Fragile

      «Почему я вспоминаю об этом, если это конец?»       Ручка тихонько трещала на конце бумаги с угрозой переломаться надвое. Рука, выводившая последние строчки, дрожала как от зимних холодов. Слова, что складывались в предложения, не представляли для простого обывателя ценности. Попытка демона рассказать о том, что гложет ночами душу, если таковая ещё осталась у исчадия тьмы. «Даже если письмо попадёт в чужие руки, то все примут это с иронией». От этой мысли Уильям через силу усмехнулся. Скоро всё должно закончится для злостного Криминального Лорда, нашедшего свою погибель. Искупление его — ад.       Чёрный конверт лежал под рукой, идеально сложенный, ничуть не помятый, в отличие от белого, с основной информацией. Видимо, под конец сентиментальные чувства дали своё, раз он решил выложить всю подноготную, выложив исподнюю души на блюдечке. От мыслей у него начала кружится голова, словно он в водовороте. Он обхватил голову руками, будто бы это могло его спасти от ежевечерней мигрени. То, что ему предстоит сделать, часть постановки, которую придумывал целую жизнь. Но в этом ли суть — избавление мира от последнего Демона и возвышение Героя?..       Герой не менее важная фигура в театре. И великий детектив несомненно подходил на эту роль. Раскрывший первый его роль злодея, сам же и победит. Этого Шерлок заслуживал. Консультант тоскливо вздохнул, вспоминая их совместные расследования. С ним было весело... словно нет никакой миссии, и сам он обычный профессор математики. Он облокотился об стол, подставив ладонь под щеку. Последние строки не шли, чернила бесхозно капали на чистый клочок бумаги.       Почему именно он, не только же из-за личности, столь гениальной, настолько и сумасбродной, как у ребёнка. Заслуга это одно, но причина. Он вздрогнул от осознания. Точно. Увидеть кого-то в последние секунды, кто не смотрел бы с отчаянием и сожалением. Кто-то вроде друга, что им не совсем не стал в этой жизни. Уильям вновь схватился за ручку, ведомый словами к нему.       Пускай сожжёт это письмо и не прочтёт, пускай решит, что это шутка. Но пока он будет думать над этим, пробьёт первая секунда последнего акта.       Он напрягся, почувствовав, как его осторожно трогают за плечо. Через секунду напряжение спало. Брата не стоило пугаться, совершенно, но... черт побери, консультант почти почувствовал, как холодный пот пронизал его насквозь.       «Не надо было втягивать его в это. Теперь и он страдает. Но скоро всё закончится».       Уильям быстро нацепил на себя мягкую улыбку, пришитую ко рту ниточками. Только не нашёл бы кто нитку и развязал то, что на поверку лишь кривая гримаса. — Льюис, почему ты не спишь? Сейчас поздно, тебе нужно отдохнуть.       Забота эта не была полностью лживой, вот только настоящей тоже не слыла. Боль в макушке плавно перетекла дальше, заставив его нарочито добро прищурить глаза. Это была искусная актёрская игра. Но он забыл учесть, что брат знал его превосходно. Это знание отразилось в хмурых линиях лица, раньше светившиеся мягким уютом. Младший брат имел немного слабое здоровье и при всём этом чутье. Или интуиция, кто как назовёт. Брат потянулся к нему, в попытках неловких его поднять. Кажется, будто приклеился к стулу.       Льюис задумчиво жевал губы, пытаясь сказать что-то важное. Он правда хотел помочь брату, что стал для всех Злом. Но в алых глазах, таких нестерпимо пустых, он слишком быстро затерялся. Сказал лишь то, что ощущалось на слух обычным. — Брат, я... не могу спать, когда ты сидишь в темноте... один. Пожалуйста, иди спать.       Уильям бросил взгляд на письмо. Сумбурно, но мысль он свою высказал, или попытался. Прямо перед глазами брата, как залог обещания перед свидетелем, он запечатал маленькую исповедь в чёрном конверте. Вот и всё. Он медленно встал с места, чуть не упав на пол, но его вовремя подхватили братские объятия. Внутри черепушки словно что-то жарили... долго-долго.       Сердце Льюиса вновь сжалось от отчаяния. Грудная клетка любимого брата едва подымалась, словно готов вот-вот задохнуться от своих грехов.       Пьеса о Злодее и Герое не должна закончится так печально для брата.       ...Детектив, стоявший напротив, протягивал руку, с надеждой, что всё образуется. Уильям хрипло выдохнул, задыхаясь от кома, что разрастался внутри. Почему, вот почему этот гений не мог промолчать? Грудная клетка трещала как стекло от частых вздохов. Нужно было усложнить мыслью, глупой, нереальной, будто грехи эти можно как-то искупить. Но всего на мгновение эгоистичное желание взяло верх. Он осторожно хотел протянуть ладонь, сжать чужую, ощутить то тепло. И взгляд зацепился за несмываемую грязь, что слилась с кожей. Эти алые цвета так не подходят под чистую кожу света, горевшего сейчас.       