Дорога в никуда

Тётушку Крейл хоронили скромно и недолго. Омеги рыли землю, обламывая об камни свои сухие ногти. Серое небо накрывало их печально и немо. Завывания в глубоком лесу в дневном мраке пугали детей, что собирали леостры - могильные цветы. Тэхён стоял в тени ели и смотрел на то, как недалеко от копающих в ещё холодной воде омывали худощавое тело. Он сжимал чистую тогу серыми пальцами и чувствовал как мартовский ветер холодил его худые ноги и руки. Всё вокруг казалось серым, таким же мёртвым, как тело, что с глухим звуком опустили в яму. Юта поджимал яростно тонкие губы, двигая куски глинистой земли, дрожали омеги от немых рыданий, пока самые младшие раскладывали леостры по новому холмику. Тэхён выдохнул тёплый пар, глядя в ледяное небо - собирается дождь. Ведя маленьких непривычно тихих детей обратно в деревню шатен страшился грядущих сумерек, а всё оттого, какими дикими и безумными глазами Буль Ги смотрел на них с Ютой этим утром. Мужчина дрожал в экстазе после убийства и голодно оглядывал юного омегу, к ногам которого спиной прибился Юта, а за спиной заикались, захлёбываясь слезами, ЧоРа и маленький омега Джилая. Глава был похож на зверя, когда стоя в проходе он тяжело дышал и то сжимал, то разжимал костлявые кулаки. – Приберитесь! – гаркнул альфа – воняет сгнившей курицей – он осклабился, показательно оглянув всех присутствующих с ног до головы так, что Тэхëну показалась, будто бы что-то склизкое и тëмное охватило его тело, стало мерзко. Ги ушёл тогда, а омеги, немо роняя кристаллики облегчения, понимали что именно им придётся убирать. Отдавая маленького Вон Хо Джилаю, Ким чувствовал, как от воспоминаний скрутило низ живота. В его светлой голове не укладывалось: как можно относится к чужой смерти, как к уборке мусора?! Как с таким предложением сметь назвать почившего гнилью?! Руки срочно нужно было чем-то занять, потому как они, оставшись без дела и подвергаясь беспокойству, уже по привычке теребили ниточку серой рубахи, которая и так расползалась с течением времени. Тэхён, решив похозяйничать дома, шёл неспешно, глядел по сторонам, подмечая сломанные скамейки у других домов, пошатнувшиеся заборы, темноту в окнах скорбящих. Только Гук Дэ подметал порог своего хорошо сколоченного дома, весело напевая что-то под нос. Старший омега всегда был таким, и неясно было отчего: то-ли от того, что Буль Ги ни разу не приходил к нему по неизвестной никому причине, то-ли от того, что сам по себе был таким жизнерадостным. Гук всегда поддерживал главу, следовал за ним хвостиком, коли была возможность, заглядывал ему в рот и, всем казалось, будь его воля, сам бы нарожал старику сыновей. Да только отчего-то именно к нему альфа не спешил заглядывать ни во время ночи оплодотворения, ни во время эструса омеги. Не хотелось больше смотреть на довольного жизнью старшего, а потому шатен в несколько лихих шагов достигнул порога своей избы и юркнул внутрь, закрывая тихо дверь настолько плотно, насколько это вообще возможно. Какое-то странное предчувствие одолевали юношу... Остаток дня проходил тихо и как-то особенно одиноко без вечно что-то говорящей Чо Ры – она осталась с Вон Хо. Домик был небольшим, окна маленькими и заколоченными ещё с зимы, старый добротный стол, пустой сундук, под которым был проход в погреб, сколоченная кровать. Вот и всё чем богат омега. Он смотрел на окно, провожая взглядом опускающейся неяркое солнце и размышлял о том, убирать доски с окон или подождать, пока погода станет мягче. Делать было нечего, а руки гудели от нужды заняться чем-то, голова требовала отпустить мысли и воспоминания о тлеющей матери, которая являлась ему в особые моменты одиночества, сидя за столом и смотря так, будто то-ли осуждает, то-ли скорбит по нему, ещё живому, но будто скоро дóлжному умереть. Тэхён сложил уже доски в сундук, когда в его дверь раздался стук. И дрожь прошлась по слабому телу, ведь это был не слабый стук, который свойственен его старшим, не весёлый и лёгкий, которым изредка заглядывал Гук Дэ. Это был тяжёлый, требовательный стук, который мог раздаться от руки только одного человека. От осознания, что за дверью стоит он Кима затрясло, его глаза стали лихорадочно блестеть, а