, и этого хватило, чтобы набраться сил, встать и в самое темное время перед рассветом достать с груди спящего Буль Ги аккуратный резной ключ от генетальной клетки. Скулящий омега, дрожал под его руками, он боялся касаний и дёргался от любого шороха, не разбирая, кто перед ним. Скулил, когда тянущий, болезненный жар в паху отступил, Тэхён открыл глаза и осмотрелся, пытаясь понять, где он и с кем он... Хромая и поскуливая от боли, Ким опирался на стволы сосен и кутался в тёплую старую шкуру Юты. Старший наставил его бежать, что есть сил, не оглядываться. – Беги и никогда не возвращайся! – взмолился мужчина, ошалело оглядываясь в темноте. Его глаза бешено блестели, а тело бил озноб. –Но ЧоРа... - всхлипывал он, цепляясь за чужие плечи. Но мужчина будто был не здесь, и говорил за него некто иной... – Ты лишь убьёшь её, оставшись. Уходи и забудь сюда дорогу. Тихие всхлипы не смогли перейти в плач  – их прервала звонкая пощёчина Юты, что сам еле сдерживал злющие слëзы. Израненное тело пошатнулось, чудом не свалившись в землю. –Неблагодарный!.. – зашипел он – это мой последний подарок тебе, не обесценивай мои старания и уходи! Вон! – старший омега из последних сил оттолкнул Кима, что, лишившись опоры,  стал шататься и пятиться назад. Одной рукой подпирая дверь, Юта наблюдал, сгорбившись, за удаляющимся в рассветном тумане силуэтом. Тошнота накатывала всё сильней, согнув мужчину в три погибели. Ему пришлось закусить губу в кровь, чтобы не закричать от боли. Его ногти оставили борозды в мягком дереве двери – так сильно мотало его в ту минуту. И лёгкий ветерок прошептал о дитя, что зародилось вновь в нём, застелив красной пеленой взор омеги. Первый луч солнца лизнул нижние ступени дома, когда Юта тихо затворил дверь. В полном умиротворении мужчина достал верёвку из-под камина и закинул на срединную балку под треугольной крышей. В ушах не стояло никакого шума или писка, все звуки будто отдалились от него, исчезая. И впервые в голове своей он почувствовал лёгкость. Нож легко полоснул тонкую кожу, совсем не отразившись болью даже во взгляде Юты. И так было тихо, что скрип покатившегося из-под тонких ног  полена оглушил мёртвые стены. *** Природа цвела и мягко принимала в свои объятия тёплые зифиры, что мягко запутывались в оживающих ветвях деревьев, в первой траве и утренней росе. Тэхëн лежал неподвижно посреди лесной заброшенной дороги. Его тело почти окоченело, пока омега бессознательно утыкался грязным лицом в талость лужи. Хриплое дыхание Кима пускало круги по серой воде и отдавало вибрацией в землю. Оголённые ноги со свежими следами насилия и боли прикрывала шкура, что была крепко зажата сухими и замëрсшими пальцами у груди. Каштановые волосы скатались от грязи и безобразно разметались, прикрывая заплаканные щëки, словно убитые змеи. В высоте елей беззаботные бельчата легко огибали ветви, перекидывая орешек. Третий бельчонок совершенно бессовестно вклинился, выбив орех из чужих цепких лапок, но сам же и упустил его так, что орешек упал прямо в лужу. Три рыжие мордочки глупо наблюдали за тем, как плод поднял брызги, и те окропили личико спящего лесного гостя. Тот поморщился и от испуга вскочил, ещё не до конца проснувшись. Тэхён испуганно попятился, забыв о шкуре, оглядываясь и загнанно дыша. Патлы мешали обзору, но омега всё водил ошарашенными глазами по абсолютно спокойному лесу. Чуть успокоившись, не увидев ни души омега снова вздрогнул, когда на его плечо резво спрыгнули три рыжих комка. Бельчата схватили орех, и радости их не было предела, они даже не обратили внимания на инородный вопль, что вырвался из человека. – Боже, это же всего лишь белки, Ким Тэхён... – успокоившись мыслью о том, что вокруг него на многие километры наверняка никого нет, омега опомнился, что совершенно нагой. Краска залила его лицо, и он удрученно подполз к накидке, кутаясь в неё с головы до ног. Мех на ней скатался и был отвратительно влажным, но это было не так важно, как душевное спокойствие. Оглянулся: ни белок, ни души. Только одиноко плетётся дорожка в глубь леса. На небе солнце катится к самому зениту, мелькая между могучими ветвями. Дрожа от лесной прохлады, Ким побрёл прямо в лес, явственно осознавая, что оборачиваться ему никак нельзя. Темнота леса, грязь, покрывающая его всего, не так пугают, как люди, которые остались за его спиной и те, которые могут встретиться ему на пути... Его воспаленное сознание путалось и отключалось, не давая задуматься о том, как сильно изнывало его тело. Он питался травой, разжëвывал коренья и кору, скрëбся о камни двигаясь куда-то, куда вела тропа. Ким ночевал меж корней вековых деревьев, в брошенных пещерках, прячась под звериной шкурой, что заглушала его человеческий запах мокрой псиной. И не волновало его, куда ведут его ноги, ведь единственное, что имело для него смысл  сейчас – это дорога. Тэхён начинал кашлять совсем скоро, сырость, грязь и голод не давали ему передышек. Ему нужно идти, нельзя останавливаться, но уставшие ноги подводят, руки дрожат и слабеют так, что он, завидев поляну освещëнную солнцем, падает на неё, проваливаясь в болезненное забытье вновь. Омега прощался с жизнью, уже ощущая родной аромат матери, когда вдруг перестал чувствовать костную тяжесть собственного тела. Из последних сил открывая глаза, Тэхён сумел разглядеть мутный силуэт мужчины и почувствовать, как сильные руки держат его полуобноженное тело. Незнакомец взглянул на него в ответ. А дальше была лишь темнота.