Сердце

У Итэра звезды на щеках, Странник пересчитывает их каждый раз, как видит. Они сияют ярко и привлекают взгляд, особенно когда нежные розовые губы растягиваются в улыбку. У Итэра в волосах запутавшееся солнце, лучи разбегаются по плечам и спине и слепят, слепят фиалковые глаза. Странник иногда ловит себя на странной мысли — хочется дотронуться до них, прижаться щекой, провести рукой и греться в нежных ощущениях. У Итэра в глазах золото, расплавленный металл, бескрайний океан тягучего меда. Он затягивает Странника все сильней и сильней, заставляет разглядывать светлые и тёмные крапинки. — Как насчёт… «Теодор»? — задумчиво произносит путешественник, и странное слово, словно пришедшее из другого мира, тяжело оседает на языке куклы. — Это имя означает «подарок богов». Итэр улыбается так тепло-тепло, что в пустой груди что-то ноет и щемит, и Страннику хочется смеяться от того, насколько это имя глупое и ему не подходит. Подарок? Ха. Он ошибка. То, что никогда не должно было существовать. — Ты придумываешь то, чего нет. Но путешественник не реагирует на болезненную ухмылку. Он ждет — любого признака ждет, что Страннику новое имя понравилось. И кукла почему-то отводит взгляд, не может смотреть прямо. — Как хочешь, — бурчит в конце концов под нос и кривится от того, какими счастливыми выглядят медовые глаза. Итэр словно искра. Резко появился, резко вошёл в едва-едва устаканившуюся жизнь, резко стал вести себя так, словно они друзья. — Угощайся, — путешественник протягивает ему тарелку с ароматным карри и чашку с горячим напитком. — Я сделал острый соус. Подумал, что тебе может понравиться. И чай без сахара. Страннику хочется сказать, что кукле еда не нужна. Что это смешно — Итэр помнит его слова так детально. Что они вообще как бы даже не друзья — так, союзники. Какими раньше для Скарамуччи были Фатуи. Сложно представить, чтобы Дотторе угостил его чаем, или Синьора готовила для него еду. Просто так, без всякого подтекста. — Ты не хочешь есть? — спрашивает Итэр на слишком долгое молчание, и его голос чуть дрожит, а уголки губ опускаются. — Не нужно было, — в конце концов отвечает Странник и берет еду из чужих рук. — Но… спасибо. Итэр улыбается, и Страннику кажется, что солнце на небе блеклое, искусственное, поддельное. А настоящее — здесь, стоит напротив и волнуется, понравится ли кукле или нет. У Странника бы духу не хватило сказать что-то плохое, даже если бы Итэр притащил ему торт и горячий шоколад. Итэр ведет себя так непосредственно и естественно, словно они знакомы всю жизнь. Внимательно слушает, когда Странник всё-таки рассказывает кое-что о себе, поддаваясь сиюминутным порывам. Искренне грустит и сожалеет, когда это что-то печальное, искренне радуется, когда это что-то светлое. А еще — смеется. — Можно мне укрыться от дождя под твоей шляпой? — спрашивает Итэр шутливо и пытается пристроиться сбоку, так, чтобы хоть чуть-чуть попасть под импровизированный зонт и защититься от воды. — Как тебе только наглости хватило такое предложить? — Странник пытается звучать грозно и свысока, но его тон и вполовину не такой пугающий, какой слышат все враги, осмеливающиеся встать у него на пути. Он разворачивается лицом к Итэру, и они сталкиваются друг с другом. И это настолько близко, что кукольные уши улавливают чужой стук сердца, что их губы буквально в нескольких сантиметрах друг от друга, что Странник видит каждый малейший оттенок эмоций в золотых глазах. Смущение, раскаяние в собственной глупости, сожаление. Извинения. Тело Итэра теплое и мягкое, Странник чувствует это даже сквозь одежду. На секунду появляется порыв обнять, пробежаться пальцами по нежной коже и дотронуться до груди. Там, где находится чужое сердце. Ощутить это мягкое биение, символ человеческой жизни. То, чего у Странника никогда не было. Итэр подаётся назад прежде, чем он успевает хоть что-то сделать. — Прости, Тео, я не хотел… — бормочет он, не зная, куда себя деть. Странник отстранённо смотрит, как солнечные волосы впитывают капли дождя. Одежда все больше липнет к стройному телу. И почему-то вспоминает того маленького мальчика, который умер от болезни на его руках. Он секунды стоит, застыв на месте. Разворачивается механически и делает два шага прочь. Итэр не решается идти за ним, не зная, как реагировать на такую обиду, и это так выводит из себя, что Странник хватает его за руку и тащит за собой. — Если ты так и останешься здесь, то заболеешь, — громко, с нескрываемой болью и ненавистью говорит он и тащит путешественника за собой. Странник ненавидит свое имя. Ненавидит еду, которую Итэр для него готовит. Ненавидит Итэра и его громко стучащее сердце. Ненавидит ощущение чужой руки в его собственной. Ненавидит себя и эти странные ощущения внутри искусственного