непослушная челюсть дёргаться в конвульсиях, словно живя своей жизнью. И всё бы ничего, если бы спустя время, оставшись без ответа и подумав, что в дому давно спят, глава бы ушёл –это означало бы, что ничего важного ему и не требовалось – но стук становился настойчивее, деревянная дверь ходила ходуном и натужно скрипела, отчего по полу прошла ответная дрожь. И Ги бы уже выломал себе проход, если бы Тэхён, не последовав своему предчувствию, не заткнул три мощных засова. Омега боялся издать хотя бы писк. В его голове лихорадочно крутились мысли о том, что злостная ночь ещё не скоро, и о том, что после смерти тётушки Крейл ничего уже не имеет значения. Шатен забился в угол, когда с улицы послышалось угрожающее рычание. – Открой дверь, омега! Твой глава стоит на пороге, а ты смеешь не открывать?! – и грохот в доме усилился – Я выбью эту чёртову дверь, сука! Угрозы и нечеловеческие крики заставляли зажимать уши и в панике скулить, забившись в угол, маленькое серце бешено билось, отчего омега думал, что задохнётся. Послышался треск. В образовавшуюся брешь просунулась мощная рука, что отодвинула два засова. Когда дверь и вовсе целиком упала на пол, Тэхён едва не задохнулся, совсем не чувствуя холодных слëз. Он задыхался. Вдох. Ему нужно сделать хотя бы вдох! Омега вжимался в стену спиной, стараясь чуть ли ни слиться с ней воедино, смотря в глаза Альфе, что сверкали безумно. – Ночь в хату... – осклабился мужчина, расстëгивая добротный кожаный ремень, наматывая его на кулак одной руки и натягивая на кулак второй. – Как же долго я этого ждал. У тебя ещё не эструс, но так даже слаще, всегда хотел поиметь ещё не омегу, но уже и не ребёнка. – он медленно шёл, словно хищник загоняя в угол, по мере движения стягивая штаны, оставшись в исподнем. Лихорадочно ища путь спасения, Тэхëн вспомнил про расколоченное окно. Лишь рукой успев дëрнуться на встречу свободе, омега почувствовал, как его за лодыжку резко схватили сильные костлявые пальцы, потащив к кровати. Шатен горько завыл, пытаясь брыкаться в стальной хватке, ломая ногти, карабкаться руками, стëсывая кожу на животе и руках, сопротивляясь. Подойдя к постели, Буль Ги отпустил ногу парня, позволив ему встать, но, не дав сделать и шагу, накинул на его шею ремень, затянув так сильно, что и лишний раз вдохнуть больно. Тэхён вцепился окровавленными руками в ремень, хрипя от боли и ужаса, но простоять ему долго не дали. В ту же секунду, когда ремень был достаточно натянут на тонкой шейке, за другой конец кожи дëрнули так, что хрупкое тело рухнуло поперёк ложа. Его словно собаку, словно последнюю суку посадили на поводок, накинув удушающие оковы, а после тяжëлое тело придавило к доскам, начав срывать мудрëно оплетающие желанное тело лохмотья. – Я буду брать тебя всю ночь – рычал в нетерпенье мужчина – ты не понесëшь сегодня, но как только придёт твой первый эструс.. – штаны были собраны, открывая вид на девственно чистую кожу и мягкие бëдра, отчего альфа гулко сглотнул, а Тэхён подогнул колени, начав лягаться и скулить – тихо, сучка! – мощный шлепок раздался волной по коже, которую начали сминать в наслаждении. Омеге оставалось лишь рыдать и просить прекратить – твой альфа только начал. Никто не поможет ему, он осознавал это, лёжа на кровати и смотря на улицу через выбитый проход в дом. Ким понимал – у главы начался гон, и в этот период никто ему не ровня. Его тело держали изогнутым за счёт натянутого ремня, шею уже саднило. Он не мог понять, за что судьба обошлась с ним так жестоко, отчего мир так несправедлив. Он не мог терпеть боле костлявые руки на своих бёдрах, не мог осознавать и понимать, что это и есть... его будущее... Всё его негодование, вся его боль и обида на судьбу-злодейку, это заставило его яростно отбиваться, царапаться, пачкая мужчину в крови в тот момент, когда чужое естество коснулось его промежности. В состоянии страха и дикой, необузданной агрессии омега стал визжать и отбиваться, но сил ему всё равно не хватало. Альфа, изловчившись, перевернул сопротивляющееся тело на четвереньки, заломив руки за спину и обмотав их другим концом кожаного изделия, обездвижив брыкающегося юношу. Буль Ги не стал ждать долго, ему хотелось, он мог, а потому