Недолюбленные

      Ночь спустилась уже давно, но свет в кухне всё ещё горел. Слабый, тёплый, слегка желтоватый, словно от старой запылившейся лампочки. В спальне были лишь падающие из коридора остатки, на которые Отис смотрел, словно заворожённый. Глаза слипались всё больше. Тело ломило и жар чувствовался всё ярче. Глаза слезятся и сердце колотится, словно он вот-вот сварится заживо, а кровь закипит.       Кукловод просил не засыпать и держать старый ртутный градусник во рту, чтобы точно быть уверенным, что всё так плохо. Мерзкий металлический вкус отдавался на языке. Призрак изредка подавал голос, ища что-то на кухне, гремя приборами и склянками с лекарствами.       Интересно, а у них ещё есть какие-то жаропонижающие? Хелен не помнит. Память, как и другие мыслительные процессы сейчас дали по тормозам и оставили от себя только жалкое и слабое желание, чтобы всё это закончилось, чтобы стало... Немного полегче.       Руки тряслись и парень тоже засунул их под одеяло, что прикрывало только ноги. Озноб смешался с жаром. — Одеяло! — прозвучал звонкий, злобный голос внимательного существа, что выглядывало из-за двери в коридор. Греться при температуре ему было запрещено, дабы не усугублять ситуацию, потому спустить одеяло всё же пришлось. — Мне холодно... — тихо сказал Хелен, надеясь, что его шёпот не звучит так хрупко, как ощущается, когда он его произносит. — Хватит ныть, ты взрослый мужик или кто? — фыркнул полтергейст, проходя в комнату и озаряя светом глаз тёмное помещение, заставляя человека поморщиться и закрыть, и без того слабые глаза, ладонью. — Ну Кукловод... — вот теперь голос точно звучал жалобно и обиженно. Кукольник вскинул брови, смотря на столь чудную картину умирающего человека. Он подошёл ближе, присаживаясь на корточки перед кроватью. — Ты жалок. — вердикт. Честный и оценочный. В духе Кукловода. Он не шевелится, лишь прикрывает жёлтые глаза, чтобы свет не так ранил чувствительного Отиса. Состояние и вправду оставляло желать лучшего. Силуэт призрака в темноте расплывался, а глаза его, так отличающиеся от окружающей тьмы, двоились. — Очень вовремя ты со своим желанием превосходства. — Хелен усмехнулся, прикрывая глаза, — А ты мерзкий. Нельзя так говорить человеку при смерти.       Кукловод на это лишь захихикал. Шутит, значит всё ещё терпимо. Пальцы аккуратно забирают градусник. Насколько Отис будет рад своей смерти? Что всё это человеческое и сложное закончится и начнётся новый уровень. Ему, вероятно, было бы проще, будь он бессмертным. Можно было бы быть более уверенным в своей оболочке, что она не распадётся на атомы, стоит ему неправильно чихнуть. — Насколько ты обрадуешься, если я скажу, что ты действительно близок к смерти? — градусник показывал ужасную для человека температуру, но полтергейст ждал разрешения на оглашение, как скваер королевской особы. — Тогда перед смертью я хочу увидеть, как ты извиняешься передо мной за все принесённые неудобства в жизни. — Кукловод фыркнул и выгнул бровь в многозначительном выражении, мол "а не много ли ты хочешь". Впрочем, гнев быстро сменился на милость, когда призрак подошёл ближе, наклонившись над Отисом и тихо пробормотав: — Тридцать девять и восемь... — прозвучало до странного растерянно. Хелен даже засомневался, что это говорит Кукольник. Его голос звучал чётко, но сквозила в нём такая глупая тревожность, словно он не знал что делать. Отис знал, что Кукловод знает. Кому, как не ему это знать?       Парень поднял взгляд на призрака. Он хмурился. Золотистые глаза медленно переливались, словно перламутр в воде, постепенно изменяя привычный яркий золотой цвет на бледный, неприятный. Художник чувствовал какая мягкая под ним кровать, как приятно лежать, не шевелясь, ведь тело при любом движении выдаст то пот, то озноб. — Кукловод... — голос выходил хриплым и таким тихим, что, если бы не тишина, стоящая в доме, прерываемая только работой электроприборов, то вряд ли услышать, — Можно воды?       