При свече

— Выключи свет — шепнул он поймав её за руку, которая поползла с талии ниже, во время поцелуя. — Но тогда я ведь не увижу тебя. — вздохнула она вставая с дивана и направляясь к выключателю. Он залюбовался как её длинные волосы струятся по спине, а в следующее мгновение свет померк. Он угрюмо подумал что вообще-то в этом и смысл — не видеть того что предстоит. — У меня есть идея… — сказала ему она, и он казалось увидел хитрую улыбку на её губах — можно я возьму кое-что из серванта? — Да конечно… На ощупь, слегка побрякивая хрусталем, она нашла что искала. Чиркнула спичка, и он увидел как в её руках расцвел огненный цветок. Она положила свечу в чашку, оставив её на столе и приблизилась чтобы поцеловать его в губы. Её образ плыл в неверных тенях и отсветах, искажаясь и чаруя. Она легла рядом, целуя его, обнимая… Он догадывался, чего она хочет и это пугало до чёртиков, но в то же время он знал, что в этот раз наверное не откажет ей. Не зря ведь он позволил ей остаться у себя дома глубоко заполночь, он знал, что она верно это истолкует и вновь захочет отдаться ему. А он… Его кололо, выкручивало от стыда, этого мучительного позорного чувства заставляющего все в душе ходить ходуном, и замыкаться в себе. Проще было отречься от этих чувств, всех разом, чем пытаться не растеряться, не утонуть в этом море порочных страстей. От её рук его жгло будто током, и они не оставляли его ни на миг… Хотелось вырваться, уйти, выгнать её, зеленоглазую похотливую ведьму — но это всё зашло слишком далеко… И в конце концов — нельзя ведь всю жизнь трусить, ведь он даже сам не знает почему так мучительно и жутко, и не по себе от прикосновений, вторгающихся в слишком личное, оберегаемое. Ведь привык, что нельзя давать себя трогать, что это несет лишь боль… Но вопреки прошлому, руки её были нежны, ласковы, как её шепот о любви, о том, как она дорожит им… Не так как с другими. Его уши щекотал её сладкий голос, её признания. Так страшно было довериться её прикосновениям, её осторожным пальцам расстегивающим на нем сперва кофту, затем рубашку, затем коснувшихся пряжки ремня. Он сжал руки на её запястьях, перехватив их, остановив, когда те уже почти расстегнули пряжку. — Погоди… Подожди немного — с мольбой он поднял на неё взгляд, наконец открыв глаза. Он уже готов был забыть о мужской гордости, только бы она помедлила хоть секунду… Он увидел её глаза, большие, слегка потерянные, яркие, зеленые. Пламя свечи плясало отражаясь в них. Она тоже едва дышала, её пухлые губы были приоткрыты. Он вспомнил что это и с ней впервые, хотя об этом было легко забыть, видя её непреклонную жажду наконец познать друг друга. — Почему? — шепнула она. Её пальчик нежно погладил его руку, и от этой ласки, его пробрало мурашками. Почему? Да потому что он сгорит, обратится в пепел если позволит ей видеть такое. Если станет как все эти, которые изменяют женам, спят со всеми без разбору как животные… Да они тысячу раз говорили об этом, но что значит разум, когда горит свеча, когда она уже верхом на тебе, и её руки крепко обхватили ремень. — Я… Зря я согласился. Прости… Мне не стоило… Я с самого начала ведь тебе сказал. Её губы дрогнули. Руки разжались, скользнули вперёд, по ткани рубашки. С тяжелым вздохом она склонилась ему на грудь, уткнувшись лбом в плечо. Он задышал спокойней. Посягательства откладывались. Господи какой позор это всё. Он мучительно жалел о своей слабости, о том, что позволил этой ведьме оказаться тут, позволил ей любить себя, позволил собственному сердцу дрогнуть перед её улыбкой, и теперь был загнан в угол. Как между сцилой и харибдой — между тем, что выбрал для себя и тем, как живут и что делают люди в отношениях. Он бы скорее умер, чем признал даже в мыслях, что он её вожделеет — но вынужден был признать, что она дорога и близка ему, и наверное даже любима… Во всяком случае, она прочно заняла место в его сердце, окопалась как партизан и заняла оборону супротив всех попыток её оттуда выдворить. Вот и сейчас она накрыла его собой, обнимая, кутая в свою нежность как в пуховую оренбургскую шаль. Слегка осмелев он погладил её осторожно по спине, надеясь что это не повлечет с её стороны новую порцию гнусных поползновений. — Почему ты не хочешь? Он не знал что ответить ей. — Я тебе не нравлюсь? Он готов был взвыть — ведь тысячу раз ей говорено, «ты прекрасна, спору нет», но это был её вывод из всех таких ситуаций, от которого она чахла и плакала по ночам — что будто бы она не красива, не желанна, не хороша, будто ею брезгуют… Ну как ей обьяснить — что не ею лично, а просто нет в нем решимости заняться любовью, что для него это… — Нет, ты очень привлекательная. — с трудом подбирая слова сказал он. — Тогда почему? — шепнула она ему в шею, прижимаясь губами. Он не смог ответить, продложая обнимать, гладя её маленькую ладошку. Почему-то просто обнимая её, ему было хорошо, чудесно, он не чувствовал себя униженным, уязвленным. Он чувствовал себя любимым и любящим, это ли не счастье? С ней рядом было хорошо и спокойно, и насколько было бы проще, если бы только она могла забыть про плотскую