Тэхён тут-же почувствовал адский огонь, разрастающийся внизу его живота. Огромный, для девственной омеги, член грубо растягивал стенки, рвал их и толкался всё глубже. Мужчине было всё равно на истошные крики под ним, ему было плевать на обилие крови, он лишь резко толкался, выходя полностью и погружаясь до шлепка яиц об ягодицы и хлюпа крови между тел. Он не кусал, не метил шатена, только держал его руки одной, и мял мягкую кожу другой. Ему нравилась омега под ним, альфа был доволен стихшими сопротивлениями, приняв шоковую скованность за покорность и смирение. Излившись глубоко в Кима, Ги не вышел, дожидаясь пока набухнет узел, чем вызвал новую порцию слез у младшего. Тэхён умолял прекратить и не делать этого, он визжал и пытался слезть с распирающего его члена, но его лишь грубо притянули за волосы к сильной груди, так, что пришлось выгнуться ещё сильнее в спине, лишь бы не чувствовать огромный обвисший живот старика, его липкую и разгорячëнную после оргазма кожу. Его оплодотворяли, грубо и жёстко давили, сминали и пошлëпывали поощрительно по бëдрам, когда омежья дырочка конвульсивно сжималась при каждом микроорганизме. Альфа хрипел ему на ухо, а Тэхён не видяще смотрел в щель окна над кроватью, которое не успел освободить от досок. Оттуда луна смотрела на него печально и тускло, она, как могла, забирала его боль себе, лаская зарëванное лицо своим мягким светом, пока во тьме, куда её лучи не доставали, мерзкий мужик, почувствовав ослабление узла, начал вновь толкаться в растраханную дырку, прижимая маленькое тело к себе спиной. Он поднимал острый подбородок омеги выше, заставляя задыхаться, поворачивал к себе, чтобы проникнуть склизким языком в рот, но только Тэхён поджимал губы и отворачивался, как костлявая рука прекращала держать натянутый от давления изнутри живот и тянула за ремень, заставляя судорожно глотать воздух. В такие моменты настойчивый язык шарил по гортани, а пальцы с другой стороны оттягивали рот, чтобы не смел сомкнуть зубы. Омеге оставалось только унизительно ныть, чувствуя как внизу всё полыхает без толики удовольствия – его член ни разу не дëрнулся за всю ночь. К утру Ги выдохся и успокоился. Его гон, в силу возраста, приходил редко, сбито и неожиданно и так же быстро как наступал, заканчивался. Старик вышел из хлюпающей от обилия семени дырки, обтерев член о разорванное тряпьё и поднял взгляд выше. Юноша лежал с закатившимися глазами, весь в синяках и укусах, из его безвольно открытого рта стекала слюна вперемешку со спермой, шея как и руки до сих пор были закованы в крепкую кожу, а из ануса обильно вытекала сперма. Садистки ухмыльнувшись, альфа отошёл на секунду от кровати, а потом вернулся к шатену, который начал медленно моргать, приходя в себя. Тэхён вздрогнул, когда почувствовал, как шершавые ладони почти любовно приподняли его зад и огладили бархатные, покрасневшие ягодицы. А потом его кожи коснулась что-то холодное. Парень дëрнулся, но было уже поздно, в его дырку вставили что-то металлическое, а следом, несмотря на слабый протест закованы были и член с яичками. Конструкция не давала вытечь семени и встать члену. Даже если омега возбудился, его естество бы сжали стальные тиски, причиняя боль. Ким заскулил и вновь стал плакать от унижения и боли, когда, осклабившись, альфа стал дрочить ему, поднимая орган, а потом остановился, когда увидел, как чуть ли не до бела кольца сжали орган у основания. – Давно мечтал показать тебе, как я чувствую себя, когда вижу твой вертлявый зад, сучка, пока ты ходишь по деревне. Я специально выковал это для тебя, рад что угадал с размером. Я починю дверь в твоей избе, но ты не выйдешь больше отсюда, твой член не упадёт пока я тебе не разрешу – Ги перевернул рыдающего и скулящего парня на спину и любовно огладил его конвульсивно сжимающееся тело – даже если твоя сестра родит мне сына, и он окажется альфой, тебя ничего не спасёт от меня. Ты будешь, как и все, принимать меня год за годом, рожать мне детей и смиренно жить в одной избе с моим сыном, потому что я научу его, как правильно обращаться с вертлявой сукой. Омежье тело небрежно накрыли грубой тканью одеяла, что валялось всё это время на полу. Шатен медленно терял