Люди

Сегодня ему 8. Двадцать девятое декабря. Скоро новый год. Сегодня уже четыре дня, как уехала мама. «Она вернётся! Она уехала по делам!» — старательно вбивал себе в голову маленький светловолосый мальчишка, сидя у окна в прихожей и разглядывая заснеженный двор. Четыре дня назад там стоял их серенький, побитый жизнью матиз, на котором они в снег, ночью приехали сюда, в полугород - полудеревню. На часах было без нескольких минут четыре часа утра, когда машина припарковалась перед дряхлым старым заборчиком такого же старого дома, и он, весь продрогший, сидел на заднем сидении среди пакетов с вещами. — Подожди здесь, — сказала мама, прежде чем хлопнуть дверью и, увязая в сугробах, зайти во внутренний дворик. Она постучалась, немного отошла, принялась топтаться на одном месте, то ли от холода, то ли от страха. Паша же не думал ни о вчерашней драке родителей, ни о том, что будет дальше, и просто смотрел уставшими от слёз, сонными глазами, как мама то и дело стучала в дверь. Она все ходила на месте, заглядывала в окна, озиралась на него, пока наконец не зажегся свет и две тени не промелькнули в оконной раме. Дверь сначала открылась совсем немножечко, а потом вдруг распахнулась и немолодая пара показалась изнутри. Они с его матерью стояли друг перед другом, пока Паша не отвлёкся на сползшие перчатки, а когда поднял взгляд, все трое превратились в один большой ком. Потом кто-то кричал, немолодая женщина, укутанная в шаль плакала навзрыд, а мама просто стояла и, только когда мужчина с женщиной стали приглашать её в дом, засуетилась и прибежала к нему. Почти волоком, будто не замечая ничего она протащила его через открытые ворота, держа за руку со сползшей варежкой, до самых ступенек дома. Паша поморщился от света из-за распахнутой двери и взглянул на них. Паша. — дрожащим голосом сказала мама, — это твои бабушка Аня и Дедушка Вася. Вот что произошло тихой ночью четыре дня назад. Событие за событием, новость за новостью в эти несколько дней сменяли друг друга так быстро, что Паша не успевал их осмыслять, хотя, что может понять такой маленький ребёнок? Оказалось, что у него есть бабушка и дедушка. Что мама с папой больше не помирятся и что теперь это место - его новый дом. И пахло в этом доме по-особенному, старостью и пирожками с картошкой, а комнаты были чуть больше, чем в их квартире в городе и все обставлены антиквариатом. В большом зале стоял дряхлый раскладной диван под покрывалом, позади которого гордо висел пыльно-красный узорчатый ковёр. Печка у правой стены трещала и он очень скоро отогрелся, а веснусчатые щёки наконец зарозовели здоровым образом, а как бывает от холода. Вскоре оказалось, пирожками пахло не зря, бабушка с дедушкой принесли ему их целую тарелку, погретых, и ласково смотрели, как умаявшийся за пять часов дороги, изголодавшийся ребёнок уплетал их за обе щёки. — Кушай, родной, кушай, Пашенька, — со слезами на глазах приговаривала бабушка, пока мама и дед стояли рядом. Мужчина нагнулся к мальчику, от чего тот слегка съёжился и перестал жевать пирожок, и осторожно провел рукой по детскому личику, касаясь большого тёмно — бордового пятна вокруг левого глаза, затем вышел вместе с мамой из комнаты. А потом Пашу сморило. *** — Паша? — мягко поманила внука бабушка,— Пашенька, родной, иди сюда. Женщина выглядывала из кухни, одну руку заведя за спину, другой опираясь на дверной короб, а за ней притаился Иван. Они смотрели на него ласково, будто боясь спугнуть. Мальчик смущённо опустил глаза в пол и с бесконечной осторожностью пробираясь между цветочными горшками прошёл в маленькую уютную кухоньку. С утра бабушка Аня, как он теперь её называл, гремела посудой, но заходить туда было страшновато, а дед уехал куда-то и вернулся всего час назад, когда кукушка — в коридоре висели безумно красивые старинные часы с расписной кукушкой — пропела четырнадцать часов. В желудке пустом аки черная дыра от сладкого аромата теста проснулся лесной зверь и заурчал так громко, что щёки обдало жарким румянцем. На столе грандиозно и вальяжно расположился торт, как называла его мама «на сковороде» с заварным кремом, местами красиво вытекавшим молочно — желтого цвета каплями наружу, и восемью свечками сверху. Паше показалось удивительным, как они их туда впихнули, потому