И ты спасешь мою душу музыкой

      Автобус объявляет конечную остановку и Кадзуха выходит навстречу морозному вечеру. Снег скрипит под ногами, в округе только пара больших фонарей, освещающих здание филармонии. Он уже позабыл, когда приезжал сюда в последний раз, кажется, только в далеком детстве, но по совету Аяки, с явными нотками настойчивости, все-таки выкроил время для похода на концерт. Однако, Кадзуха даже не помнил его названия, купил билет почти наугад.       Камисато Аяка — его подруга из университета и сменщица в цветочном магазине. Впрочем, они только на работе узнали, что учатся в одном учебном заведении, но на разных направлениях, она — на юридическом, он — на филологическом. Камисато миловидная девушка, немного неуклюжая и неловкая, что, впрочем, вовсе ее не портило. Еще она получила от Каэдэхары прозвище «девушка, спускающая всю зарплату на сладости», но ей оно даже нравилось, ведь, по ее мнению, это главная радость жизни.       Юноша открывает тяжелые двери и проходит в здание. Пока он возился в гардеробе, уже прозвучал звонок, сложно было сказать какой из трех, но он все равно поторопился в партер, на ходу поправляя разлохмаченные волосы и одежду. — Четвертый ряд, второе место, — проговаривает он сам себе и направляется к креслу, параллельно оглядывая зал и балкон — народу сегодня собралось немало.       Придя после холодной улицы в тепло, его быстро стало клонить в сон и он уже рассеянным взглядом рассматривал огромную люстру у себя над головой, бра, висевшие вдоль рядов, и сцену, заставленную пюпитрами, но пустующую без людей. После третьего звонка двери в партер и на балконе начали закрывать, погасили последний свет. На сцену вышла женщина средних лет в вечернем черном платье и объявила выступление симфонического оркестра с программой, посвященной Рахманинову, отвела пару минут на восхваление композитору и под аплодисменты слушателей выпустила дирижера, а сама удалилась. На сцене уже устроились музыканты и, когда зал стих, глава оркестра повернулся к нотам и со взмахом его палочки грянула музыка.       Каэдэхара слушал и наблюдал за сосредоточенными лицами артистов. Ближе всех к дирижеру и микрофонам сидели первые скрипки, за ними, чуть левее, вторые. Справа, ближе к краю, расположились виолончели и контрабасы, за ними альты, в самой середине играли на флейте, чуть поодаль их окружили духовые, а у самой стенки стояли ударные. Поначалу больше был слышен плач скрипки, почти сразу его перебили виолончель и контрабасы и вместе они создавали напряженное громкое звучание, похожее на ожесточенную борьбу за первенство. После к ним присоединились нежные флейты, пронзительные трубы и временами дирижер взмахивал в сторону ударных. Кадзуха не знает, как бы сейчас все эти инструменты звучали по отдельности, но все вместе они вызывали в нем сильное чувство эйфории. Он уже не мог оторвать глаз от сцены, она завладела всем его вниманием и не отпускала.       В этом состоянии он рассматривал лица играющих и неожиданно для себя остановился на юноше, что играл в центре на альте по соседству с флейтами и выглядел абсолютно спокойным, или, может, так казалось только на первый взгляд. Идеально уложенные волосы, выглаженные черная рубашка и брюки делали его похожим на фарфоровую куклу, выполненную руками искусного мастера, который обязательно бы сказал: «Это моя лучшая работа». Кадзуха пока так и не определился как относиться к этой своей черте все романтизировать, иногда она делала жизнь похожей на один из романов с его книжной полки, иногда, что чаще всего, приводила к разочарованиям. Но, видимо, жизнь его ничему не учит.       Через час объявили антракт, и люди поторопились в буфет, на ходу восхваляя или, наоборот, критикуя игру музыкантов. Здесь были и преподаватели консерваторий, и ученики музыкальных школ, и простые молодые и пожилые люди, пришедшие насладиться живыми звуками оркестра. Он встал со своего места и вышел из партера. За его пределами он стал рассматривать интерьер филармонии и людей. Две пожилые дамы фотографировались с декоративной арфой, расположенной под лестницей, у зеркала поправляла макияж и прическу девушка лет двадцати, рядом на мягком диванчике сидел ее спутник, любуясь ее красотою и слушая экспрессивные комментарии насчет прошедшей части концерта. Многие все-таки отправились в буфет, другие остались на местах, Каэдэхара же подошел к картине, размеры которой занимали едва ли не всю стену и стал рассматривать изображенную композицию.       Дорогие изящные люстры и бра хорошо освещали все помещение, но Кадзуха выбрал сесть в тени под аркой, разделяющей вход с гардеробом и коридор с буфетом. Да, кажется, он не ошибся с концертом — исполнение потрясающее. В руках он держал скромный букет белых камелий и уже знал, кому их вручит.       Прозвучал первый звонок, и юноша вернулся в партер. Вторая часть концерта была не менее завораживающей, исполнялись уже другие произведения композитора, единственно альтист, привлекший внимание Каэдэхары, вышел на сцену с немного растрепанными волосами, теперь они были не идеально прямыми, а немного вились на концах. Это позабавило Кадзуху, и он даже нашел это милым.       