сознание, чувствуя горечь на языке и осколки боли в своих глазах. Он не представлял, что можно сделать в такой ситуации, юноша боялся двинуть даже пальцем, ему казалось, что всё тело сразу же отзовëтся адской болью. Когда Тэхён очнулся в следующий раз, пришёл Джилай. Его лицо опухло, видимо ему дали сильную затрещену, даже можно не гадать кто мог это сделать. Старший обтëр смоченной в кипячёной воде тряпкой нагое тело, а его глаза распахнулсь в ужасе, когда наткнулись на пояс верности на естестве омеги, которое болезненно отдавало пульсацией из-за насильно удерживающей ствол в возбуждении конструкции. Джи боялся трогать всё, что было ниже пояса, ведь разорванный анус непременно нужно было обработать, но это не представлялось возможным из-за металлической пробки, что плотно растягивала кровоточащие края. Глотая слëзы, Джилай сделал всё возможное, чтобы облегчить боль младшего. Он развязал его руки и освободил шею, откинув ремень на пол. Омеге было тошно смотреть на то издевательство, что оставил после себя альфа, невыносимо осознавать, что их светлый и нежный Тэтэ пустым взглядом смотрит в сторону ремонтирующего дверь Буль Ги, но даже так старший омега не проронил и звука, так же тихо, как и пришёл, удаляясь с тазом, в котором плескалась окровавленная вода, из избы, зашуганно подскочив, когда глава деревни пошло шлëпнул его по костлявому заду. Джилай зашёл на кухню темнее тучи. За столом сидели все старшие омеги: Юта, Сын Ги ( бета, младший брат Буль Ги), Бо Хва и Су Хва ( сëстры близняшки, они жили в самой дальней избе). Все собравшиеся холодной злостью ненавидили старого альфу, который изнасиловал их светлого мальчика, который во всём и всегда старался поддержать или помочь. Все здесь слышали ночью душераздирающие крики Кима. Даже у младшего Ги, что обычно возится в свинарнике и не вылезает оттуда от греха подальше, волосы стояли дыбом от творящегося прошедшей ночью. Детей все дружно оставили на сегодня под присмотром Гук Дэ, тот и не спрашивал ничего, улыбался, как и всегда, и только его бледность выдавала внутренний ужас омеги, что дрожащими руками, подталкивал детей в свой дом. На кухне трещали дрова под горячим котелком, было тепло в помещении, но холодно от атмосферы. Юта сидел, сжав крепко руки на столе, его фигура была напряжена, словно натянутая тетива, губы бледны, а испарина на лбу и вовсе придавала ему какой-то даже болезненный вид. Джилай сел за стол, поставив перед собой деревянный таз с кровавой водой. Боль отразилась на лицах каждого, а спина Юты стала дрожать только сильнее. Су Хва, всхлипнув, уткнулась носом в плечо Бо Хва, которая прикрыла рот ладонью. Все они старались думать, что всё, что они слышали ночью было лишь сном, но осознание пришло к ним с кровавой водой и мерзким запахом смерти. Джилай рассказал о том, что увидел в избе Кимов, заставив тем самым бояться грядущих дней ещё больше. Они были слабы, они ничего не могли. В деревне, что находилась в сердце пустых лесов и полей, без единого шанса на выживание в дали от деревни, омеги не могли жить спокойно, не имели своего голоса, и в такие моменты они могли лишь молча собираться на кухне, с траурными лицами провожая каждого лишëнного девственности омегу в мир взрослой боли. И даже если все они прошли через это, даже если они тоже были взяты против воли – такого зверства с ними не было, ведь глава приходил к ним лишь в ночь оплодотворения, выпадающей на полнолуние и не брал никого вне эструса. А тут Тэхён, его вопли, кровавый таз. И словно пелена перед глазами у сидящих на кухне. Губы Джилая затряслись, он закрыл лицо руками и с силой оттянул смоляные волосы на голове, натужно заскулив. А на следующее утро, разъярённый Буль Ги пересекал улицу от дома Тэхëна с открытым железным поясом в руках до противоположного дома. Мужчина распахнул дверь, и вмиг от увиденного его густые брови взметнулись вверх – не касаясь пола, на балке висело холодное тело Юты, окровавленное в районе живота. Ги гневно бросил об пол железку и грузным шагом ушёл в лес. Джилай с близняшками за своей спиной, нервно отмахиваясь от детей, сорвались из кухни к дому друга, да так и замерли при виде повесившегося Юты. В тот день две омеги покинули селенье.