Может ли он быть достоин жить?..       «Хватит медлить. Секунды промедлений только причиняют боль всем».       Он посмотрел мельком в сторону, где, скорее всего, за ним следил брат. Не было бы ложью сказать, что знание об жизни брата в новом мире придавала ему сил выполнить акт пьесы до конца. Его дорогой брат... в нём нет того первородного греха. Только он, бывший профессор, здесь истинный Демон. Набравшись смелости, он посмотрел в ответ на детектива, искушающего на краю пропасти. Последняя дьявольская улыбка для очевидцев воцарилась на его устах. Широко раскрытые глаза оппонента — всё поняли, как и всегда. Раз. Шаг назад. Два. Раскрыть широко руки, словно крылья. Три. Улететь прямиком в пекло.       Но... это представление давно под контролем другого актёра. Герои не любят, когда что-то идёт не по их правилам. Злодею же не терпится умереть. — Почему... ты не отпустишь меня?       «Тебе есть какое-то дело до Демона, что чуть не испачкал тебя? Я не могу быть другом!»       Рука, что не давала сорваться с моста, дрожала, но не из-за тяжести преступника, а из-за волнения. Мост под героем трещал. Это шаткое строение не выдержит двоих. Уильям впервые не мог сам разжать руку, настолько сильно тот вцепился в него. Эгоистично с его стороны думать, что этим можно отвертеться от наказания. Глупо. Настолько, что в синих омутах бушевал шторм, не боявшиеся потухших огоньков. — Ты просто эгоист, раз решил так искупить грехи! Но я тебя всё равно не отпущу!       Голос Шерлока резонансом расходился в голове, внутри черепа гулко разносясь, слишком громко, слишком чётко.       «Пожалуйста, хватит... хватит... хватит!»       Уильям медлил. Быть эгоистом отвратительно, но именно так говорит совесть: «Если в жизни твоей нет смысла более, так на что тратить время других?» Но и эта была ложь, ведь о других он думал не в первую очередь. Он прикрыл глаза, понимая, что друг... неужто его можно так называть... совершенно прав. Дело же не только в искуплении. В его пьесе не было сцен с злодеем, что смотрит в лицо жизни. Кислота прожигала сетчатку глаз, не давая не смотреть на героя. Шерлок сжал зубы до такой степени, что готов был их перегрызть, только бы вытянуть его. Груз в виде трости мешал. Нужна была ещё одна рука. Его, злодея. В голове всё бухало от антракта.       Злодеи должны быть мертвы. У них не существуют счастливых финалов. И всё же внутри него бушевал океан противоречий. Слабая улыбка тронула его губы. Детектив тоже в своём роде эгоист, раз решился пойти против прописанного сценария. Кричал о жизни. О самом тяжелом пути. Об помощи. Слова, не имевшие смысла, злодей слушал не так внимательно, как сам тембр голоса. Звучание голоса успокаивало. Они могли бы разговаривать вечно о преступлениях, разгадывая их, и не будь пропасти... нет, мечты ни к чему. Если бы что-то было... по-другому. Шёпот, казавшийся громом, прорезал тишину. «Шерли» на языке отдавалась теплом и сладостью.       «Это не мой путь».       Он мысленно извинился перед ним и резко взмахнул рукой, пресекая попытки спасти. Шпага, глубоко ранившая детектива, полетела в сторону. Рана заживёт. Спецэффекты вроде взрыва мало кто мог ожидать — видимо, совсем уж Криминальный Лорд выжил из ума, рах решил взорвать Тауэрский мост. Даже не слышав, о чем говорит народ, он мог предугадать их мысли. Лёгкость, с которой он спрыгнул с моста, сменилась тяжестью воздуха, давящего со всех сторон. С такой высоты невозможно выжить. По крайней мере, шансов у него даже не пятьдесят на пятьдесят, а девяносто на десять. Всего лишь десять — несчастная цифра.       Но даже совершенная математика может пойти вразрез, если человек по другую сторону вычисления прыгнет вслед. Герой, решивший полностью обеспечить погибель Злодею? О, если бы. Уильям и сам уже не понимал, что не так уже в пьесе, раз герою не по душе конец. Трудно было думать об этом, когда в объятиях детектива хотелось заснуть. Поймал. Наконец-то. — Мы с тобой обязательно выживем.       Не было сил говорить об неправильности. «Будь что будет», — шептал голосок эгоизма.       ...