Вот перед музыкантами уже последний нотный лист и дирижер взмахивает палочкой, завершая концерт. Люди в зале и на балконе поднимаются со своих мест и бурно аплодируют, пока музыканты отдают поклон.       Через какое-то время все переместились в фойе, и там Каэдэхара нашел своего альтиста с видом, будто его заставили тут находиться. Он о чем-то бранился с высоким рыжим виолончелистом, и Кадзуха решил переждать, прислонившись к белой колоне неподалеку. Скоро взбешенный музыкант ушел от него, а собеседник стоял с видом полного самодовольства. — Здравствуйте, — Каэдэхара приблизился и протянул свежие камелии, выражая тем самым на языке цветов свое уважение и восхищение, — Примите эти скромные цветы, хотя ваша игра заслуживает куда более пышного букета, — юноша посмотрел на Каэдэхару и от такого взгляда у любого бы подкосились ноги, но Кадзуха лишь подумал про себя: «Его глаза слишком красивы». — Возможно, — альтист принял букет с явной неожиданностью: обычно их дарят либо дирижеру, либо более опытным музыкантам вроде первых скрипок, он же еще даже не закончил консерваторию и получал цветы впервые, — Благодарю, — Кадзуха хотел уже уходить, но юноша продолжил, — Согласись, этот выскочка с виолончелью играет просто отвратительно. — Нет, не соглашусь. — Почему же? — Мне показалось у него довольно интересный подход к музыке. Во время игры он не скупается на эмоции, за этим интересно наблюдать. — Я всю свою сознательную жизнь провел в стенах консерватории и мне есть, что толкового сказать по поводу его «интересной игры», — он завел длинный монолог об основах игры на любом музыкальном инструменте, об этикете во время выступления, пару раз уходил в лирические отступления, высказывая свое мнение насчет того или иного тезиса, который звучал из его уст, а Каэдэхара, не прерывая, слушал и слушал, внимая речи музыканта, хотя и слабо понимая даже половину его слов. Наконец тот остановился, выдохнул, и вопросительно изогнув бровь, спросил: — Ты восхваляешь этого бедолагу-виолончелиста, но при этом ни разу мне не возразил. — Я не восхваляю, просто не соглашаюсь с твоей критикой в его адрес. Да и на самом деле, я не имею музыкального образования, так что могу судить об игре всех в этом оркестре только на поверхностном уровне, — он переступил с ноги на ногу и слегка улыбнулся, — А не перебивал, потому что тебя интересно слушать, — он поймал на себе возмутительно-смущенный взгляд и продолжил, — Нет, правда, я бы вечность слушал.       Юноша еще не встречал подобных людей, которые говорили такие смущающие вещи без капли стеснения и робости: для него это так просто — даже завидно. Музыкант привык слышать в свой адрес что-то вроде «соберись, тупица», «убожество» или «кровь из ушей от твоей игры» — все это стало абсолютно обыденным и привычным, и сейчас, когда он вдруг услышал о себе что-то хорошее, то отвел взгляд и промолчал — разучился реагировать на комплименты. А этого парня напротив будто окружал золотистый ореол, альтист не удивится, если он где-то прячет свой нимб и ангельские крылья. — Давай обменяемся контактами, — после минутного молчания предложил музыкант. Им овладело какое-то до боли знакомое чувство меланхолии, он впервые за долгое время видел, чтобы кто-то так внимательно слушал его болтовню о музыке, при этом даже в ней не разбираясь. Если он скажет, что этот парень его не заинтересовал, то соврет и забавы ради хочет посмотреть, что будет дальше. Скорее всего они прообщаются неделю, может две, поймут, какие они разные, и разойдутся как в море корабли, но почему бы и нет, короткие знакомства тоже имеют место быть, — Мне пора, но мы непременно поговорим об этом еще раз...Как твое имя? — Кадзуха...Каэдэхара Кадзуха, — ему было немного не по себе от такого резкого предложения, но и отказываться причин не было. — Скарамучча, — представился юноша в ответ.       Весь путь до дома Кадзуха прокручивал в голове их разговор, смотрел в замерзшее окно автобуса, а в груди разливалось доселе неизведанное теплое чувство. И филармония, и цветы были идеей Аяки, Кадзуха воспринимал это больше как формальность и для своего спокойствия выбрал отдать букет ровеснику, дабы избежать неуверенности и неловкости, но он не ожидал, что этот альтист окажется весьма...скажем, эксцентричной личностью. Резкий характер, колкие фразы, высокомерное выражение лица — все это было про него, и Каэдэхара даже не мог предположить, что жизнь когда-нибудь сведет его с таким человеком. Но все же он не испытывал к нему отвращения за его грубый характер, нет, здесь иная ситуация. Скарамучча хоть и выглядит как злой человек, но зато все его эмоции и мотивы можно читать как открытую книгу, ведь он не скрывает их за маской шута или образом темной лошадки. В этом смысле можно говорить о его своеобразной честности, но зачем он вдруг решил обменяться контактами для Кадзухи оставалось загадкой, ответов на которую все никак не находилось.       Раздевшись и бросив ключи на тумбочку, он почувствовал как свинцовой волной накатила усталость. Странно, но в последнее время он все чаще уставал даже от минимального количества дел. Глаза слипались, а тело вдруг стало невозможно тяжелым, на ватных ногах он побрел к кровати, пропустив даже ужин, и заснул, едва голова коснулась подушки. Ночь прошла без снов.

