Аконитовое зелье

      Переписка заняла два дня.       Уважаемый профессор Дамблдор,       Старый ученик просит вас о срочной встрече, связанной с правами угнетаемых людей. Вас ведь они беспокоят, верно?       Вы ведь зачем-то рекомендовали меня в Училище Колдомедицины Ноттингема?       Нил Блейк       Уважаемый Нил,       Я помню, как рекомендовал вас. Более того, не для каждого ученика мне приходилось накладывать заклинание «Конфундус» на спальни мальчиков. Буду рад видеть вас в моём кабинете в любое удобное вам время. В Хогвартсе осенние каникулы: я не занят.       Если будет удобно, прихватите в Хогсмиде сливочного пива.       Альбус Дамблдор, а также его многочисленные имена и титулы       «Если будет удобно» Нил воспринял как «обязательно».       Он мелькнул в Португалии, трансфигурировал золотые слитки в галлеоны и остановился в хогсмидской гостинице. Оттуда он вёл переписку с Дамблдором — и нечто, напоминающее переписку, с Джеймсом Хьюгли. Он прислал ему лаконичное:       Ты подашь на меня заявление аврорам?       И получил в ответ красную, как след от пощёчины, Кричалку. Нил разорвал конверт сразу же.       — Очень смешно! Как будто в этом есть смысл — как будто дементорам будет что из тебя сосать! И какого чёрта меня удивляет то, что ты способен наслать на кого-то Непростительное заклятие?! Я читал, что для этого нужно действительно желать кому-то боли, по-садистски — надеюсь, ты там кончишь от удовольствия, потому что ты не представляешь, что ты со мной делаешь! И всё из-за этого проклятого, косогубого, этой тв…       Ярость, одичавшая ярость полоснула грудь Нила, выбила дыхание, взорвала глаза. Он опомнился, только когда стену номера разнесло его непроизвольной Бомбардой. Один из обломков придавил и потушил Кричалку, другой влетел Нилу в лоб. Благодаря кровавой шишке Нил смог притвориться жертвой несчастного случая и стать героем, когда при помощи Репаро помог домовым эльфам чинить стену.       На пути к добыче сливочного пива Нил осматривал Хогсмид — будто шёл по кладбищу.       Каждый дом был могилой. Каждая витрина напоминала о том, чего он не мог. Не мог в детстве — но может ли сейчас? Сейчас ни сахарные перья, ни окрыляющее мороженое не были нужны.       И особенно не были нужны шоколадные лягушки. Выходя из «Трёх метел», покачивая бутылку в руке, Нил поёжился — как ужасно, должно быть, чувствовать в горле биение чего-то живого. Хотеть покой, который принесёт поедание — но мириться с тем, что покупаешь его чужой жизнью.       Он задержался, упав взглядом на маленький лоскуток земли. Земля не меняется. Годы беспощадны. Даже самые значимые, залитые кровью сугробы тают и пропадают… Боль Дилана Вермиллиона, которого здесь когда-то избили, отзывалась в его собственном теле странным эхом — фантомной, холодной болью, чаще всего в коленах, запястьях и пояснице.       Нил добирался к круглым башням Хогвартса пешком, избегая людей.       Помнить опасно.       Вот здесь, на этом склоне, на изгибе дороги, идущей по его верхушке — здесь закончились одни из его первых выходных в Хогсмиде. Он шёл в паре со слизеринкой. Кажется, её фамилия была Крейн.       Про выдумки жестоких детей так странно рассказывать. Так нелепо. Вот идёт толстый, низкорослый мальчик, держа за руку девочку, которая на полголовы выше него. Девочка болтает с кем-то впереди.       Как от этого произошёл скачок до вывода, что толстый мальчик — не мальчик, а мяч? Как вместо привычного молчания Нил услышал весёлое «катись», не успел уклониться от толчка и покатился: вниз по склону, по камням, быстрее и быстрее?       