EDO 2103: кайданкай

персонажи: Амакуса, Умэко, Сакура ► Умэко не встречает Аритомо и не покидает трущобы; после побега из корпорации на нее случайно натыкается Амакуса. Он видит ее случайно, в дешевом придорожном кафе где-то в районе Сэтагайи. Поначалу стопорится, мол, наваждение, но нет, когда вглядывается — точно, она самая. Инами Умэко, та женщина, которую Сидзуока выбирает для своего пиздец странного проекта. Тогда, в тот момент, когда она исчезает с радаров, Амакуса тоже злится: как можно упустить одну слабую женщину, когда вся корпорация следит за каждым ее шагом?! Это уже потом Хара, когда сама рассказывает про весь кошмар, через который проходит, признается: это она помогает девушке сбежать, потому что та очень сильно боится. Не сказать, что Амакуса в ту пору горд решением жены, но… Нет. Пожалуй, рад, что хотя бы ее корпорация не искажает, и она не встает в один уровень с, например, тем, кто отрекается от имени и принимает кличку «Каге». Сам Амакуса уже вот как пару месяцев в бегах. У него на руках малолетняя дочь, которую нужно кормить, плюс ко всему необходимо следить за собственным тылом и вечно искать подработки, чтобы хоть как-то выжить. Организм человека готов ко всякого рода лишениям, но в последнее время ему кажется: не вывозит. К счастью, в ту пору ему удается прибиться к маленькой коммуне в трущобах с дзехацу, среди которых есть пара женщин. Они не знают его, понятия не имеют о том, что он проходит; им нет нужды сдавать его корпе, потому что они такие же. Эти люди жалостливы достаточно, чтобы помочь присмотреть за ребенком, и напуганы его умениями в той самой мере, чтобы с Тамой ничего не случилось, пока его нет. Сюда, в это кафе, он приходит после мелкой работенки, просто разрядить нервы. Дешевый дерьмовый кофе уже не бодрит, сигареты не помогают расслабиться, но он все равно курит и пьет, надеясь, что сработает хотя бы как плацебо. И тогда видит ту женщину. Странное совпадение. Он даже не знает, порадоваться или нет. С одной стороны, ему плевать на нее — Инами Умэко сбегает, на этом их пути расходятся, все. Точка. Если только поприветствовать, мол, зацени, я теперь тоже черти где, странное совпадение, но они не то, что не друзья — до этого если и пересекаются, то максимум обмениваются лишь парой фраз. То, что Амакуса узнает ее — лишь следствие хорошей памяти, не каких-то ярких эмоций. Некоторое время он безразлично наблюдает за тем, как Инами разносит заказы… Она, конечно, выглядит не так хорошо, как когда ее выдергивают из домиков гейш для непритязательных; заметно, что тяготы жизни и лишения бьют по самому больному. Поразительно, что такая беспомощная девица вообще способна тут выжить, да еще и не одна… Не одна… Когда Амакуса вспоминает это, его словно бьет током. Ну конечно. Хара ведь поэтому позволяет ей сбежать: потому что девица тогда на сносях, но ее начинают пичкать всевозможными химикатами, чтобы создать в ее утробе миниатюрную версию того чудища, что сейчас сидит в кабинете из кожи в «Йошиваре». Она сбегает с ребенком… Наверное, даже рожает. И значит, выродок Сидзуоки где-то жив, тот, ради кого этот ублюдок пытался загубить Таму и убил Хару… Кулаки так сильно сжимаются, что костяшки начинают болеть. Где-то, впрочем, логически он понимает: бессмысленная злоба. Ребенок никогда в жизни Сидзуоки не видит, его в одиночку растит мать, в трущобах. В среде лишений и опасностей. Это уже не тот идеальный наследник, о котором грезит бывший коллега, совершенно другой, но… Он помнит пьяную болтовню, когда они, еще молодые и наивные, только начинают работать на Цутигумо, и когда Сидзуока пробалтывается, что отца у него не было, лишь мать. И