Юные дарования

Струйки воды тонкими дорожками стекали по светлым прядям, падая на голую спину и скатываясь ниже. Кавеху потребовалось больше усилий и гораздо больше глины с маслами, чтобы промыть голову от застрявшего в ней песка. Большая часть воды, которую он принес в тазу в укромный уголок купальни, уже была израсходована, поэтому он снова обмотал бедра маленьким полотенцем и сходил к общему крану. Быстро ополоснуться не выходило: он то и дело застывал в одной позе и мыслями возвращался в библиотеку, вспоминая слова ассистента своего даршана. Выбегая из главного зала, Кавех наткнулся на него у главного входа. Тот все также по-дурацки носил форменный берет набок и постоянно улыбался, а когда цапнул Кавеха за рукав, то и вовсе светился от удовольствия. — Кавех! Пока обсуждали твой отчет, вспомнил, что тебя искал ассистент Хараватата. Неразговорчивый такой, — на миг его лицо приобрело задумчивое выражение, — он два раза заходил и спрашивал, когда ты вернешься. А ты откуда его знаешь? Бросив в ответ, что они с этим неразговорчивым студентом просто друзья, Кавех в еще большем смятении убежал из библиотеки. Теперь брошенная аль-Хайтаму на прощание фраза про друзей звучала совсем как пустая отговорка, которую он сам себе придумал. Кавех слегка тряхнул головой и прошелся смоченной тряпкой по предплечью. От регулярного таскания тяжестей в Пустыне его руки заметно окрепли, хотя прошла всего то неделя. Как бы его тело изменилось, если бы он занимался физическим трудом больше? В воспоминаниях всплыло крепкое на ощупь тело аль-Хайтама, на котором он лежал в тот самый вечер в его комнате. Щеки обдало жаром. Аль-Хайтам точно по ночам подрабатывает на причале. Иного быть не могло. Внутри нарастала тревога. Он так быстро согласился на приглашение прийти, хотя Кавех, которого он знал, мог выдумать на ходу любую причину, чтобы выкрутится из неудобной ситуации. Но этот Кавех снова оказался в плену магнетизма спокойного, но вызывающего такие бурные эмоции ассистента Хараватата. Ему точно требовался план, чтобы все прошло успешно. Для начала он скажет аль-Хайтаму, что принял решение ограничить все их общение только дружбой. Больше никаких экспериментов и никаких неправильных касаний. Эту черту они не должны переходить. Может быть им просто стоит начать совместный исследовательский проект и поддерживать рабочие отношения? *** — Та-да! — Кавех смешно выпрыгнул из-за двери, имитируя танцевальный выпад, который он запомнил из последнего похода в театр. Он был во всеоружии: свежей блузе, цветастом платке на бедрах и пах новыми маслами с сумерской розой, купленными в Караван-рибате по дороге из Пустыни. Аль-Хайтам сонно оглядел его с ног до головы. На улице уже темнело. — Ты очень поздно, — заметил он. — Зато я принес вино, — Кавех лукаво улыбнулся и похлопал по низу своей сумки, в том месте, где расположилась стеклянная бутылка. — Не думаю, что с таким набором мы сможем оставаться друзьями, — аль-Хайтам закрыл дверь за гостем и прошел вглубь комнаты к зеленому диванчику. Кавех оторопел и раскрыл рот, затем захлопнул его назад. — А, ахах, — сымитировал смешок он, — ты познал новую грань человеческого общения — юмор. Поздравляю! Аль-Хайтам между тем уселся на диван вместе с ногами и оперся спиной на небольшой подлокотник предварительно подсунув себе мягкую подушку. — Юмор является признаком интеллекта, — парировал он, раскинув ноги. Кавех быстро подхватил настрой, не оставшись в долгу: — А еще такое проявление юмора как комедия является жанром