Fragile

      «Почему сердце быстро бьётся?»       В порыве шока он вскрикнул, полный разочарования и непонимания. Больница. Если его нашли вместе детективом на берегу одного из портов, то почему же его оставили в живых? Полицейские ещё могли бы попытаться остановить народ, если бы ситуация была на его стороне. Но и стражи порядка вынесли бы вердикт: смертная казнь. Не публичная, вовсе нет, отменили же, но достаточно, чтобы потом его отрубленную голову показали всему честному народу.       Эшафот редко использовался для вынесения смертной казни. Но... для такого как он исключение. Он хрипло засмеялся, представив свою окровавленную голову, валяющуюся на дне корзины. Тот, кто убивал плохих аристократов, сам умер как аристократ в ходе революции. Голова начала раскалываться от мыслей. Акты самобичевания неизменно приводили в тупик кровожадностью к себе. Нет. Нужно успокоится и подумать чётче.       Разум расплывался на кусочки, и их так много. Не сосчитать. Попробуй собери.       Он собрал в лёгкие побольше кислорода, прогоняя заманчивые образы. Мозг медленно обрабатывал информацию, свалившуюся на него. Хорошо, допустим, он в больнице. Но в каком районе города? После падения с моста надо было ведь найти такую, чтобы пребывание не напоминало тюрьму. Он перевёл взгляд на руки, непривычно слабые и прозрачные. К ним не прицепили цепи, и сам он перевязан лишь бинтами, ничем более. Какая же это больница? Ничего не приходило на ум, ибо помещение отличалось от тех, что видел за всю свою жизнь. Мелочами, в основном. Не похоже на больницу для бедняков, но для среднего класса слишком хорошо обставлено. Но не слишком богато. Странная больница.       Мужчина попытался подняться, но тихо охнул от боли в спине. Прострелила знатно. Хорошо, он понял: подниматься таким способом нельзя.       Он перекатился на живот и ползком начал слезать с кровати, тоже насквозь пропахшей порошком и мылом. Падение никак не причинило вреда спине, по крайней мере она не сломана надвое, чего не скажешь о перевязанной части лица, которая полыхала. Уильям непонятливо покачал головой. В его сне океан проник внутрь него и пронзил глазницу, да так, что кровоточила вовсю. Но это должно было остаться сном. Или же воспалённый холодом разум интерпретировал ранение по-своему. Он медитативно выдохнул сквозь стиснутые зубы. Хорошо, теперь нужно встать.       Ноги дрожали как у сопливого мальчика, которого выбросили в речку. Руки, на которые он попытался опереться, соскользнули с края кровати. Он с грохотом упал на пол. Уильям замер словно шкодливый котёнок, разбивший вазу. Врачи не услышали шум, а если и так, решили, что это дверь на улицу грохнула. Ему бы сейчас не хотелось встречать людей в таком неловком положении. Как бы он не старался, он не мог выпрямить ноги настолько, чтобы они потом не сгибались спичками. А исследовать это место стоило. Через несколько минут раздумий, которые не привели к ответу, он решил хотя бы снять повязку. Слои бинтов оказались горячими на ощупь и немного даже мокрыми.       Он действовал осторожно, пытаясь не открыть вновь какую-либо рану. Повязка натирала кожу вокруг глаза, от неё чесалось. Взгляд уткнулся в бинты, лежащие на кровати подобно змеям. Он их снял, правда, но почему же глаз словно вырвали? Или же?.. Он судорожно дотронулся до нывшего изнутри глаза, ощущая, какими бороздами проходит шрам на коже. Вот оно что. Разъяснение оказалось проще простого. Всего-то этот глаз потерял зрение. Мужчина не знал, как на это реагировать.       С одной стороны, он заслужил наполовину потерять зрение, но, с другой стороны... ему было страшно за Шерлока. Если деревяшка проткнула такую мелочь, то что же с тем, кто принял весь удар стихии на себя?       «Надо хотя бы узнать!»       