Голоса доносились отовсюду. Шёпот. Крики. Вопросы. Но он не мог пошевелиться, связанный удивительно крепкой верёвкой. Уильям попробовал попытаться развязать себе руки, крепко сцепленные за спиной. Боль прострелила насквозь, вплоть до макушки. Простое движение отняло крохи сил, после чего он изможденно вздохнул. Только один голос он знал. Но почему же Шерлок присутствует незримо с ним, если он, скорее всего, мёртв? Не то чтобы он понимал суть того, что происходит после смерти, но воображение показывало пропасти огня и крики грешников вокруг. Ничего из того не было. Только необъятная земля, казавшаяся частью океана, попеременно твёрдая и жидкая. И сам он связанный. Может, это суд над ним как над последним демоном?       Он непроизвольно сжался, ощутимо дрожа от холода и страха. Прыгать с моста казалось легче чем знать последствия. Радовало сейчас то, что детектив совершенно точно-точно жив. И то, что он не видел его таким, лежащим на дне ямы, как покойник без приличного гроба.       Но для покойника сердце билось слишком быстро. Ему хотелось искупить всё сотворенное, но ад совершенно странное местечко. Если это место таковым являлось. Земля стала океаном. Он не успел вымолвить звук удивления, как на него обрушилась вся мощь воды, солоноватой и тяжёлой, как несколько сотен пуль. Жажда моря вразрез с страхом к нему. Или же океан всегда был внутри него? Уильям мирно закрыл глаза и позволил стихии играться с собой как вздумается. Игрушка. Точно, он для океана занятная игрушка, которая и сопротивляться не хочет, при том и сил нет. Волны подкидывали его вверх, вниз, кружили с ним хороводы. Даже если он допускал мысль, что это кошмарный сон, то принимал как данность царапины в нём.       Океан резал его, словно и не вода вовсе, а меч, закалённый в бою. Непроизвольно открывая глаза, он не мог увидеть всей картины происходящего, щурился, как слепой котёнок. Страх сменился безразличием. В конце концов, то, что было заслужено, не должно вызывать отторжение. Говорил ли он себе или кому-то ещё, но эта мысль принятия примиряла с кровоточащей глазницей, нывшей изнутри.       Океан превратился в землю, рыхлая, мягкая на ощупь, и полностью готовая к нему. Зрение сузилось белой плёнкой. Только кожей почувствовал, как его бросили в яму побольше, как какой-то мешок картошки. Падение что-то пробудило в нём. Уильям вцепился пальцами в почву, не заботясь о сломанных ногтях, под которыми забилась земля, и над кровью, что стекала с них. Боль стала пустотой. Он открыл глаза, пытаясь увидеть что-то помимо проплывающих мимо бесформенных фигур. Они смотрели на него и хорошо видели, он же с трудом смог понять, что они улыбались. От этого мурашки побежали по коже. Ненависть была привычна, нежели улыбки.       «Почему?..»       Он не успел мысленно выразить вопрос, как ему в лицо бросили комок земли. Грубо, видя в нём покойника. Для этих людей это стало сигналом. Яма заполнялась с геометрической прогрессией, в то время как «покойник» безразлично лежал, почти улыбаясь. Быть погребённым заживо теми, кого он когда-то убил, сам того не желая, но вынужденный — это ли не искупление? Кто-то бросал помногу, кто-то один песок. Но большинство бросали камни, после чего их присыпали землёй, дабы могилка была приличной хотя бы со стороны.       Яма наполнилась полностью. Только клочок земли остался, откуда он ещё смотреть на них. Они все чего-то ждали. Или кого-то.       Сквозь песок и пелену Уильям увидел тощую фигуру, от которой исходил запах сигарет и немного химикатов. Сердце непроизвольно сжалось. Вот оно. Герой закроет глаза, отправив в последний путь (если всё это не было прелюдией к суду). Страха не было. Только детское любопытство. Будь у него возможность, он бы склонил голову на плечо, задавая незримый вопрос. Но тело сковала земля и придавили камни. Новая фигура представления не бросила камень.       «Чего он ждёт?»       Фигура стояла секунду, другую, после чего голыми руками начала раскапывать его. Хотел бы он спросить о мотивах, но язык словно отрезали, ни одного звука не мог донести. Запах крови заслонил вопросы. Сломанные ногти словно не волновали странного Спасителя, от которого доносилось, разве что, тяжёлое от копания дыхание, и предвестники ворчания.       Не то чтобы он об этом не знал, но... — Я слишком упрямый, Лиам.       ...Уильям вновь открыл глаза. Хотя одна сторона видения и была прикрыта бинтами, зато другая видела совершенно ясно. Белый потолок не давал никаких разъяснений. Он повернул голову в сторону от стены. На прикроватной тумбочке ютились стаканы, от которых пахло лекарствами. Запах мыла тоже втесался в какофонию шока. Он закрыл глаза, потом снова открыл. Ничего не проясняла больничная комната.       Почему он в больнице?