Призрак вздрогнул, подняв взгляд. На осмысление ушла пара секунд, после которых он кивнул и оглянулся, ища глазами стакан, что уже приносил сюда, когда Отис только начинал изнывать от головной боли и плохого контакта с реальностью. — Да... Да, сейчас. — стакан почему-то оказался на комоде, а не на прикроватной тумбочке, как того стоило ожидать.       И призрак снова исчез. Снова наступила оглушительная тишина. Хелен терпеливо вздохнул, всё же засунув руки под одеяло. В такие моменты он радовался, что у них была возможность находиться в тепле. На морозе он бы точно не выжил. А тут хорошо, уютно, чисто, Кукловод что-то шарахается на кухне. Практически как дома. В голове всплывают больные моменты, перемежающиеся с реальностью. Отис прикрывает глаза, улыбаясь, потому что под темнотой век открывается знакомый вид на его, когда-то, личную комнатушку. Теперь у него целый дом, который он полностью обустроил сам. Хелен ощущает, как по телу разбегается прилив нежности и давящее чувство в груди заставляет улыбаться. Как давно это было. Раньше он не чувствовал такой тоски по времени, когда он не осознавал себя. Тогда всё действительно казалось проще, потому что от него ничего не зависело.       Дверь тихонько скрипнула, впустив морозный воздух, вместе с потусторонней сущностью. Отис почувствовал, как озноб пробил вновь, но глаз не открыл. Холод передвигался бесшумно и мягко. Рядом с кроватью стукнул стеклянным донышком стакан, а следом волос коснулось что-то подозрительно похожее на ладонь в перчатке. — Хе-еле-е-ен... Я же просил не засыпать. — позвал Кукольник, убирая руку и выпрямляясь, — Давай, просыпайся и выпей лекарство.       Голос его звучал, как у строгой мамы. Это было странно и удивительно кстати в этой ситуации. Но так грело детское, проснувшееся глубоко внутри желание ласки. Отис тихо хныкнул, поморщившись и приоткрыв один глаз, который тут же заслезился, заставив снова зажмуриться. Призрак изобразил тяжёлый вздох. — Хелен, мать твою, Отис. — голос становился строже и громче, но ни на грамм грубее. Человек с неохотой открыл глаза, сжав губы и смотря на Кукловода, словно это не он. Кто-то другой в приятном образе близкого существа. Полтергейст сидел перед кроватью на корточках и наблюдал. Любопытно так, ожидающе и с лёгким беспокойством, что, конечно, Хелену польстило. — Да не умру я, хватит смотреть на меня, будто я уже испускаю последний дух. — фыркнул парень, приподнимаясь на кровати, принимая вертикальное положение. Кукловод на это лишь хихикнул, прищуривая глаза. Выглядело это очаровательно, безусловно. Отису это понравилось. Удивительно мягким для Кукловода был этот смех и свет, излучаемый от глаз и улыбки. — Ну почему же... Я вижу, как выходит твоя душа. Вон она, уже улетела. — хихиканье переросло в полноценный смех, когда призрак указал пальцем на потолок и Хел послушно поднял взгляд, даже не задумавшись, — Ой дурак... Пей давай свои таблетки и не морочь мне голову. — Так точно, капитан! — рука отсалютовала о непокрытую ничем макушку и трясущиеся руки потянулись к стакану, сопровождаемые бдительным взглядом. Стоило рукам хоть немного накренить стакан в сторону, Кукловод был готов поймать, но не делал этого, давая Отису самому разобраться со своими потребностями. Так будет правильнее. Даже если ему плохо, то нельзя полностью терять дееспособность. Была в этом какая-то своя поддержка и вера. Хелен чувствовал это, когда призрак снова заламывал пальцы, наблюдая, как дёргается кадык и как по подбородку течёт тоненькая струйка воды. — Ну и стоило это стольких