***

      Проснуться утром к первой паре стоило филологу немалых усилий, поэтому он благополучно ее проспал. Все остальные прошли как обычно. — Кадзуха, у меня к тебе буквально вопрос жизни и смерти, — перед латинским к нему подошел Горо, его друг с журналистики, и строил щенячьи глазки, — Я проспал всю дистанционную философию, у тебя случайно не осталось конспектов?.. — Деканат поставил ее в восемь утра в субботу, конечно, у меня тоже были другие приоритеты, — филолог облокотился о стенку и достал из сумки бутылку с водой. — А ведь зачет уже через неделю, — журналист безнадежно вздохнул. — Сегодня спрошу у Аяки, у нее, кажется, должны быть. — Аяка? Камисато Аяка с юридического? Ну да, она кажется довольно прилежной, когда дело касается учебы. Хотя, это явно не ее направление, — констатировал Горо, перехватил бутылку из рук Каэдэхары и отпил добрую половину содержимого. — Почему ты так решил? — Кадзуха насупился как ребенок, ему очень хотелось дать журналисту подзатыльник, да ведь нельзя, подавится бедный. — С Аякой мы лично не знакомы, но Кокоми, ее одногруппница, рассказывала мне, что видит ее в танцевальной группе университета чаще, чем на парах, — он неопределенно вздохнул, — Поэтому мне кажется здесь очевидно, к чему у нее в действительности лежит душа. — Возможно ты прав. Я и сам не представляю ее юристом, а хореографом очень даже, — Кадзуха взглянул на время, — Так, кажется, я снова опаздываю, — в его голосе не было ни капли раскаяния, — Я сброшу тебе конспекты, если они у меня появятся. — Буду ждать.       После пар Кадзуха направился в библиотеку, чтобы провести ближайшие несколько часов за книгами. Милая, всегда улыбающаяся старушка за стойкой забрала у филолога старую литературу и выдала новую, с ней он расположился за свободным столом и принялся за домашнее задание.       В библиотеке светло и тихо. Из больших окон позади него открывается вид на центр города, за которым вовсю кипит жизнь. Каэдэхара никогда не понимал всю эту суету, с ее спешкой, конфликтами и неоправданной нервозностью, ему всегда скорее были ближе пейзажи Фета, звезды Маяковского и пшеничные поля Есенина. От этих ассоциаций веяло спокойствием, умиротворением и гармонией. Что еще нужно для счастья? Зачем гнаться за мнимыми целями, когда шум ветра лучше всякой колыбельной, а звезды иногда кажутся так близко, только руку протяни.       У него часто возникает желание просто выйти на улицу с одной единственной целью — встретить рассвет или проводить закат. Иногда он сидит на подоконнике, рассматривает танец снежных хлопьев в свете фонаря и делает наброски стихотворений. Множество поэтов до него уже писали про снег, но у Кадзухи, кажется, особенное видение этого явления и в рифмованных строчках он выражает то, что гнетет именно его душу. Да, в первую очередь Каэдэхара ценил спокойствие и гармонию с самим собой. Жизнь в своем темпе, медленном, но комфортном, затмевала любую погоню за популярностью, деньгами и славой. Через какое-то время приходит сообщение от Скарамуччи: «Встретимся в кофейне напротив университета. Сегодня или завтра в семь вечера.»       Ни приветствия, ни капли дружелюбности, все кратко и по делу. Кадзуха даже удивился, но тут же тихо хихикнул и набрал в ответ: «Здравствуй, я хотел бы встретиться завтра. Спасибо за приглашение.» Больше сообщений не последовало и Кадзуха снова принялся листать учебник.       Из библиотеки он вышел сонный и голодный, когда за окнами уже стемнело. Кадзуха успел закрыть половину долгов, отправить Горо конспекты по философии и распечатать материалы для курсовой, название которой он уже не помнил. Убрав последние в сумку, он стал собираться домой. По пути он тихо напевал слова из наушников:

Похорони меня на цветочном поле, Не прикрывая иссохших век, Чтоб проросло из них хоть что-то, коли Из меня не вырос счастливый человек.*

      На следующий день, направляясь в кофейню, Кадзуха забежал покормить бродячих кошек, которые выходили к нему навстречу, мурлыкали и терлись об ноги, выпрашивая корм. Каэдэхара всегда любил животных, особенно кошек, но в съемной квартире хозяйка не разрешала заводить домашних питомцев, и ему оставалось только утешать себя времяпрепровождением с этими пушистыми бродяжками. Морозный вечер оставлял румянец на его щеках, пока он, сидя на корточках, гладил своих маленьких друзей, считавших его за хозяина.       В назначенном месте Кадзуха не увидел Скарамуччу, поэтому на свое усмотрение занял укромное место в углу, у окна. Кажется, он уже интуитивно, даже не замечая этого, всегда выбирает место у окна, чтобы у него была возможность созерцать городские пейзажи за беседой или делами — такова поэтическая натура Каэдэхары.       Ожидание продлилось недолго, скоро в дверях появилась знакомая фигура, правда теперь вместо классического стиля на нем была объемная толстовка и джинсы, единственное, в чем он себе не изменял — это в черном цвете. Они взяли кофе, и музыкант продолжил незаконченный разговор. — Так вот, ты ничего не понимаешь, — в своей привычной манере начал он, — Да, подчеркиваю, чтобы быть в первом ряду, его игра должна быть больше, чем безупречна, а он путает ноты и даже не проверяет виолончель перед выступлением, — он отпил эспрессо и стал постукивать ногтями по столу — профессиональная привычка. — Полагаю, тебе лучше знать. Но ты что-то недоговариваешь, — за свою проницательность Каэдэхара поймал на себе недовольный взгляд, который, однако, не подразумевал ничего враждебного. — То, что он самовлюбленный идиот, ты и так знаешь. — Значит, причиной всему — личная неприязнь? — Вроде того. — Ну, это все объясняет. Хотя в моем понимании оркестр это что-то про слаженность, а вы как... — он задумался, подбирая наиболее подходящее сравнение, но Скара устал ждать и закончил за него: — Как Моцарт и Сальери? — Кадзуха приподнял уголки губ. — Да, именно они. Надеюсь, ты носишь с собой противоядие. — Нет, просто не пью в компании неудачников.       Использовать в разговорах литературные отсылки — черта Каэдэхары, и ему почему-то странно приятно осознавать, что в чем-то они все-таки схожи.       Ещё одна его характерная черта — все анализировать, и себя в первую очередь. Самокопание обычно уводит Кадзуху в депрессию, но иногда даёт полезные выводы. Так, например, по ходу разговора он стал замечать, что будучи абсолютно вымотанным после утренних пар, сейчас он не чувствует усталости, когда за чашкой кофе музыкант рассказывает о своем инструменте, расписывая в деталях в какой стране она была произведена, каким лаком покрыта и как по-особенному звучит каждая струна. — Кстати, ты рассказывал про язык цветов, но я на самом деле мало что помню. Есть какие-нибудь цветы со значением ненависти или что-то подобное? — Можешь преподнести ему букет из черных роз. — Неплохо, но порча мне кажется куда эффективнее. — Сложно не согласиться.       Они разговаривали будто давние знакомые, не прибегая к приторной вежливости на первых порах знакомства, отбрасывали в сторону все смущение и застенчивость. Возможно, все дело было в Скарамучче: не в его интересах удовлетворять непонятным требованиям этикета, строить из себя кого-то, чтобы понравиться собеседнику и все в этом роде. Он говорил, что думал и делал, что хотел, если человек после этого от него отворачивался, то и черт с ним — Скару не пугало одиночество. В отличие от Каэдэхары, который, наоборот, боялся остаться когда-нибудь совсем один.       