искусства, — он тоже прошел к дивану и уселся с другой стороны, откинув одну руку на спинку, — знаешь, что юмор также служит эстетическим идеалам? Аль-Хайтам уставился прямо на него, едва заметно вскинув бровь. — Юмор высмеивает человеческие пороки, показывая, каким идеалам люди действительно должны следовать, — Кавех принялся в ответ сверлить взглядом своего собеседника. Идея сразу ухватиться за тему, в которой он силен, казалась ему перспективной. Оставалось взять верх в словесной поединке, а затем высказать свое решение про дружбу. Аль-Хайтам несколько секунд помолчал, словно обрабатывая полученную информацию. Иногда Кавеха даже поражало то, как отчетливо был заметен этот мыслительный процесс перед тем, как аль-Хайтам что-то скажет. — Что ж, тогда мой юмор высмеял твое притворство. Должно быть, я ценю правду, — аль-Хайтам едва заметно пожал плечами, однако взгляд его глаз оставался очень внимательным. Кавех во второй раз оторопел, но проигрывать в этой словесной дуэли он не собирался. Внутри все распалялось. — Как человек, который ценит правду, ты оставляешь слишком много простора для недопониманий. Удобно ценить правду, скрывая свои намерения, — выдал он с довольным видом, однако замечая, как его собственный голос становится раздраженным. — Видимо, у людей искусства слишком богатое воображение, раз они предпочитают фантазировать вместо того, чтобы задавать вопросы, — произнес аль-Хайтам с легкостью. Кавех подскочил с дивана, сжимая кулаки и попутно оглядывая пол под ногами. Немного постояв так, он понял, что выглядит очень глупо, вскочив посреди разговора, поэтому сел назад, выпрямив спину и сложив руки на коленях. — Ты сказал, что для тебя все было экспериментом, а теперь упрекаешь меня в том, что я назвал нас друзьями, — выпалил он. Аль-Хайтам собрал ноги вместе и теперь тоже сел ровно, прислонившись спиной к спинке дивана, скрестив руки на груди. Прежний дуэльный тон сошел на нет, оставив место для смятения и неловкости. — Тогда тем более мы не можем зваться друзьями. Только если твои стандарты дружбы не так низки, — хмуро продолжил он. Кавех был готов задохнуться от возмущения. Лучше от диалога не становилось. Становилось хуже, и по плану явно не шло. — Ты просто невыносимый, — он повернулся к аль-Хайтаму и уставился на его профиль и длинные темные ресницы. Говорить подобное кому-то в лицо было непривычно. Да и признаться, даже самому мерзкому человеку сказать такое было чем-то очень грубым для Кавеха. И несмотря на то, что аль-Хайтам производил впечатление человека, которому глубоко плевать, что о нем думают люди, Кавех все равно ощутил укол совести. Особенно сейчас, глядя на длинные ресницы и светлую кожу, которая напоминала, что парень перед ним еще совсем юн. Впрочем, как и сам Кавех. — Если я невыносимый, то ты человек, который не умеет слушать и думать, — ответил аль-Хайтам, продолжая сосредоточенно смотреть вниз на свои колени. Кавех готов был набросится с кулаками, но он продолжил сверлить лицо напротив. Это он не умеет думать и слушать? И что же такого важного он упустил? «Видимо, у людей искусства слишком богатое воображение, раз они предпочитают фантазировать вместо того, чтобы задавать вопросы» — отрапортовал голос внутри. Задавать вопросы? Кавех перевел взгляд на кровать и вспомнил, как пришел сюда впервые. Как сидел на краю этой самой кровати, закинув ногу на ногу, наивно спрашивая аль-Хайтама, нравится ли он ему. И хоть вопросы эти были больше для того, чтобы скрыть волнение, в ответ ему тогда ничего не