Мысль эта наполнила его беспокойством, да таким, что он встал криво на ноги и попытался побежать... хоть куда-то, но на помощь Спасителю. Да только ноги снова переломились и он грохнулся лицом на пол. Звук этот получился гораздо громче, чем он бы этого хотел. В сторону выхода из комнаты послышались чьи-то суетливые шаги. Румянец пятнами покрыл бледную кожу. Падать больно, но оказываться в таком положении ещё хуже. Над ним послышался понимающее оханье. Шорох длинного платья вызвал в нём глупый смешок. Запах лекарств сменился чем-то более мягким, похожим на домашнее печенье и молоко. Стало немного уютно. После чего его ловко подняли и посадили на кровать не по-женски крепкие руки старушки.       Морщины, что бороздили лицо старушки, делали её лицо похожим на лик солнца. Подслеповатые голубые глаза удивительно мягко смотрели на него, словно зная его. Отчего-то он даже вспомнил маму, что хоть и носила гордо прозвище мадам Роза из-за алых волос, но славилась добротой.       Но глупые люди также называли Ведьмой.       «Как невовремя...»       Слезы закапали, робко, из-за чего он не сразу понял, почему у него лицо мокрое и такое горячее. Он не любил плакать. Но слезы всё текли, их и не сдерживала никакая плотина из долга и чести. Усталость, называемая банальностью, накрыла его с головой. Вслед за ней пришла теплота, исходящая извне. Сердобольная старушка крепко обнимала его, немного покачав на руках, словно ребёнка. Хотя кем он сейчас являлся, если не глупым, бесполезным, слабым ребёнком?       В иное время он бы постыдился. Но он устал. — Не стесняйся, слезы — это избавление от горя. Я вот тоже плачу и как молодая сразу.       Уильям сиплым от слез голосом прошептал: — Душно мне...       Старушка, несмотря на частичную слепоту, отличалась очень чутким слухом. Она подумала немного, после чего решила, что открытое окно после месяцев комы вряд-ли его насытит. Врач новенький всегда говорит, что пациентов нельзя водить на крышу для реабилитации после комы, на что она всегда в шутку замахивалась полотенцем. Уж у неё опыта больше, чем в нём доброты. Она ловко для своего возраста поставила его на ноги, укоризненно покачав головой. Ноги не держат, а бежать хотел. Бедолага. После чего она бережно обняла его за плечо и осторожно повела из комнаты. — Сейчас, мальчик мой. На крыше много воздуха, ты уж там отдохнешь. А потом я уж тебя откормлю, будь здоров.       ...Шерлок пришёл ближе к полудню. Он не издал ни звука, только уселся рядышком на скамейку и чему-то улыбнулся. Детектив счастлив, ведь тот, ради кого он отказался от почестей Героя, выбрал всё же жизнь. И Уильям понял это почти сразу же. В желудке образовался комок, горячий-горячий. Желание найти его сменилась смущением. Возможно, не то чувство, что он должен был ощущать при виде него, но оно независимо от него сидело в нём.       Он не осмеливался взглянуть смело в его глаза и сказать несколько слов. От волнения он начал покусывать губы. Глаза вновь защипало. Слезы вот сейчас тоже были бы некстати. Хотя он даже не понимал, почему хочет плакать, если, черт возьми, жив.       Эмоциональный барометр дал в нём сбой. Детектив слегка прокашлялся, как бы раздумывая над фразой, и с теплотой сказал, не думая, как это выглядит: — Спасибо... Лиам.       Благодарить кого-то, за кем ты бросался с моста — это в духе детектива. Стоило бы дать и свой ответ. Он устало вздохнул. Вид отсюда прекрасен. Но это чужой город. Совершенно другая страна. Только смутно, но он понимал, что вся его семья и товарищи остались по ту сторону океана. Они думают, что он мёртв, покоится на дне. Возможно, так было бы лучше. Не хватало сил на самобичевания. Он сжался в комок, обдуваемый прохладным ветерком. Ветер сегодня тихий. Благодарность за спасение не равно решению проблемы. Простыми словами нельзя исправить ошибки. Хотя бы то, что Герой помог Злодею. — Это я должен благодарить тебя. Я... понимаю, что смерть не равно искуплению. Но я не знаю, что делать с этой жизнью.       