что у мамы коржи всегда получались толстыми и довольно твёрдыми, через такие не то что какие-то там свечки, нож не всегда проходил. Кроме торта ещё стояли миски с шубой и картофельным пюре с котлетами! Как Пашка любил селёдку под шубой! Мама её терпеть не могла и готовила только на новый год и как же здорово, думал он, что бабушка приготовила её сегодня. Но самое, наверно, удивительное случилось, когда они все дружно уселись за стол, когда он задул свечи и загадал одно единственное, самое большое своё желание: «Пусть мама вернётся!», когда вынесли его! Криво-косо, но сдушой перемотанный зелёной с золотыми полосками подарочной бумагой пакет. Он почти заплакал, потому что в прошлом году его день рождения никто не отмечал, никто не испёк ему торт и никто не подарил ему подарок, потому что все забыли. Потому что пьяные. Как ему было грустно тогда, как он плакал, размазывая слёзы и сопли по лицу, утыкаясь в подушку той ночью. И вот эти два человека, о существовании которых он узнал всего несколько дней назад, которым он свалился будто снег на голову так ради него постарались. И не важно ему, что там в этом пакете лежит, его просто хотелось поставить на самое высокое и видное место и любоваться им каждый раз, проходя мимо. Но дедушка с бабушкой, не спускавшие с него глаз, явно ожидали его реакции и он все же распаковал подарок. Внутри оказались мягкий голубой свитер с оленями и игровая приставка. — Ну как, внучок? — нетерпеливо, со смешинкой в глазах поинтересовался дед, — Нравится? Паша усиленно закивал головой, повторив несколько раз «понравился!» и, будто ожидая указки, но так и не дождавшись, надел новый предмет своего скудного пока еще гардероба. — Красавец! — провозгласил дед. — Красавец! — повторила бабушка. «Красавец!» — подумал мальчик. Ни в этот, ни в последующий, ни вообще в ближайшие дни и даже годы от его матери не приходило никаких вестей. Оне не звонила, не писала, не приезжала. Осталась только записка в зелёном конверте вперемешку с документами: «Мама и папа! Позаботьтесь о нём пожалуйста. Спасибо» *** После зимних каникул в начале второй четверти он всё-таки пошёл в новую школу, к счастью, находившуюся всего в четырёх кварталах от его нового дома. Его туда проводили Анна и Иван, пожелали хорошего дня и пообещали забрать после занятий. По пути они рассказали, как потерялась их дочь в первый же раз, когда сама решила прийти домой, чтобы удивить родителей, предостерегая Пашу от необдуманных решений. В отличии от своей мамы Паша топографическим кретинизмом не страдал, но спорить не стал, ему эта забота показалась приятной. В городе его обычно со школы никто не забирал. По выкрашенным в непонятный оранжевый цвет коридорам он шёл за женщиной - его новой классной руководительницей, и по пути уже успел передумать всё что можно и нельзя. Например, волновался, что все заметят оставшуееся после синяка пятно на лице, хотя тот уже почти зажил, или, что все узнают, что у него некрасивый шрам на коленке, который уж точно не заживёт, и не захотят с ним дружить или ещё чего хуже, начнут дразнить. В прочем, стоило оказаться перед дверью второго "Б", за которой его ждала пугающая неизвестность, как в голове пролетело перекати поле. Он предстал перед двадцатью тремя будующими одноклассниками у доски и в горле ни с того ни с сего образовался ком. — Класс! — прикрикнула учительница, хотя этого и не требовалось, все встали почти сразу, — это ваш новый одноклассник, Павел Крохалев. Она поставила ударение не на ту гласную и Паша чуть сморщился. Дети более или менее слаженно поздаровались, сели, и теперь решался вопрос, предопределяющий Пашину школьную жизнь на годы вперёд: «С кем же его посадят?». Марья Степановна, стоявшая позади, оглядела кабинет и тут её взгляд зацепился за него. Она посчитала верным посадить новенького рядом с отличником, глядишь, может на ещё такого одного прибавится. Как же она ошибалась. — Ежов! Мальчишка с тёмными каштановыми волосами и в очках поднялся из-за третьей парты первого ряда от окна. — Да, Марья Степановна? — Паша будет с тобой сидеть. Двигайся. А ты проходи, не стесняйся. Она подтолкнула Крохалева, а сама легким шагом направилась к учительскому столу. «Ну, — подумал Пашка, осмотрев нового соседа, — вродь ничо. Нормальный.»