прозвучало. Злость снова вспыхнула в груди и требовала восстановить справедливость. — Ах ты гад! — Кавех схватил зеленую подушку перед собой и вместе с ней прыгнул на аль-Хайтама, толкая в грудь. Тот от неожиданности повалился на спину и недоуменно уставился перед собой. Серые пряди волос растрепались, открывая светлый лоб. Кавех на секунду загляделся на распахнутые зеленые глаза, а затем сильнее надавил подушкой на чужую грудь. — Я спрашивал тебя! Хочешь сказать, я не задавал тебе вопросов? — Почти закричал Кавех. Аль-Хайтам нахмурился. — Я спросил, нравлюсь ли я тебе! Ты ничего не ответил, — Кавех ослабил давление на подушку, — Ты сказал мне, что для тебя это был эксперимент. Я… я дорисовал картину. Но это твоя вина! Аль-Хайтам нахмурился еще сильнее. — Кавех, убери подушку, — раздраженно попросил он. — Хорошо, я уберу ее, но тогда мои руки окажутся на твоей шее, — Кавех сощурил глаза, — а знаешь ли, я неплохо так подкачал их, таская ящики в Пустыне, — теперь он почти угрожал. Аль-Хайтам устало выдохнул, продолжая смотреть в нависающего над ним Кавеха. На лице его снова считывалось выражение, с которым он когда принимал важные для себя решения. Немного помолчав, он вскинул руку и обхватил ею локоть Кавеха. Затем провел ладонью выше по предплечью, надавливая большим пальцем на мышцу руки сквозь тонкую ткань рубашки. Эта рука служила для Кавеха единственной опорой: второй он уже совсем легко прижимал подушку к груди аль-Хайтама. От быстрого, но волнительного прикосновения, его опора готова была подкосится, а он сам — рухнуть на тело снизу. — Вроде такие же как раньше, — резюмировал аль-Хайтам. Кавех громко цокнул языком. Чего еще стоило ожидать. — Ты красивый когда злишься, — продолжил аль-Хайтам. Кавех удивленно вскинул брови и повторно цокнул: — Какой ужасный комплимент, — пробубнил он. — Почему? Я заметил, что лица людей часто становятся некрасивыми, когда они злятся, — голос аль-Хайтама стал тише и ниже, словно вынуждая наклоняться ближе, чтобы расслышать его. Кавех отбросил подушку назад и полностью уселся на чужие бедра, чувствуя, как прежний гнев сменяется волнением. — Честно говоря, — продолжил аль-Хайтам еще тише, — я много думал обо всем произошедшем. Расстояние между ними было слишком большим, чтобы невзначай упустить какое-нибудь важное слово. Поэтому Кавех, чуть смутившись, наклонился ближе. — Каждый раз, когда вспоминал тебя, мой член сразу становился очень твердым, — аль-Хайтам заговорил почти шепотом, вынуждая придвинуться еще ближе. Кавех замер и замешкался. А затем опустился и положил голову рядом с головой аль-Хайтама. От изгиба его шеи исходил едва заметный аромат, прислушавшись, Кавех понял, что это пахнет его собственным маслом с розой. Аль-Хайтам продолжил: — Последний раз я был таким возбужденным, когда мне было лет двенадцать, но я тогда ни о ком не думал. Это была просто реакция тела, — чужой голос раздавался прямо возле уха и окутывал сознание, отчего все тело Кавеха в ответ охватил жар. Он почти полулежал на аль-Хайтаме, но его не волновало, что он делает. — И когда я думал о тебе, ощущения становились ярче, — голос аль-Хайтама совсем опустился и вибрировал где-то в груди. Кавех мог слышать свой громкий пульс в ушах, щеки его горели, а член сдавливался узкими брюками. Ему хотелось потереться о чужое бедро. Но лучше сгореть от стыда заживо, чем сделать что-то подобное. Чужие руки тем временем легли ему на бедра, а затем проскользили дальше до ягодиц и сжали их. Кавех зажмурил глаза и уткнулся носом в шею