Он замолчал. Говорить трудно. Голос хриплый, не такой твёрдый, с надломленной серединкой. Это не были красивые слова дабы произвести впечатление загнанного ворона. Он и вправду не понимал, что делать с этим подарком, что не заслуживал. Уильям непроизвольно обхватил руками плечи. В этой коже, прозрачной, бледной, нет ничего здорового. Он слаб. Не только в ногах. И как искупить грехи, если даже ноги подводят? Какая удивительная насмешка. По коже табуном пробегали мурашки. Холодновато. Но душно, так давит что-то на грудь. Он продолжил. — Моя жизнь — чистый лист. Возможно, я снова говорю эгоистично, ведь я никогда не думал о себе после окончания пьесы.       Эгоистично желать лучшего и видеть, как изменилась жизнь друга. Эгоистично улыбаться старушке, которая считает его добрым мальчиком. Эгоистично бояться и дрожать от частичной слепоты.       Оказывается, он был таким большим эгоистом, когда взял на себя грехи товарищей и сказал им идти в свободное будущее одним. Потому что жизнь отдавала запахом крови и криками. И быть Дьяволом не так плохо, когда всю жизнь кто-то да говорил: «Зачем ты родился?» Он не герой. Наверное, когда только начинал путь, он был достоин Райского сада. Но потом приходило осознание, что он сам родился с гнилью. Пьеса, написанная злодеем, априори несчастливая. Вот только...       Герой тоже эгоист. Трудно теперь сказать, кто тут кого стоит. — Но с тобой я могу сказать, что ты принёс в мою жизнь краски. Слишком яркие... слишком для такого... как я...       Слезы потекли по его щекам, раздирая в клочья его устои сильного холодного демона. Он сказал слишком много. В горле болело, сильно, от слез и горьких лекарств. Добрая старушка с милой улыбкой заставила выпить микстуру со вкусом уксуса. Шерлок добро улыбнулся ему, ничуть не смеясь над его эмоциональной нестабильностью. Наоборот, детектив поднялся с скамейки и сладко потянулся, по-кошачьи. Небо сегодня яркое и безбрежно чистое. Впервые Уильям видел небо, похожее на его мечту о новом мире. Ярко. Аж глаз болел. Друг словно фотографировал небо, раздвинув пальцы в манер чистого холста.       Он понял суть.       Принятие другой вопрос. — Знаешь, Лиам, чистый лист тоже неплох. Ты ведь можешь нарисовать всё, что душе угодно. И после тех страданий картина точно получится прекрасной.       Он присел перед ним на колени, всё ещё мягко улыбаясь. Пустые глаза просили кисточки: их хотелось раскрасить в невообразимо живые алые цвета. Эти глаза напоминали теперь не только пожар, но и розы, засохшие и требующие тщательного ухода. Уильям широко раскрыл глаза от удивления, всё ещё дрожа, мокрый от слез и пота, бросавшего в жар. — Я не могу сказать, что всё будет легко. Но я буду с тобой на этом пути. В жизни есть что-то ещё кроме написанной пьесы о Герое и Демоне. И ты тоже Герой, да-да.       С детективом... нет, не просто с детективом, каких сотни на этом свете, а с другом чего только не узнаешь. Он светло улыбнулся в ответ, зная, что снова лжёт. Маленькая ложь во благо. — Я... тебе верю.       «Правда».       Маленькая, ничего не стоящая, ни улыбок, ни волнений, ложь.       Слезы доконали бедолагу настолько, что он уткнулся лицом в рубашку детектива, попутно извиняясь. Шерлок только хлопал осторожно по спине, показывая, что он рядом. Рыданья становились всё тише и тише, пока совсем не смолкли. Детектив, как бы не хотел, не смог сдержать тихого смеха. Бедолага аж задремал, настолько перенапрягся эмоционально. Но, по словам врачей, у него со здоровьем всё приходит в норму. Поэтому стоило подождать ещё немного. Он нежно поднял его на руки, мысленно отметив, что спящий Лиам само совершенство.       Ангелок с растрепавшимися волосами и с выражением лица немного недовольным, но милым. Странного рода порыв побудил его поцеловать «ангелочка-демоненка» в лоб, на что тот сквозь сон улыбнулся. Само совершенство.