От школы друзей не осталось, сейчас в университете у него есть Аяка и Горо, он прекрасно знает, что они всегда придут к нему на помощь, окажись он в трудной ситуации, и со своей стороны Каэдэхара сделал бы то же самое. Но в голове всегда вертится отравляющая мысль, что и они когда-нибудь уйдут и уже некому будет доверять. Остаться одному, наедине со своими мыслями, зная, что никто его уже оттуда не вытащит — вот что было действительно страшно.       Они разошлись и Кадзуха, неторопливыми шагами направляясь к дому, размышлял над тем, как, несмотря на свою грубую манеру речи, Скарамучча с воодушевлением рассказывал о том, в чем разбирался, чему посвятил жизнь, но к чему, к сожалению, угасал интерес. Каэдэхаре казалось, что тот буквально жил музыкой, дышал ею, наслаждался и получал больше, чем отдавал. Но на самом деле последние месяцы эта страсть едва ли проблескивала в голубых глазах, эмоции, вложенные в композицию превращались в механические движения, которые мало кто замечал. Кадзуха обратил бы это душевное замешательство в трагичные стихотворные строчки, но пока что это может подождать.       В его голове также вертелись мысли об отношениях альтиста с виолончелистом: Кадзухе бы не хотелось, чтобы их перепалки переросли во что-то более жестокое.       С того разговора они виделись еще много раз, хотя и недостаточно для них обоих. Кадзуха пытался совмещать работу и учебу, Скарамучча выкладывался на репетициях с утра до вечера, но у них все равно получалось находить время друг для друга. Скара рассказывал о музыке и ее тонкостях, Каэдэхара рассуждал о цветах и литературе, особенно он любил делиться собственным видением книжного мира. Ему нравилось пересказывать музыканту последнюю прочитанную книгу, потому что сам он ее вряд ли когда-нибудь прочитает. Нравилось делиться своими мысли насчет композиции, сюжета, главных героев, нравилось спрашивать мнение Скары по поводу какого-либо озвученного тезиса. Тот задумывался, высказывался, соглашался или выдвигал свои теории и, конечно, проводил параллели с музыкой.       Так проходили вечера либо в кофейне, либо у Каэдэхары дома, и при втором варианте Скара обязательно что-нибудь играл. Если бы ему было дело до соседей, он мог бы ради сохранения тишины просто показать Кадзухе нотный лист и с совершенно невозмутимым видом сказать: «Вот, слушай», но тот был явно не в восторге и Скара все равно играл ему, наплевав на людей за стенкой.       В один из таких вечеров, при приглушенном свете Кадзуха слушал и улыбался, наблюдая за сменой эмоций на лице артиста, за движением смычка, за перемещением бледных пальцев по струнам и каждый раз говорил насколько это потрясающе. — Что-то я не вижу перед собой цветов за потрясающую игру, — он запустил длинные пальцы в светлые волосы почти задремавшего у его коленей Кадзухи. — Приходи ко мне на работу и я подарю тебе все, что есть, — юный флорист зевнул, сегодня ему почему-то особенно не хотелось, чтобы музыкант уходил. Он желал бы вечность вот так лежать, слушать голос Скары, его гневные тирады, адресованные всему миру, его музыку, ощущать рядом его присутствие и невольный трепет в груди. — Мне не нужны все, — он стал тихо постукивать ногтями по корпусу альта, — Мне нужны самые лучшие. — Тогда прошу извинить мне мою грубость, — он неопределенно повел рукой в воздухе, — Боюсь, с моими финансами я смогу только нарвать тебе букет сирени. — Пойдет. К слову, у сирени, стало быть, тоже есть какое-нибудь значение? — Есть. Но я тебе не скажу, — он взял первую попавшуюся под руку книгу и закрыл ею лицо. — Достоевский тебя не спасет, — музыкант взял в руки смычок и ткнул филолога в бок, отчего тот поежился, но остался стоять на своем. В конце концов, Скарамучча сдался.       Да, Каэдэхара не мог жить без музыки, она стала для него чем-то вроде зависимости еще с детства, но обычно он довольствовался телефоном и наушниками, и только сейчас он осознавал свои заблуждения: живая игра дарила живые эмоции, и хоть Скара редко к нему заглядывал, он ценил каждый подобный вечер, пока за окном не переставая валил снег.