тела. Итэр делает все специально, хочет втереться в доверие, а потом причинить боль. Как его мать, как тот маленький мальчик, как Фатуи. Ненависть к самому себе сильней. Странник ненавидит собственные чувства. Желание прикоснуться к Итэру, поиграть с длинными волосами, прислониться ухом к чужой груди и услышать звук чужой жизни. Итэр смотрит на него так, как смотрит на всех. Уважаемый хранитель леса Тигнари? Итэр с радостью приготовит ему что-нибудь, тщательно соблюдая все предпочтения. Внушающий всем страх Сайно? Генерал махаматра берет Итэра за руку каждый удобный раз, и путешественник совсем этому не против. Всеми любимая танцовщица Нилу? Итэр пытается повторить ее движения под тягучую музыку, и они оба смеются над тем, как у него это получается на удивление хорошо. Странник ненавидит их всех еще больше, чем Итэра. Он не особенный в жизни маленькой звёздочки, лишь один из многих. Путешественник добр ко всем, и эта доброта сводит с ума. Лучше бы они оставались врагами. Раньше это выделяло Странника в медовых глазах. Ему всегда хотелось быть особенным. Он заставлял себя верить в то, что он достоин большего. И теперь эта вера приносит лишь боль и зависть. Почему он не может просто подойти и сделать… он сам не знает, что. Просто подойти и действовать по наитию. Скоро его терпение лопнет. Он почти на грани неизвестной пропасти, и Итэр этого совершенно не замечает. Все также ведет за собой и смотрит, своими невозможными золотыми глазами смотрит за тем, как Странник мучается, срывается и… Падает. Итэр совсем не удивлен, когда Странник вдруг толкает его на мягкую кровать. Кукла садится сверху, и светлые брови хмурятся от чужого веса. Странник боится, что сейчас путешественник вывернется, сбежит, и он никогда не сможет выплеснуть эти ядовитые чувства. Поэтому перехватывает два тонких запястья и держит их над головой. — У тебя такие холодные руки, — говорит Итэр, и это единственные слова, что Страннику удаётся от него услышать. Итэр теплый, как он и ожидал, мягкий, как в его снах, покорный, в противоположность его мыслям. Они оба утопают в подушках и одеялах на этой кровати, запертые в тесноте одной из комнат гостиничного дома, где путешественник отдыхает каждый раз, как оказывается в Сумеру. Странник предпочёл бы бескрайний лес, свободу, зелёную траву, чистоту неба, но Итэр так легко может выскользнуть, вытечь из его пальцев, исчезнуть, раствориться, что приходится прятаться здесь, сжимать до синяков чужие бедра и оставлять следы на бледной коже. Путешественник странно спокоен, смотрит из-под полуопущенных ресниц, но его взгляд направлен куда-то сквозь, мимо. Страннику хочется закричать: «Обрати на меня внимание! Я здесь, прямо тут! Зачем тогда ты все это делал? Зачем так издевался надо мной?!» Почему заставил меня влюбиться… У Итэра сладкие губы. Странник ненавидит сладости, терпеть их не может, но путешественник, как обычно, становится исключением. Он вообще сплошное исключение. Странник обещал самому себе больше ни с кем не сближаться, ни к кому не привязываться, никому не проигрывать. Но Итэр сломал все границы, все так старательно выстраиваемые барьеры, все то, что помогало ему жить, цепляться за жизнь. Не осталось ничего, кроме сжигающей душу ненависти и отвратительной беспомощной привязанности. Кожа Итэра тоже сладкая, приятная, такая притягательная, что Странник не может остановиться, прекратить разрисовывать ее синеватыми узорами. Путешественник морщится, зовёт его тихо и как-то нежно: «Тео…» И это заводит еще больше, заставляет чувствовать их особую связь. Странник еще никогда не испытывал такой потребности слиться с другим существом в одно целое, вжаться искусственным телом в живое, врасти своими конечностями в настоящего человека. И эти чувства подстегивают, заставляют буквально сорвать иномирное одеяние. Чем больше молочной кожи открывается его взору, тем сильнее желание оставить отметки, знаки своего присутствия, их греховного единения. У Итэра чувствительные соски, Странник выясняет это, когда прикусывает и нежно посасывает бархатную кожу, и путешественник резко выгибается, растерянно стонет, неожиданно даже для самого себя, и пытается отползти, хватается за синюю одежду. Странник чувствует, как под его губами и языком бьётся оно — живое, настоящее сердце, и этот звук успокаивает и будоражит одновременно, и даже на секунду кажется, что в кукольной груди кукольный механизм становится не таким кукольным, а более человечным. Обнажённые бедра, стройные ноги, круглые ягодицы — Странник оглаживает все его тело, любуется природным творением, вершиной искусства. Он и сам своего рода идеальное создание механизмов и инженерии. Судьба так жестоко и милостиво столкнула двух идолов из разных миров. Итэр все меньше выглядит отстраненным, все