усилий? — хмыканье, когда призрак провожает взглядом вновь упавшее на кровать тело, тут же исчезнувшее под грудой одеял. — Усилий может и не стоило. Зато твоё внимание с удовольствием приму. — поиздеваться над столь заботливым случаем было бы кощунством. Как хорошо, что Хелен этого не чурался и с радостью подденет Кукловода за любой лишний вздох в свою сторону. — Иди ты! — зазвучал возмущённый вздох, после которого Кукловод, словно ужаленный, поднялся и направился к столику, чтобы забрать стакан. Не успели призрачные пальцы коснуться краешка, как перчатку накрыла горячая ладонь. Впервые она была такой тёплой и мокрой. Вот только Кукловоду было плевать. Он ничего не чувствовал, кроме тяжести. Но внимание обратил, качнув чернявой головой и вновь встретившись с голубыми пронзительными глазами, которые сейчас выглядели темнее, чем обычно.       Повисло молчание. Терпкое, приятное, пробирающее до мурашек. Кукловод никогда не нанимался в сиделки к больным, это было маленьким исключением ради поддержания жизни. Но сейчас он не жалел, не было ощущения зря потраченного времени, что обычно присутствует у него, когда они с Отисом тратят слишком много энергии и не получают ожидаемого результата. А такое происходило часто. — Останься, пожалуйста... — прозвучало так тихо, почти одними губами. Хелен уже засыпал и мало соображал, но ладонь держала удивительно крепко. — Тц, какой же ты... Ребёнок. — парень закатил глаза. Иногда этот человек вёл себя хуже, чем любое только что родившееся создание. Впрочем, призрак с лёгкостью перехватил чужую руку, пряча под одеяло, — Спи. Я тут.       Этого подтверждения было мало. Нужно было знать, что Кукловод не просто где-то в абстрактном "тут", а что он прямо сейчас на расстоянии доступном протянутой руке.       Единственная связь с трезвым миром была так хрупка и в любой момент могла свалить в другое помещение. Хелен приспустил одеяло, открывая краешек кровати. Золотые глаза на это лишь удивлённо поморгали. Прозвучала усмешка. Замёрзнет ведь. И без того озноб не прошёл. — Ладно, у тебя своеобразное понимание "Тут". — фыркнул призрак, стягивая с плеч плащ и кидая его на тумбочку, следом полетели и перчатки. Абсолютно небрежно и неаккуратно. Кровать еле проминалась под коленями, когда Кукловод подполз ближе, ложась рядом.       Отис укрыл их обоих одеялом. По коже прошёлся ощутимый холод, приглушаемый одеждой, но этого хватило, чтобы вздрогнуть и почувствовать, что рядом что-то... Неживое. Любой другой человек бы поддался здравому желанию отстраниться и скрыться от взгляда нежити. Художник же видел в этом что-то более живое, чем биение сердца, дыхание и любые другие процессы, нормальные для людей. С Кукловодом понятие нормы размывало свои границы, давая... Свободу? Свободу почувствовать себя не осуждённым.       Под пеленой век снова было темно и постепенно становилось легче. Озноб сменился холодом, но теперь у него была причина. Причина тихонько лежала рядом, поджав руки к груди и разбросав волосы по простыне. Так очаровательно это всё выглядело. Хелен приоткрыл глаза и тут же столкнулся с золотыми горящими радужками. Ткань подушки смяла призрачную кожу, наверняка на утро на ней останется след. Художник мог бы долго рассматривать полтергейста так близко, но глаза слипались и норовили сомкнуться побыстрее. Ладонь потянулась к макушке Кукловода, приближая его к груди и чуть ли не тыкая носом в ночную рубашку. — Доброй ночи, Кукловод. — пробормотал художник напоследок, почти не слышно для адресата. А он и не откликнулся, не рискуя обнимать или придвигаться ближе. От Отиса пахло болезнью, потом и оставшимся после душа запахом одеколона. Ядрёная смесь, признаться. Кукольник вдыхал её и оставалось лишь предаваться мыслям о том, пока человеку снятся сны.