ее убивают. Это одна из редких слабостей, которые тот позволяет перед подчиненными ему шиноби, но отчего-то это четко откладывается в памяти у Амакусы — эти слова. И ведь у этого маленького чудовища тоже только один человек заменяет всю семью, тоже… Схожие обстоятельства могут создать схожих людей. Второй Сидзуока будет лишним в Эдо. Жаль, думает он. Жаль, что Инами Умэко попадается ему на глаза. Она прожила бы намного дольше с ребенком, чем теперь; лишать мать чада — преступление, но выродок Сидзуоки не достоин жизни. Придется пойти на крайнюю меру, и если судьба подсовывает ему этот знак… Он сделает все возможное, чтобы исполнить собственную месть. Чтобы лишить Сидзуоку всего. Проследить за Инами Умэко — элементарная задача. Она не настолько беспечна, как может показаться, жизнь в трущобах дает определенные навыки в умении вовремя оборачиваться и идти крайне запутанными путями, но она — не ровня шиноби. Амакуса следует за ней по пятам, пока не выходит к мелкой старой данти в пять этажей, которой, кажется, будто уже давно за сотню лет; в таких районах, как окраины Сэтагайи, никому нет дела до старого ветхого жилья, которое держится на честном слове. Он мрачно оглядывает окружение, делая вид, что тормозит лишь чтобы закурить: Инами Умэко заходит в четвертый подъезд, свет спустя пять минут загорается на третьем этаже, квартира слева. Вечером во дворе не так оживленно: лишь парочка стариков играют в го, да какая-то бабка выглядывает с балкона и зорким орлиным взглядом высматривает окружение. Где-то играют дети, гоняя мяч, несколько мальчишек. Это обычный двор, ничего лишнего, но сегодня он станет могилой для одного ребенка. На секунду Амакуса стопорится, вспоминая крохотную Таму: она ведь тоже всего лишь жертва, и пусть Сидзуока пытается изменить ее, что приводит к гибели Хары, не Тама ее убивает. Ребенок Инами Умэко… Стоит ли его убивать? Сейчас ему около десяти лет. Вряд ли в нем сильно выражены все худшие черты Сидзуоки. Но стоит быть осторожным. Стоит… оценить все своим взглядом. Если что, он устранит ребенка быстро и безболезненно. Милостиво к такой твари, что рождается из крови Сидзуоки. Когда он делает шаг к подъезду, навстречу ему выходит та самая бабка, что ранее стоит на балконе; не молниеносно, конечно, спускается, пока он размышляет. Смотрит на него ну очень подозрительно, явно понимая, куда он направляется. Трясет сухим пальцем: — А ты кем будешь, а? Повадились! — Я бывший коллега женщины из… — безошибочно называет номер квартиры. — Хотел поговорить. — Коллега? — старуха все еще подозрительна. — Что-то я не припомню, чтобы она работала в таком месте, где сидят подобные тебе… Придирчиво тычет пальцем. Откуда ты знаешь, начинает злиться Амакуса, где она работала. Она все разбалтывает? Или эта типичная проницательность для стариков? Но он намеренно глушит в себе злость, глубоко вздыхает, следом за чем как можно более нейтральным — дружелюбие тут лишь раззадорит подозрительность — тоном роняет: — Вы можете сказать ей, что я муж женщины, которая помогает ей… перебраться сюда. Она поймет. — Муж, говоришь? Старуха изрядно подозрительна; уходит, явно решив доложить все. Странное проявление заботы о соседке, может, правда, она домоправительница, тогда становится ясно — проблемы на своей территории ей не нужны. Амакуса смиренно ждет внизу, чтобы не ворошить палкой осиное гнездо. Даже не улыбается, когда старуха спускается и смотрит на него еще пуще недовольно, но бормочет что-то, мол, только попробуй устроить тут проблемы. Он поднимается к нужной квартире. Звонит в дверь. Несколько секунд оттуда доносится возня, но когда дверь открывается, то видит Инами