близость, так же как он, старательно игнорируя сладострастное томление, грязное и постыдное, но не искорененное дочиста. Именно это томление не давало сейчас опасть эрекции, мучительно твердой, упирающейся в округлость её живота. Он клял себя за эту мерзость, за эту похоть… Они целовались, и сердце вновь начинало колотиться быстрее. Она осторожно терлась об его причиное место сквозь штаны и платье, и ему было слишком стыдно, слишком хорошо, насколько, что он готов был стонать… Как же некрасиво, гадко, то чем они занимаются. Её пальцы предприняли вторую попытку, обхватыаая сквозь штаны член и придатки и тут он уже не мог противится и просто прикрыл глаза оказываясь в её власти. Сладостно и приятно её руки скользили по жаждущей прикосновения коже. Совсем не так как… Тут он вдруг вспомнил себя восьмилетнего, и пару дворовых «хулиганок», девочек на год старше, решивших спустить с него штаны и «подержаться за бубенцы», их осатанелое хихиканье, борьбу с вездесущими потными ладошками, наворачивающиеся слезы обиды и бессилия, позорный проигрыш, чужую руку в трусах, царапину от кольца с винни-пухом… Все те разы когда он уже был старше, и его без спросу грубо хватали или пытались удержать, коснуться, возбудить, и то как он выдирался из цепких пальцев… Её прикосновения одновременно напоминали о унижении, но и были совершенно другими. Он сдерживался, стараясь выровнять дыхание и успокоится, доверится ей. Его пробрало дрожью от щекотки, когда её руки вновь коснулись туго затянутого пояса. Он вздрогнул когда расстегнулась пряжка, и плотнее зажмурился, уже не противясь когда штаны поползли вниз. Слабая дрожь пробирала все тело, чувства были обострены как при опасности, когда он ощутил легкое касание к постыдно торчащему, вызывающе вздыбленному члену. Он ощущал как её ладошки обхватили его. «как сомкнувшийся капкан» — промелькнуло в мыслях. Она выпрямилась верхом на его бедрах. Её рука скользила по всей длинне от головки к основанию и он вновь зажмурился, чтобы не видеть своего падения. Это не было неприятно, но чувства были настолько сильные и яркие, что он не мог даже понять хорошо ли ему, нравится ли… Всё его существо силилось свыкнуться с мыслью — его ласкает женщина. Он поглядел на неё. Глаза опущены, она как будто слегка испугана… Но в то же время продолжает его наглаживать. Её руки такие неумелые, и он не знает как сказать ей, что можно сделать, чтобы стало приятно… Но она продолжает. Иногда они встречаются взглядами, иногда она спрашивает «тебе нравится?» и он может лишь шепнуть «да». Её взгляд такой стыдливый, и такой влюбленный… Он терялся перед ним, за что и как она продолжает его так сильно любить, когда он перед ней, такой мерзкий, в таком непозволительном виде… Ему всё сложнее сдерживать себя, все труднее не отдаваться охватываюшему тело огню. Этот жар тянет, рождая нехорошее, но такое сладостное напряжение ниже живота, которое наконец заставляет его вздрогнуть, пронизывая все тело наслаждением, убивая стыдом. Было так стыдно и так сладко, и он умирал от объемлющего все существо, заставляющего обмирать восторга. Сперма капля за каплей брызжет стекая по её рукам, он видит это глядя сквозь ресницы. Его член обмяк в её залитых семенем пальцах. Дышать было тяжело. Он не знал куда деваться, хотелось умереть или провалиться сквозь землю. — Прости… — с трудом выдавил он — За что?.. — шепчет она от удивления приоткрыв мягкие розовые губки — За это… — кривится он от стыда — Ты меня не заставлял, тебе не за что извиняться. — тихо отозвалась она приподняв брови. Он опустил взгляд. Она шепнула — Ты такой красивый… Мне так понравилось… — Что? — Делать тебе приятно… Он ничего не ответил. Ему не было приятно. Или было? Казалось, что он совершил что-то неправильное, чудовищное, постыдное, совершил грех… Но вместе с тем — ничего не изменилось. Хотелось язвительно вопросить её «ну, чай теперь твоя душенька довольна? Добилась чего хотела? И как он, вкус разочарования? А я же говорил — не надо!» Она робко улыбнулась ему, и задула свечу. Вытерла руки салфеткой, судя по звуку, и легла рядом. Он ничего не говорил. Она неловко повозившись шепнула тихо ему в плечо. — Прости если я что то не так сделала. Он не ответил. — То есть, я правда старалась, я думала, что тебе хорошо… — Все нормально ты мне ничем не навредила. — заставил он себя произнести. Почему, ну почему она сразу обвиняет себя при малейшем подозрении, что что-то не так? Какая же она всё-таки непонятная женщина. — Тогда… Ты наверное хочешь в душ… Или просто ляжем спать? — неуверенно спросила она. — Ты наверное тоже захочешь вымыться. — заметил он вставая. Было не по себе. Будто все одновременно изменилось и в то же время осталось по прежнему. Он подтянул ремень, слегка передергиваясь и морщась от липкого ощущения на коже. Она обхватила его руками за талию, когда он уже готов был уйти и шепнула уткнувшись лбом в живот: — Я люблю тебя, правда. Он нежно погладил её мягкие длинные волосы на макушке, пропуская их сквозь пальцы. — Я тоже люблю тебя, моя хорошая… Прежде чем он ушел кожу на его руке обжег ещё один лёгкий поцелуй.