Всё, о чём он думал в тот момент, в тысячи других — не плакать. Сжать зубы, зажать тело, напрячься, потерпеть.       Его не напугать, его не обидеть. Он будет носить клички с тем же безразличием, с которым носит свою потёртую одежду и своё женское, неисправленное тело.       На четвёртом курсе профессор Трелони нашла его лежащим на земле и ахнула:       — Вы в порядке? Вы кто? С Пуффендуя?       От заклинания вся его голова раздулась до размеров валуна и намертво придавила к полу. Не стоило вспоминать об этом подавленном, вязком, беспомощном ужасе перед собственным телом — разве что чтобы придумать остроумную шутку. Нил тогда заставил губы шевелиться:       — По мне видно, что я в порядке?       Остроумную шутку. Всегда.       Он был скучнейшим, самым стойким и беспристрастным из жертв. Он был камнем перед беспокойным взглядом Камиллы де Блан, вёл себя с ней по-деловому, пряча восторг от её похвал. Она называла его единственным старостой, который всё приносил вовремя. Такие слова от преподавателя были сравнимы разве что с коронацией. Втайне он поражался тому, что Дилан бегает к ней — одновременно смело и до боли застенчиво.       Дилан был совсем другим ребёнком — он не мог безропотно умирать по команде. Он хотел жить. Хорошо, что хоть один преподаватель был на его стороне…       Нил подошёл к Хогвартсу так близко, что увидел башню совятника. Не выдержав, он рассмеялся, указывая невидимому собеседнику пальцем:       — Вот она, спонсор моих суицидальных мыслей! Все шутят про то, что нужно сбрасываться с Астрономической башни, а я диссидент, я…       «Если дерево падает в пустом лесу, был ли звук?»       В совятнике Нил научился создавать Кричалки.       Для этого нужно прокричать каждое слово — вылить в пергамент весь свой гнев. Ради каждой Кричалки Нил выворачивал себя наизнанку — чтобы приказывать отцу убирать, заботиться о квартире, работать. Если после этого был урок не с Слизерином, Нил прогуливал — просто чтобы полтора часа смотреть в пустоту и ни о чём не думать.       Какую желчь нужно изрыгать, чтобы обрушивать Кричалки на ребёнка, ещё и прилюдно, Нил боялся представить. Заботливая бабушка…       Двор Хогвартса вспорол нарыв в груди Нила.       Двор? Какой к чёрту двор — это было поле битвы и стратегий. Не привлекать внимание, голову вниз. Спрятаться за дерево — нет, за другое дерево, это уже запомнили, уже проверяют первым делом…       — Простите… Добрый день. Вы не Нил Блейк?       Нил глухо вскрикнул, отшатываясь.       — Мерлинова борода, простите! Я опозн… Так нет же, мистер Блейк, это вы!       Нил проморгался, поправляя очки.       Профессор Стебль так постарела. Неужели правда прошло уже семь лет? В её волосах уже совсем не было каштанового оттенка. Улыбка была такой же, только более обрамлённая лучами морщин.       Как странно — можно чувствовать к людям что-то неясное и тёплое, даже не видя их годами. Нил неловко кивнул, выдавливая:       — Здравствуйте…       — Как у вас дела? Семь лет, как вы выпустились. Не писали ни разу, — улыбка профессора смягчала упрёк в шутку.       — Вы ещё скажите, что я очень вырос.       — А кстати, нет! Маленький по-прежнему.       — Ой, в сумку меня посадите?       — А и посажу! Вы в Ноттингеме уже доучились, да?       — Ага. Курсовую с отличием написал.       — Ну и как живёте?       — Ну, знаете… Потихоньку. Взрослая, печальная жизнь. Я к Дамблдору вообще иду. А вы-то как?       — О… А я от Дамблдора.       Улыбка профессора Стебль стала печальной — и только сейчас Нил заметил в её руках увесистый саквояж.       — Ой. Это… Это такой тонкий намёк, что вы уволились? Простите. Простите, учтивость заржавела.       — Да какой тут тонкий намёк. Не стесняйтесь. Помните, как я всегда говорила? Не стесняйтесь, когда вы правы!       — А чего вы так, если позволите спросить?       Профессор отвернулась. Ненадолго и горько растянула губы в усмешке, помолчала.       — Ученица потеряла руку на моём уроке. Профессор Дамблдор говорит, что я не виновата… Преподаватели Хогвартса никогда ни в чём не виноваты. Значит, не буду преподавателем, — профессор браво взмахнула кулаком, — буду просто виноватой.       Нил растерянно смотрел на неё. Он не мог вспомнить ни одного урока, на котором профессор Стебль не была бы сварливой, подвижной, улыбчивой…       — Не смейтесь над этим, если не хотите, — выпалил он, — смеяться больнее, чем плакать. Я… Я уверен, что вы сделали всё, что могли.       Стебль опешила и открыла было рот, но Нил извинился и сбежал — быстрее, чем бегал от однокурсников.       Коридоры Хогвартса душили. Слыша детские голоса, в особенности — смех, Нил постоянно вздрагивал. Стены и углы манили его — единственное убежище. Зажаться так, чтобы никто не подошёл; главное, чтобы не сдёрнули опять штаны: все чуть не поняли, что он такое…       Передвигающиеся лестницы. Нил всем телом прижимался к поручням, и, стоило ступеням остановиться, мчался на твёрдую землю. Будь он выше в детстве, здесь бы он и погиб — хватило бы один раз переклониться. Очередной толчок — и всё…       Наконец — раскрытые крылья горгульи, закрывающие кабинет Дамблдора. Загнутый клюв статуи был поднят в умиротворённом безразличии.       — Профессор, — позвал Нил, — это Нил Блейк пришёл.       — Нил! Входите.       Горгулья сдвинулась с места.       Вместо профессора Нил встретился глазами с фениксом. Под немигающим птичьим взглядом он замешкался, споткнулся на пороге.       — Нил, — тепло улыбнулся Дамблдор, не вставая из-за письменного стола, — добрый день. Рад вас видеть.       За семь лет Альбус Дамблдор почти не изменился — его седина осталась ровной и белоснежной, взгляд не стал по-старчески потерянным.       Ему было около ста лет, вспомнил Нил — и поёжился. Он с трудом представлял себе, как живут, думают и дышат даже люди, которым всего лишь тридцать. Тридцать — за это время можно отслужить три тюремных срока за убийство. Жить сто лет, сто тюремных сроков… Нил бы умолял о пощаде.       — Я…       — Прошу, садитесь.       От взмаха палочки напротив стола материализовалось кресло.       Опускаясь в него, Нил думал обо всём сразу. В голову приходили неуместные шутки о том, что теперь на него смотрит очкастый, медицинский взгляд; ещё более неуместное сравнение между этим креслом и тем, как Прюэтт поднёс ему чашку с кофе.       — Вы попросили моей помощи.       — Готов хоть умолять, профессор.       — Не стоит. Полагаю, дело в оборотнях?       Всё тело Нила напряглось.       — Возможно.       — Что-то угрожает Дилану Вермиллиону?       Нил отпрянул от директорского стола, наталкиваясь на кресло. Свет упал на лицо Дамблдора — залил и обезличил стёклышки очков. Птичий взгляд, хищный взгляд — по взгляду волка всегда видно, чего он хочет, а тут… Прижимая руку ко лбу, Нил сипло выдавил:       — Окклюменция? С порога? Да, да. Узнаю мой славный Хогвартс, мой волшебный дом. Что же вы все так вцепились в одно и то же? Почему не в другие части моего недобитого детства?       — Нил, прошу вас, сядьте. Я не использовал на вас окклюменцию.       — Тогда как узнали?       — Зачем окклюменция там, где есть наблюдательность? — худые ладони Дамблдора сомкнулись. — Или вы считаете, что ваши фальшивые разрешения на посещение Хогсмида были настолько безупречны? Впрочем, учитывая, что вам было тринадцать лет, вы справились превосходно. Пожалуй, присуждаю запоздалые тридцать очков Пуффендую.       — И вы… Вы просто позволили мне дурачить преподавателей?       — Это никому не вредило…       Нил дёрнулся, вспоминая окровавленное — опять опять опять — лицо Дилана.       — …и, к тому же, вы совершенно зря сейчас боитесь. Стоит стыдиться вражды или ненависти, но никогда не стоит стыдиться любви.       — Вы это себе говорите, когда вспоминаете член Геллерта Гриндевальда у себя в глотке?       Дамблдор моргнул, но ответил весёлым, ровным тоном:       — Я не осознавал, Нил, что у нас словесная дуэль.       — Это скорее словесное мерянье фаллосами, профессор.       — Я не заинтересован в том, чтобы чем-либо с вами меряться.       — Вы лезете мне в душу — почему мне не лезть в вашу? — Нил хотел обратить свои слова клыками. Вгрызться.       — Вы за что-то судите меня.       — Считаю вас предателем.       — Любопытно.       — Нет, не предателем стороны так называемого добра. Если верить бульварным биографиям — но вы публичное лицо, я могу думать о вас как угодно, — вы оба дали клятву не идти против друг друга в бой. И именно вы её нарушили.       — Не у всех была привилегия в юном возрасте понять, что на свете важнее всего, Нил.       — Если вы собирались нарушить эту клятву, зачем было её давать?       — И как бы вы поступили на моём месте?       — Как? — Нил оскалился улыбкой. — Самому интересно. Припёрся тут к вам, чтобы перевернуться пузом вверх, преследуя… Тоже своего рода общее благо, не думаете, профессор? Нет, ладно, соглашусь, личное благо. Как бы я поступил на вашем месте? Переоделся бы в чёрную мантию — чёрную с буквой «о», — и горланил бы в абсолютной солидарности.       — Вряд ли в этом отношении мы поймём друг друга, Нил. Как по-вашему, вы уже достаточно защитились от мнимой угрозы моих слов?       Под взглядом Дамблдора — абсолютно спокойным, самую малость лукавым, — Нил снова сел. Его гнев поник.       — Спасибо, — буркнул он по инерции, не понимая, за что благодарит, — я могу уже просить?       — Я вас слушаю.       — Я всё уже продумал, — Нил остановился взглядом на странном предмете на столе директора, похожий на песочные часы, окружённые кольцом. — Вы же знаете, что произошло?       — Полагаю, что-то связанное с Аконитовым зельем.       — Опять ваша прекрасная наблюдательность. Вы следили конкретно за мной? Я чем-то отличился, кроме подросткового жульничанья?       — Мне просто было любопытно, как юному Джеймсу Хьюгли удалось изобрести лекарство. Профессор Снейп нелестно о нём отзывался.       Они усмехнулись. Обоим не удалось найти применения другим выражениям лица.       — Тогда не буду прятаться. Я хочу, чтобы у «Мерк» забрали мой рецепт. Просто забрали и всё. Пусть не достаётся никому. И я прошу вас, как человека влиятельнее и богаче меня, этому поспособствовать.       — А оборотни, которым оно может понадобиться? Не для выгоды или тщеславия?       — Дам объявление во все газеты. Средство, способное облегчить ликантропию, по такому-то адресу, абсолютно бесплатно.       — Будет очевидно, кто создал такое объявление. Рецепт будут пытаться выведать. Вы же заинтересовали Министерство, Нил.       — Вы же Верховный Колдун Визенгамота, Альбус, — передразнил Нил, — Даже если не захотите помогать…       Взгляд Нила оледенел, верхняя губа дёрнулась вверх.       — Пусть. Пусть выведывают. Поблюют фонтаном, повосстанавливают влажность во рту… Сотни человек прошли через мой кабинет и срывали глотки, грызли себя в полнолуние, чтобы это зелье было таким, какое оно сейчас. Пусть выведывают, сколько им угодно.       — Что я могу просить у вас взамен?       — Профессор, профессор. Вы будто не знаете — что угодно.       — Хогвартсу бы сейчас очень пригодился профессор Травологии.       Нил замер. Прямоугольные, строгие стёкла напротив улыбчивых стёкол-полумесяцев.       — Я верю, что вы будете хорошим преподавателем. Вы ведь были лаборантом профессора Стебль.       — Конечно… Конечно, — Нил тускло усмехнулся, — быстро вы, профессор, прытко… Ну что, рот открыт. Настежь. Вставляйте крючок.       — Вам угодно это так представлять?       — Ничего мне не угодно. Давайте убедимся, что мы друг друга поняли. Я — ваш преподаватель, ваш верный пёс, и Аконитовое зелье исчезает из чьих-либо рук?       — Да.       У Нила была простая подпись: окружённая скромным завитком буква «Б».       Идя прочь из Хогвартса по тропинке, ведущей к Хогсмиду, Нил краем глаза увидел высокую фигуру. Он даже не подумал оглянуться на неё — очертания ему ничего не сказали, но его окликнули.       — Нил!       Отчаянно окликнули и налетели объятием.       Логан обнимал его от всего сердца, приподняв над землёй, а Нил выпучил глаза, устремляясь взглядом поверх его плеча. Всё его тело сжалось, протестуя. Логан понял это быстро — и тотчас, бережно опустил его наземь.       — Извините, д… Доктор. Как… Как вы? Я… Со мной говорил представитель «Мерка», они правда намерены воссоздавать всё…       — Логан, нет, — Нил отступил от него, вдыхая сквозь дискомфорт и собирая мысли, — нет, никто ничего не будет воссоздавать. Профессор Дамблдор мне помог. Зелье не будут производить, значит, не будет закона.       — Вы просили у… У профессора Дамблдора?..       Нил беспомощно развёл руками:       — Почему ты на меня так смотришь, как будто я творю чудеса, Логан? Я просто человек, причём очень тупой.       Логан приоткрыл рот, чтобы спорить. От его взгляда, налитого каким-то чувством, Нил невольно отступил, а его собственные глаза испуганно распахнулись. Если бы ещё кто-то признался ему в любви сегодня, он бы побежал к совятнику — и вниз. Чужая влюблённость была сильной, настырной, пугающей рукой, лезущей в пах.       То ли он ошибся, то ли Логан понял его — но Логан только печально улыбнулся:       — Нет, Нил, я не считаю вас чудотворцем. Я просто тоже шёл к Дамблдору. Удивился, что так совпало.       — Боже, а ты зачем?       — Хочу всё-таки поступить в Хогвартс. Не на полный курс, конечно, на заочное обучение. Мне разрешили, дали справку, что я свободен от симптомов. Я не буду жить в замке, я останусь с матерью, просто буду трансгрессировать, но… Я просто… Я… — Логан дрожаще вздохнул и отвёл глаза, — Я не хотел, чтобы ваши… Ваши усилия, чтобы то, что вы сделали для меня, п-прошло зря… — он улыбнулся, прикрываясь. — Всегда было интересно, куда Шляпа отправила бы меня.       — Надеюсь, на Слизерин, — выпалил Нил. — на Слизерине я видел больше всего хороших людей.       Он тут же захотел содрать с себя кожу от стыда, вспоминая обнажающие слова Хьюгли — это же было днями ранее, почему такое чувство, что годами — но если Логан что-то вспомнил или понял, он не подал виду. Нил сбил неловкость, сунув руки в карманы:       — А я в Хогвартсе буду преподавать.       Логан просиял:       — Так вы будете моим учителем… А какой предмет?       — Травология.       — Я буду прилежным учеником, профессор.       Логан поклонился с шуточной галантностью, и Нил всё-таки едва заметно улыбнулся.