Умэко. Она, наверное, ждет кого-то похожего на Хару, или даже ее саму, может, старуха не слишком подробно объясняет, но ее лицо мгновенно искажается в гримасе ужаса, когда она видит перед собой Амакусу. Хочет закричать, но он одним движением затыкает ей рот ладонью и входит внутрь, раздраженно шипя: — Я здесь не по его приказу. Успокойся. — Но тогда зачем?! — истеричным шепотком кричит она, стоит отпустить руку. Отступает на шаг назад, смотря на него, как загнанная в угол кошка. — Ловко ты это придумал. Я и правда думала, что тут будет… — Я ее муж. Это не ложь. Во взгляде Инами Умэко явный скепсис. Она упрямо повторяет: — Тогда зачем? — Было интересно взглянуть, ради кого Хара рискнула жизнью, — обводит взглядом тесную комнатушку позади Умэко, но там пустота. Никого нет. Обстановка бедная, но уютная, но с его старой корпоративной квартирой не сравнить, будто кладовка. — Вижу, ты тут одна. — Уйди, пожалуйста. — Я не уйду. — Зачем. Ты. Тут. — Где его выродок? — Амакуса демонстративно обводит взглядом комнату, когда проходит вперед. Видит на низком столике какую-то тетрадку, скорее всего школьную, с кривенькой прописью, явно написанную детской рукой. — Он жив, верно? — Решил сдать его обратно? Притащить? — Умэко начинает злиться. — Я не дам тебе даже подойти к нему, и… — И что ты мне сделаешь? — насмешливо перебивает ее он. Наклоняется к ней, отчего та отшатывается назад. Улыбка сходит с его лица. — Ты мне не ровня. Но тебе повезло: я уже не работаю на этого ублюдка, поэтому не стану подносить ему после всего наследничка. Пусть страдает, пытаясь вывести второго такого. Она ведь действительно ничего не сможет ему сделать; просто слабая женщина, когда как его закаляют улицы. Но сейчас Умэко похожа на кошку-мать, доблестно защищающую своего котенка: вся ощерилась, вот-вот зашипит. Улицы меняют и ее тоже: из беззащитной глуповатой девушки лепят нечто новое. Он на всякий случай косится в сторону входной двери, надеясь, что их не подслушивают, после чего делает шаг назад. Умэко продолжает наблюдать за каждым его движением, словно волчица на охоте. — Не работаешь, говоришь? Тогда я тем более не понимаю, зачем ты тут. — Мне стало любопытно; я увидел тебя в городе. Вот и все. — Что с твоей женой? Наверное, она все же испытывает к Харе теплые чувства за помощь в побеге… — Мертва. Не на одной тебе решили опробовать химию во время беременности. Взгляд женщины темнеет. — И ее… — Нет. Ребенок родился. Она погибла, когда мы сбегали. Ее убил… ты помнишь его. Его тень. На секунду в комнате повисает тишина. Лишь шаг часов на стене разбавляет молчание. Потом Умэко чуть менее озлобленным голосом замечает: — Мне жаль. Но, надеюсь, ты не винишь моего сына в том, что случилось. Сын, значит? Сидзуока хотел себе мальчика. Иронично, что не получил ничего. Сдерживая кривую улыбку, Амакуса презрительно кривится: — Идиотизм. — Да, так и есть, — она не скрывая яда в голосе щурит глаза. — Прямо как вся «Йошивара» сейчас. Экий ты интересный человек. Пока с собственной женой не случилось ничего, слепо следовал за ним, а стоило произойти — так сразу проснулась совесть? Невероятно. — Закрой рот о моей жене! Как смеешь ты говорить что-либо о ней, когда она помогла тебе, рискуя своей жизнью?! Когда Умэко сбегает, Сидзуока в ярости: не в той, когда в бешенстве бросаешь все на пол, холодной, угрюмой. Опасно было лишь смотреть на него. Но она сделала это, рискнула! Проявила человечность, хотя та могла ее убить! И теперь эта женщина смела что-то говорить о Харе, когда сама же… Он резко хватает ее за запястье и дергает на себя. Умэко смотрит на него в полном ужасе, и когда он приближается, угрожающе