***

      На следующий день в магазин к нему заглянула Аяка, изящная, как василек на закатном солнце, плавными шагами приблизилась к стойке, пока Кадзуха составлял нужные работодателю отчеты. — Доброе утро, — она одарила флориста своей очаровательной улыбкой и положила перед ним книгу, — Возвращаю, — она часто брала у него что-нибудь почитать, и каждый раз убеждалась, что у него прекрасный вкус в выборе литературы. — Доброе. О, я уже и забыл. Ну как, понравилась? — Да! Запутанный сюжет, противоречивые герои, невысказанные страдания, абсолютная обреченность и проблески надежды — так волнительно! — Аяка могла бы описывать свои впечатления часами, но ей не хотелось отвлекать Каэдэхару от работы, поэтому ограничилась маленьким отзывом, — Кстати, знаю, что поздно, но расскажи про филармонию, а то у меня не получилось застать тебя после концерта.       Камисато интересовалась спустя почти месяц, поскольку уезжала с родителями по семейным делам из города, и ей не очень хотелось спрашивать его об этом в сообщениях, так как знает, что настоящие эмоции она увидит на его лице только в живую.       Аяка прошлась по магазину и поправила пару букетов, на самом деле рассматривая флориста на предмет изменений: ей не нравились его вечно грустные глаза, и она надеялась живая музыка, которую так любил Каэдэхара немного его взбодрит. Кадзуха своим мелодичным голосом охотно поведал ей о последнем посещенном концерте, в красочных поэтичных образах описал эмоции от прослушивания и даже не утаил о знакомстве с одним альтистом — на этом моменте у Аяки загорелись глаза и у нее не получилось этого скрыть. Когда речь зашла о музыканте, Камисато вдруг заметила то, чего не видела в Кадзухе раньше. Что-то новое прозвучало в его голосе при упоминании Скарамуччи, пока он подрезал свежие розы, а самое главное — глаза. Аяка наблюдала за ним и действительно, она без сомнения уже видела эти глаза — это глаза влюбленного человека. — Кажется, альт это что-то схожее со скрипкой, да? — Да, но есть некоторые различия в грифе, корпусе, толщине струн... — Аяка, которая в детстве посещала музыкальную школу была удивлена его познаниями. — Ты это от него узнал, да? — Да. Скарамучча тогда сказал: «Это все ужасно скучно, но я все равно расскажу».       Аяка, загадочно покачав головой, ушла. Кадзуха закончил с цветами и отчетами по продажам, и хотел почитать что-нибудь из взятой с собой литературы, но заметил между страницами принесенного Аякой романа небольшую вещицу. Когда он раскрыл книгу, перед глазами лежала миловидная фенечка, которую, по всей видимости, Камисато сплела сама. Да, она любила делать маленькие тайные подарки, и будь у нее еще друзья помимо Каэдэхары, она бы сделала всем. Он улыбнулся и примерил фенечку — мило, нужно будет ее обязательно отблагодарить.

***

— Альты сегодня не в настроении? — Тебя не касается. — Ну давай, заплачь.       Под грозным взором дирижёра оба музыканта смолкли. Сегодня не репетиция, а тихий ужас, глава оркестра устал слушать вечные перепалки альтиста и виолончелиста и пригрозил, что они вылетят из этого состава, если будут продолжать в том же духе. Со всех сторон послышались вздохи и тихий, жалобный, будто за всех извиняющийся звук арфы в углу. После короткого перерыва каждый настроил свой инструмент и они продолжили репетицию, в конце которой Скара чувствовал себя особенно вымотанным: музыка и так уже не доставляла ему удовольствия, как прежде, так еще этот рыжий виолончелист действовал ему на нервы.       Наконец мучения закончены, можно покинуть репетиционный зал и выйти на свежий воздух. Обойдя здание, музыкант закурил, наслаждаясь тишиной пустынной улицы. Мимо прошла пара молодых людей, девушка прижимала к груди букет белых лилий. Они напомнили Скарамучче о юном флористе, которого захотелось снова увидеть, но он подавил в себе это чувство: у него, кажется, сейчас сессия, лучше не отвлекать. Но мысли не отпускали. Закатное солнце проливало последний свет на заснеженные крыши многоэтажных домов. Он задумался о том, что его недельное увлечение находилось рядом с ним уже больше месяца, было невероятно странно, что кто-то терпит его характер так долго, и ладно бы у Кадзухи были какие-то скрытые алчные мотивы, но музыкант не мог предположить какие. Он искренний, добрый и до невозможности сентиментальный. Его мягкий голос, смех, милая красная прядка в волосах...Неожиданно вспомнилась и сирень, означающая первую влюбленность. Внутри все сжалось, он натянул капюшон куртки, чтобы скрыть покрасневшие уши. Да, какой-то идиот, вскруживший ему голову — так странно. Ему также вспомнились слова Кадзухи, когда Скара выгорел к музыке. Он говорил, что музыка должна идти от сердца, что механические движения без духовного вовлечения нельзя назвать музыкой и он был, конечно, прав. Скарамучче необходим отдых, поэтому он не нашел ничего лучше как прогуляться в тишине, слушая звуки окружающего мира.

