Аконитовое зелье

      Нил вошёл в Большой Зал и вдоль стены пробрался к столу преподавателей.       Он шёл со всем безразличием человека, видевшего одну и ту же ежегодную церемонию шесть раз подряд; преподавателя, с точностью до секунды знающего время, которое можно посвятить прокрастинации перед проверкой домашних работ; траволога, посвящающего большую часть своих дней земле и хнычущим, цепким, кусючим растениям.       А также анонимного владельца аптеки одного лекарства.       Нил почти с любовью вспоминал Риту Скитер — за одну цитату, что смешила его до слёз:       — Что тут поделать? Из любви рождаются слишком причудливые и хрупкие вещи. Их может понять только тот, кто любит сам.       Так Альбус Дамблдор прокомментировал ситуацию. Хорошо, что он сказал это, говоря с колдомедиком — по крайней мере его бред было кому успокоить. На его странное поведение касательно Аконитового зелья, однако, никаким лекарствам повлиять не удалось.       Про Аконитовое зелье постепенно забыли все, кроме оборотней. Зарплата хогвартского профессора развязала Нилу руки, а руки Дамблдора завязали министерству глаза. Шесть лет — долгий срок, и очень многое можно забыть, даже расхаживая и работая в до боли знакомых коридорах.       Забывать безопасно, но не всегда возможно.       Тетрадь с эскизами лежала в нижней тумбочке его письменного стола, вместе с некрологом Камиллы де Блан. Нил редко пользовался свободным временем, чтобы рисовать, но никогда не забывал лиц.       Глубокая впадина переносицы. Неуловимый изгиб носа: заметный, но который нельзя слишком выделять на рисунках, иначе изменится вся линия профиля. Нил в замешательстве поправил очки.       Тонкая линия на кончике носа, которую нельзя назвать ни вздёрнутой, ни загнутой. Ровный склон лба. Низкая линия бровей, усталая, угрюмая линия век…       Глаза — Нил видел их цвет издалека, память заполняла то, что не могло найти зрение, он воссоздавал эти глаза тысячи раз — серые, как расцелованный дождём гранит.       Нил забыл идти, забыл дышать, врезавшись взглядом в новое лицо за преподавательским столом. Большой зал раскачивался. Словно издалека он слышал голос Дамблдора:       — …поприветствовать нового преподавателя Защиты от Тёмных Искусств — Дилана Вермиллиона.       Дилан коротко, напряжённо кивнул под взмывшими в зале детскими хлопками.       Двадцать очков факультету, который будет аплодировать громче всех…       Нёбо? Язык? Смешно. Крючок даже не в горле — старческие пальцы заботливо просунули его в самый желудок.       Дамблдора можно было избегать взглядом — что Нил и делал эти шесть лет, дожидаясь, пока его дёрнут за ниточки. Нил делал это сейчас, пробираясь к своему месту.       Окклюменция или наблюдательность? Впервые за долгие годы Нил вспомнил лорда Прюэтта.       От обиды зачесались кулаки — лжец, чёртов лжец. Сдержанный добряк? Сердце-крепость? Он всего лишь предельно очевидный, предсказуемый и помешанный трус.       Пытаясь не быть трусом хоть секунду, Нил наконец-то позволил своему взгляду остановиться на Дилане Вермиллионе.       От этого в его груди проснулось странное чувство — сравнимое с облегчением скомканного листа бумаги, который наконец-то разгладили. Что-то умиротворённое, возвышеннее постоянного напряжения и недовольства.       Нилу вспомнился один из его пациентов. Он мерял ему давление, когда в кабинет вошла его жена — и на глазах Нила его давление снизилось.       Логан прислал ему коллекционное издание «Записок гоблина-человеколюба» на прошлое Рождество. Нил был уверен, что его зрачки сейчас расширились. Люди неспособны прятаться, особенно несчастные люди.       Нил обожал физиологические проявления любви: расширенные зрачки, ускоренный пульс, виляющие хвосты у собак, взрывы радости на отсканированных мозгах, растения, меняющие цвет от прикосновения существа, которого считают важным для их выживания, пчёлы, стремящиеся к человеку, который когда-то налил им на лавку воды. Такое было не подделать и не опровергнуть — лучшее лекарство для людей, привыкших себя ненавидеть.       Нил отвёл взгляд от Дилана — под звёздным потолком Большого Зала он слышал вопли Кричалок, и, забывая все свои многочисленные, твёрдые знания физиологии, боялся, что эти воспоминания услышит Дилан.       Влюблённость — это вторжение. Нил вспомнил письма от Джеймса Хьюгли, которые он сжигал, Кричалки, которые научился гасить при помощи едкого сока тентакулы. Худшее из вторжений. Рука, которая в напористом порыве к близости лезет под слои одежды, чтобы потом удивиться, обнаружив неправильную плоть.       Оборотни чутки, проницательны, и он не заставит Дилана дёргаться, завидев чужие расширенные зрачки.       Ещё только один взгляд, на пальцы. Кутикулы Дилана были по-прежнему ободраны и раздражены. Потерев собственные пальцы в попытке снять фантомную боль, Нил отвернулся.