скалясь, зрачки в ее глазах сужаются до состояния игольного ушка. До срыва остаются считанные секунды, и Амакуса уже готов высказать все, что только думает, но не успевает; отвлекается слишком сильно, непозволительно для человека в его положении беглеца, и слышит позади скрип. Они с Умэко резко разворачиваются, и в дверях квартиры он видит… Вспоминает, что замечает его ранее: это один из мальчишек, что гоняют мяч во дворе. Значит, это выродок Сидзуоки? Но в лице у него от отца ровным счетом ничего, разве что во взгляде проскальзывает нечто знакомое; угловатость лица, разрез глаз и форма губ — все достается от матери, словно дар свыше. Мальчишка смотрит на них двоих в замешательстве, после чего широко распахивает глаза… Он похож на маленького крысеныша: готовящегося атаковать, но совершенно безобидного в сущности. — Ты что делаешь?! Отойди от мамы! В руках у него палка, явно отодранная от какой-то дряни с мусорки, бросается вперед, как бравый самурай «Накатоми». Амакуса смотрит на него в шоке. Он ожидает, что увидит в ребенке Сидзуоки хотя бы немного от отца, но перед ним самый обычный сопляк, да еще и дурак. Умэко в ужасе на него смотрит и рявкает: — Сакура! Уходи! — Ты у меня сейчас получишь! Н-на! Палка небольно ударяет по бедру. Раз, два… Мальчишка колошматит от души, но Амакусе это — все равно что комариные укусы. «Сакура». Какое… дурацкое имя. Он резко разжимает руку Умэко; та мгновенно бросается к сыну и судорожно сжимает его в объятиях. Тот все еще опасливо смотрит на Амакусу с той легкой детской беспечностью, когда не способен оценить уровень опасности, потом меняется, стоит обратиться к матери. Цепляется за нее, и Амакуса едва сдерживает судорожную ухмылку. Ну какой это наследник Сидзуоки. Тот жаждет чудовище, равнодушное и расчетливое, а тут глупый ребенок, который хватается за мать при любой возможности. Из него не выйдет идеального наследника, из него не выйдет ничего. Смысла от смерти такого мальчишки не будет. Но Сидзуоке нельзя до него добраться, посещает быстрая мысль. Он вылепит и из этого бесполезного ребенка нечто опасное. Но убивать… Ему вспоминается Хара. Хара бы сказала, что ребенка трогать нельзя. Он — сын Умэко. Не Сидзуоки. Он тоже ни в чем не виноват. … нет. Не имеет смысла. Он краем обходит эту семейную идиллию, и Умэко следит за каждым его шагом с нескрываемой злостью. Мальчишка явно не слишком понимает, что происходит, но он тоже злится, потому что раздражена его мать, и это крайне глупо. И вот так, провожаемый их взглядами, Амакуса доходит до двери. Не отводит от них глаз. Его рука ложится на дверную ручку. — Я боялся, что увижу тут его копию, но увидел лишь сопляка, который цепляется за юбку матери, — монотонно проговаривает он, не сводя взгляда с мальчишки. — Будь осторожна, Инами. С ним всегда надо быть осторожным. — Прочь из моего дома, — тихо рычит она, продолжая прижимать сына к себе, Амакуса хмыкает. Затем, покидает этот жилой комплекс. Его недоброе предзнаменование сбывается. Проходит еще пару месяцев, он вновь по работе в Сэтагайе, и слышит слухи. «Йошивара» тут, понимает. Спустя десять лет они находят желанное. Нельзя дать Сидзуоке добраться до выродка. Когда он вмешивается туда… Он думает о том, как это глупо. У него есть дочь, которой нужен хотя бы один живой родитель. У нее должно было быть нормальное детство, а не выживание в трущобах. Инами Умэко делает ровно то же самое ради своего сына… Он не должен был вмешиваться. Не должен был — но влез, и сломал все планы. Это дело принципа. Не морали, но мести: он просто помешает Сидзуоке добраться до сына, исполнить его больную мечту. Так и делает, в общем-то, приходится