***

— Кадзуха, просыпайся, зарубежная литература сама себя не сдаст, — Горо потрепал его за плечо, пытаясь разбудить задремавшего юношу, который очередной раз нашел себе приют на мягком диване в коридоре. — Да-да, я не сплю, — он протирает глаза, хватает сумку и направляется к аудитории, — Спасибо, — бросает он на ходу, и Горо, довольный выполненной задачей, садится ждать филолога, чтобы поддержать в случае пересдачи или поздравить с наконец закрытой сессией. Каэдэхара вышел примерно через четверть часа, по его невыспавшемуся лицу было непонятно сдал он или не сдал, или вовсе отчислился. — Ну как? — Зачет, — журналист одобрительно похлопал друга по спине и широко улыбнулся. — В таком случае приглашаю тебя на закрытое элитное празднование с единомышленниками. — Увольте, вынужден отказаться. С вами в общаге я больше не пью.       Он все еще помнил их первую закрытую сессию, и как тогда несколько отмечавших с ними, он уже не помнил кто именно, подмешали ему водку в колу. Вроде бы безобидно, но Кадзуха не переносил алкоголь и его быстро отправили спать — с того вечера на него сохранилось не мало компроматов. Кроме того, Каэдэхара чувствовал себя настолько уставшим, что ближайшие двое суток он собирается только спать. Горо такой расклад явно не нравился, но ничего не поделаешь, когда твой лучший друг такой упертый.       Домой они пошли вместе, обсуждая преподавателей и соревнуясь у кого в этом семестре больше автоматов. Горо был весел, даже пересдача истории журналистики его не сломила или же так казалось только на первый взгляд. — В следующий раз иди заниматься в библиотеку, если в общежитии слишком шумно, — Горо далеко не легкомысленный человек, и возможной причиной его пересдачи вполне могли быть громкие сожители, которые не затихают даже на период сессии. Они учатся на разных факультетах, так что единственное, чем может поделиться Кадзуха если не готовыми билетами, то хотя бы дружеским советом. — Да, я тоже думал. Ну ничего, эта пересдача будет последней! — Ты про предыдущие так же говорил. — Да уж, бросай свои грубо-реалистические взгляды. — По характеру я может и реалист, но в душе законченный романтик. — Оно и видно.       Скоро их пути расходятся и Горо сворачивает в сторону общежития, а Каэдэхара надевает наушники и направляется к себе. На ходу он набирает сообщение Скарамучче, вначале спрашивая, не отвлекает ли он его, и после отрицательного ответа, пишет: «Как репетиции? Если не ошибаюсь, у тебя скоро должен быть концерт». «Все нормально, концерт через неделю. Но я хотел бы встретиться раньше». «Я пока без сил. Может быть, придешь завтра ко мне?» «Приду».       Следующие сутки Кадзуха не вставал с постели, высыпаясь на семестр вперед. «Сон лучше, чем все» — девиз всей его студенческой жизни. Ближе к вечеру в дверь позвонили и Кадзуха нехотя поплелся открывать. — Надеюсь это не хозяйка, — к счастью, на пороге он видит только припорошенного январской метелью музыканта и с облегчением выдыхает, — Рад тебя видеть. — Ага, — он самовольно проходит в квартиру, — Выглядишь, как будто помер еще вчера. — Спасибо, я знаю.       Они сидят в тесной кухне, пока за окном, в непроглядной темноте, тихо воет ветер, покачивая голые ветви деревьев и вздымая снежные вихри. На столе лежит забытая книга, тихо тикают часы, падает пепел с сигареты и Скарамучча, сидя на подоконнике, следит за ним взглядом, каким-то слишком сосредоточенным для такого занятия. Кадзуха поднялся из-за стола, сел рядом, облокотившись назад, и молча принял от музыканта вторую сигарету. — Ты же не куришь, — Скара сощурил глаза, и в его взгляде читалось даже что-то упрекающее. — Не курю, — спокойно ответил Каэдэхара, но никак не прокомментировал. Скарамучча не стал допытываться.       У обоих было тяжело на душе. Жизнь всегда была полна проблем, выливавшихся в выгорания и нересурсные состояния, но вывозить все это в одиночестве оказалось куда сложнее, чем думалось. Они возомнили себя сильными, в их головах были установки вроде «у меня есть я» и будто этого достаточно, у них даже получалось делать вид и обманывать окружающих, но, к сожалению, не самих себя. — Такой бледный. Спишь вообще? — Пытаюсь. Засыпаю, а во сне одни ноты да ноты. Кошмары в общем, — он горько усмехнулся. — Наверное это лучше, чем когда сны не снятся совсем. — Тебе не снятся? Я думал все видят сны. — Не то чтобы вообще не вижу, просто это происходит настолько редко и наутро я их не помню. — Может быть оно и к лучшему, — они помолчали с минуту, и Скара затушил сигарету. Кадзуха заметил его напряженную спину и сведенные брови. Он наклонился и взял его за руку, отчего тот сначала вздрогнул, сердце пропустило удар, а после посмотрел на него рассеянным и недоумевающим взглядом. — Ты нервничаешь. Что-то случилось? «Ты случился» — хочет ответить Скара, но вовремя себя останавливает. Он чувствует грань, которую не стоит переходить, но хочется. Хочется поддаться своим желаниям, однако все это плохо кончится, ему кажется, что Кадзуха тоже прекрасно слышит, как бешено колотится его сердце. Вот бы он все понял без слов, выгнал его из дома и они бы больше никогда не увиделись. Да, так было бы куда лучше, Кадзуха не заслуживает такого ничтожества как он, который даже не умеет любить. — Нет, все нормально, — Кадзуха приблизился, заставляя посмотреть на себя. — Врешь. — Я сейчас с ума сойду, если будешь так близко, — Скарамучча не отстранялся, хотя их лица и разделяли жалкие миллиметры.       Каэдэхара счел это за согласие и легко поцеловал искусанные губы. В его действиях не было настойчивости, скорее медлительность и надежда на ответ. Почувствовав холодные пальцы на своей шее, он стал раскованнее, кровь приливала к лицу. Они узнали друг друга за такое короткое время и были уверены, что, доверившись сейчас, потом пожалеют об этом, но это их не останавливало. Они, юные и влюбленные, сейчас чувствовали себя спокойно, комфортно и вдали от всех проблем. Они были друг у друга и этого хватало, по крайней мере, сейчас. Кадзуха продолжал целовать, пока не закончился воздух. — Прости, наверное мне не следовало этого делать. Я слишком самонадеянный. — Это чертовски мягко сказано, — его грубые слова однако совсем не вязались с тем, как он смотрел на него, очерчивая большими пальцами контуры скул, — Мы пожалеем. — Может быть. Но я слишком влюблен, чтобы думать об этом.       Метель утихает, и на небе всплывает бледный месяц, одна за другой зажигаются звезды. Снаружи становится совсем тихо, в отличие от сердца, которое колотится в бешенном ритме.