аль-Хайтама. — Эта часть твоего тела явно получила больше физической нагрузки, — слегка хмыкнул аль-Хайтам. Судя по интонации, он улыбнулся. — Она всегда была такой, — быстро ответил Кавех, сильнее пряча лицо у чужой шеи. Ему хотелось скулить от накатившего возбуждения. Руки аль-Хайтам повторно погладили ягодицы и сжали их. Кавех шумно выдохнул. В ответ парень под ним замер, а затем резко приподнялся, заставив самого Кавеха сесть. Бедра аль-Хайтама оказались впритык к его собственным, и он ощутил чужой твердый член сквозь легкие домашние брюки. Кавеха охватило замешательство, и подняв глаза на аль-Хайтама, он заметил такое же легкое замешательство в лице напротив. Аль-Хайтам снова окинул взглядом всего Кавеха, задержавшись на бедрах, окутанных цветных платком, а затем довольно быстро принялся развязывать его ловкими движениями. Платок повис на спинке дивана. Дальше аль-Хайтам зацепил рубашку Кавеха и потянул ее наверх. Кавех послушно поднял руки. От внезапной наготы он чувствовал себя глупо, словно он та самая юная девица из инадзумских романов. Из-за прохладного ночного воздуха, проникающего в комнату сквозь открытое окно, кожа мгновенно покрылась мурашками. Аль-Хайтам осторожно положил руку на загорелую грудь Кавеха и слегка огладил ее пальцами, снова посмотрев Кавеху в глаза и изучая его реакцию. Сам аль-Хайтам выглядел спокойным, однако взгляд его уже становился расфокусированным, словно он тоже был охвачен жаром, исходящим от загорелого тела. Быстрым движением он стянул и свой верх. Кожа у аль-Хайтама была светлая, с небольшим количеством родинок. А мышцы груди и пресса заметно выделялись. Кавех смутился, вспомнив, как хвалился своими натренированными в Пустыне руками. Он был худее, и его пресс был заметен только когда он сильно напрягал живот. И хотя они оба были парнями, их нагота смутила его и вызвала новую волну возбуждения. Аль-Хайтам снова положил руку ему на грудь, а затем провел ее вниз к краю брюк. Ощутив новую волну стыда, Кавех как будто извинился: — Я не женщина. — Я тоже, — аль-Хайтам поднял на него глаза. Затем снова опустил их, бросая тени на щеки длинными ресницами, и потянул за края брюки Кавеха вместе с нижним бельем, спуская их ниже. Чтобы ему было проще стянуть их, Кавех поднял ноги. Скинув на пол брюки и усадив обратно себе на бедра Кавеха, аль-Хайтам посмотрел на его член и удивленно вскинул бровь. Кавех опомнился и быстро поторопился оправдаться: — Я убрал себе волосы пастой из сахара. Айши показала, как девушки это делают, — Кавех опустил глаза на свой голый пах. — Ты сказал мне, что мы друзья, — в голосе аль-Хайтама впервые за вечер прозвучало отчетливое недоумение. — Я сделал это еще до поездки в Пустыню! Сегодня просто немного убрал, — на самом деле Кавех врал. Он сделал это сегодня сидя в своей пустой комнате, потратив на это трудное и кропотливое занятие большую часть вечера. Аль-Хайтам поднял на него глаза и продолжил смотреть с непониманием. — Сбежал прошлый раз из комнаты, потому что тебе не хватало романтики и нужны были прогулки по заборам, потом уехал в Пустыню, а сам такими вещами занимаешься. Кавех не горел желанием объяснять причины своих противоречивых поступков. Аль-Хайтам, шумно выдохнув, наклонился к груди Кавеха и оставил на ней небольшой поцелуй. Вздрогнув тот откинул голову назад и прикрыл глаза. Поцелуи продолжились, а чужие ладони сжали его обнаженные ягодицы, отчего ощущения стали еще ярче. Кавех закусил губу. — Аль-Хайтам, — позвал он, — ты знаешь, что делать? — В теории — да.