замороженными пальцами

      Тёма ёжится от подступающего с окна холода — подоконник старый, эта зима холодная, и ветер дует не по-детски, что на улицу даже смотреть не хочется, не то что ходить. К Толе бы прижаться, согреться об него и не отпускать до весны, но настроение такое странное-странное. Уже бы спать пойти, время часа четыре утра, но хочется как-то на подольше растянуть минуты тихого блаженства, когда все слова сказаны, все темы обсуждены, мысли выдуманы, и не остаётся ничего больше, кроме как в тишине сидеть, будто одному, но не в одиночестве, раз за разом улавливая чужой чуть заторможенный взгляд и пряча ненароком стрельнувшую улыбку.       Чай в кружке, любимой, закончился, да и выпили его напару уже столько, что больше не лезет — тошно. Чередовать с водой ещë куда не шло, но горячую на две недели отключили, кипяток пить совсем по-дикому, а разводить в нужных пропорциях просто, банально лень. Вот и давились весь вечер-ночь, сами не замечая.       Толя опережает желание наконец поставить чашку в раковину — встаёт, берёт Тёмину, проверив, если не допито, и одним шагом оказывается у крана. Тëма ушами пытается за ним проследить, но по черепной коробке эхом бьёт слабый звук воды о металл — Толя собирается мыть. Хочется его поблагодарить, потому что, если бы Артëм сам этим занялся, то руки бы отмëрзли окончательно, но все красноречивые "спасибо" остаются неудобно лежать кое-как уложенными на уже расчищенных мысленных полках. Голова тяжëлая.       Шум резко прекращается, Толя тихонько ставит посуду на сушилку, разворачивается и шумно вдыхает носом воздух, прикрывая глаза и пытаясь не вырубиться. Он тоже устал. Тëма не знает, как это затылком видит, но картина вполне отчëтливая, что аж прикоснуться хочется и убаюкать, укладывая на простынь и пристраиваясь рядом. Толя, кажется, уже дня два не спит, говорит — не хочет. Тëма знает, что просто не может.       — Ты ведь, всë о том же думаешь. — Тëма не спрашивает — утверждает. В ответ — молчание и снова вздох. Значит, «да». Артëм поворачивается на шатающейся табуретке и смотрит в глаза долго-долго, протяжно-протяжно, как может, и подзывает ладонью. — Иди сюда.       Толя послушно делает шаг вперëд и садится на колени перед Тëмой, не разрывая зрительного контакта. От такого растаять всегда хочется — у Толи глаза, будто небом очарованы, глубокие, хоть тони. Сопротивляться — верх силы воли, которой у Артëма нет, а потому он поддаëтся, чего никогда не признаëт, даже сам себе, сходясь на том, что это так по случайности взгляд задерживается.       Незамысловатым движением, неосознанно, но боязливо Тëма снимает перчатку и едва ощутимо трогает чужую щëку по шраму тремя пальцами. Секунда — проводит чуть сильнее, большим задевая нос и тем заставляя Толю искренне улыбнуться и прильнуть к холодной ладони, уже более расслабленно прикрывая глаза. Тëма задумывается секунды на две, но этого хватает, чтобы едва дëрганным движением отстранить руку, смутившись.       — Пойдëм спать, Толь. Поздно уже.       Этим утром Толя наконец заснул.