***

      Вскоре пришло время второго концерта в филармонии и Каэдэхара купил билет уже в первых рядах. Хоть это и был оркестр, а не сольное исполнение, смотрел он только на одного альтиста. Последнему же претило это вымученное «играть только для него», он просто исполнял свои партии на пределе возможностей, как делал всегда, лишь с той разницей, что теперь где-то внутри трепетала тихая радость, и тяжесть инструмента на плече почти не ощущалось, он даже позволил себе подобие улыбки, которая шла ему куда больше привычной хмурости. Кадзуха не заметил, как смог вернуть выгоревшему музыканту любовь к музыке, став едва ли не личной музой, неисчерпаемый источником вдохновения. Каэдэхара не знает, но чуть позже Скарамучча напишет для него особенную мелодию.       Кадзуха выражает свои чувства через стихи, цветы и красноречивые взгляды. Скарамучча же облекает переживания в музыку, открывает секреты, используя ноты, обнажает душу движением смычка — Каэдэхара должен услышать все, что не могут выразить слова.

***

      В дверях слышится мягкий звон колокольчика, Скара проходит вглубь магазина мимо пестрых полок и останавливается у стойки. — Пройдемте в сад, я покажу вас розам, — флорист отворяет двери в другую часть магазина. — Заканчивай со своим эстетизмом, уже разговаривать с тобой невозможно. — Эх, никакой с тобой романтики.