больше реагирует на чужие прикосновения, и Странник наконец решается, разводит белоснежные ноги в стороны, придерживая их под коленками, и наклоняется вперёд, сильнее, почти касаясь своей грудью чужой. Итэр нервничает, его пальцы цепляются за чёрные волосы, пока Странник, шипя от нетерпения, растягивает тугие мышцы. Путешественник дёргает его за волосы, болезненно стонет, но не выворачивается. Тело Странника — идеальная репродукция человеческого тела. Возбуждение становится болезненным, почти невыносимым, и он больше не в силах терпеть. Входит в напряжённое тело, чувствует жар и невыносимое, яркое удовольствие. Итэр сжимается, судорожно дергает простыни, ворочается под чужим телом, насколько может. Но вскоре успокаивается — принимает его. Странник смотрит на тяжело вздымающуюся грудь, словно путешественнику не хватает воздуха, на румяное лицо, на одинокую мокрую дорожку на щеке, на розочки засосов на шее. Смотрит — и теряет контроль. Первые толчки — неуклюжие и неумелые, но Странник учится быстро, наращивает темп. Его раздирают противоречивые чувства. Он не знает, чего хочет — оттолкнуть своим поведением, показав свои чувства, чтобы Итэр держался на расстоянии со своей чёртовой дружбой, не подходил, даже не думал о том, чтобы приблизиться к нему. Или попытаться добиться взаимности, показать свои чувства, открыть душу и надеяться на положительный ответ. Он жалкий. Просто самому от себя тошно. Хочется смеяться от того презрения к собственной слабости. Он обещал отринуть все свои чувства. Он поклялся сохранить свою непоколебимость и отчужденность. Ему никто не нужен. И Итэр в том числе. Взгляд чужих глаз становится невыносимым. Итэр словно видит его насквозь, словно предлагает самого себя, но как бы невзначай, ничего не обещая, манит и соблазняет. Вот только Странник знает, что если протянет руку — не дотянется. Не догонит. Путешественник ускользнет снова, растворится в предрассветных сумерках, и единственное, что у них останется — сегодняшняя ночь. Он останавливается, меняет позу, довольно грубо заставляя Итэра лечь на живот. Но путешественник не возмущается, покорно ложится, и Странник видит его беззащитную спину. Он готов поклясться — на ней должны быть крылья, золотисто-белые, пушистые, мягкие-мягкие, словно облако. От них остались маленькие небольшие отметины, словно шрамы, будто кто-то их вырвал, чтобы маленькое видение не улетело, не сбежало. Странник бы не удивился, если б узнал, что эти крылья вырвал другой, такой же безнадёжно влюблённый идиот. Он и сам бы их вырвал, если б увидел. Прикрыл своими руками кровоточащие раны, поцеловал бы губами обнаженную плоть, и кровь на вкус бы оказалась такой же сладкой. И он целует эту белую спину, проходится губами по незаметным отметинам. Итэр судорожно дышит, короткие золотые волоски липнут к мокрой от пота шеи. Странник входит в него до упора, забывается в этом удовольствии, сжимает горячее тело в объятиях и прижимается к спине. Его рука скользит по животу вверх. Под его грудью и пальцами бьётся чужое сердце, и на миг кажется, что оно — его собственное, такое близкое и долгожданное. Одно на двоих. Итэр холоден, глух и слеп к чужим чувствам, но это не проблема. Взамен Странник отдаст ему то жгучее и яркое пламя, что горит среди его механизмов. Его чувств хватит на двоих. Странник долго не устаёт, долго не может отпустить эти желанные ощущения. Его тело — хоть и идеальная, но лишь имитация человеческого. В его органах нет семени, той искры, что необходима для создания жизни — еще одно жестокое напоминание того, что такие, как он, не должны существовать. Но всему есть предел. Когда сквозь задёрнутые шторы в комнату проникает первый луч солнца, белые ступни касаются холодного пола. Итэр садится на кровати, немного ерзает от неприятных ощущений и потягивается устало. Странник видит его спину, укрытую солнечным занавесом длинных волос, но память услужливо подкидывает каждый изгиб, каждый оставленный засос. Фиалковые глаза ни на секунду не покидают чужое тело. Итэр медленно одевается, приводит себя в порядок, умывается, причесывается и совсем, совсем на него не оборачивается. Странник ждет его слов, ждет вердикта, приговора. Итэр не идет — скользит, словно по воздуху, к двери, открывает ее, выходит и всё-таки — всё-таки — оглядывается. Странник пытается понять, о чем он думает, но это невозможно — постичь иномирное создание. Итэр словно опасается, но в то же время его будто мучает любопытство. — Я тебя совсем не понимаю, — говорит Итэр и качает головой. Вздыхает. Уходит. Когда солнце достигает высшей точки своего круга, Странник все-таки поднимается с постели. Тяжело идет, с трудом, словно все механизмы сломались одновременно. У порога его ждет коробка горького домашнего шоколада.