постараться, но, в итоге, все получается… Цель исполнена, действительно, но одного Амакуса не делает. Не специально, так выходит. Он не успевает спасти женщину. Простая оплошность. Недосмотр. Это помогает ему сбежать, похитить ребенка прямо из-под носа у пришедших охотников, но не Инами Умэко. Когда ему приходится бросить ее там (хотя «бросить» — крайне громкое слово для побега с места от умирающей женщины, которая шипит ему сваливать), внутри что-то неприятно скребет и ноет: ведь точно так же он сбегает от Хары, точно так же оставляет ее на верную смерть. Так нельзя было поступать. Нужно было избрать другой путь. Но у Амакусы за плечами недели бессонных ночей, истощение как физическое, так и моральное. У него попросту не хватает сил сделать все, и потому он выбирает то единственное, что точно будет плевком в лицо Сидзуоке. То, чего наверняка желает и сама Инами Умэко. Мальчишка визжит, брыкается, но Амакуса удирает с места вместе с ним. Он возвращается обратно в укрытие, чтобы зализать раны; Тама крепко спит в кроватке, уже привыкшая к страшным шумам, и даже не обращает внимания на скулеж рядом, звук в этом месте совершенно незнакомый. Выковыривая осколок из плеча, Амакуса косится в сторону, туда, где у стенки, спрятав лицо в коленях, сидит сын Умэко. Как же его там… С таким дурацким девчачьим именем… Он уже устает хныкать во весь голос и просто немо плачет. Совершенно далек от идеала Сидзуоки: тот жаждет ледяного спокойствия и расчетливости, но этот ребенок — истеричный… ну, ребенок, верно. Самый обычный. Признаться, пристрелить его было бы проще: возиться с малявкой, от которого пользы в его деле — ноль… То еще удовольствие. Амакуса едва справляется с Тамой, которой нужно совсем немного; второй голодный рот будет только мешать. Секунду он держит взгляд на пистолете, лежащем на столе рядом, затем вновь косится на мальчишку. Всего один выстрел. Сейчас этот ребенок — проблема. У него не остается семьи, а Сидзуока может нахер сходить, ему сын не достанется. Некому его защищать. Это будет милосердно, быстро и безболезненно. Мир станет только лучше, если он уберет последнее, что остается у Сидзуоки от его золотой мечты об идеальном наследнике. Хара бы такое мышление не одобрила. Он кладет пинцет обратно на стол, кое-как заделывает рану заживляющим спреем. Некоторое время продолжает смотреть на мальчишку, все еще не в силах вспомнить его имя, и, наконец, окликает: — Подойти сюда. Обращаться тут больше не к кому, и потому сопляк знает, что речь о нем. Плечи у него мелко дергаются, но он уперто вжимает голову в плечи, пряча лицо. О, он зол. Он в таком бешенстве, насколько может быть мальчик лет десяти, у которого на глазах убивают мать. Он еще слишком юн для понимания, что виноваты совершенно другие люди, связывает приход Амакусы с бедствиями. Его крайне легко понять. Но возиться с истеричными детьми у него ни времени, ни сил нет. Он хмурится, и голосом на полтона ниже повторяет: — Подойди сюда. — Нет! — взвивается ребенок и поднимает на него покрасневшие от долгого плача глаза. — Отвали! Это из-за тебя все случилось! Это ты виноват! — Послушай… — Это ты убил маму! Это из-за тебя… Захлебывается в очередных слезах на последнем слове и начинает скулить громче; от криков просыпается Тама и начинает беспокойно плакать, но тихо. Она все так делает: спокойно, не как некоторые дети. Порой Амакуса страшится, что это все результат экспериментов Сидзуоки, что единственное, что остается от Хары, теперь навечно искажено. Мальчишка ревет в голос опять. Тама начинает ему вторить. Плачут все. Боже. Кошмар какой. — Закрой пасть! Когда Амакуса подлетает к мальчишке и встряхивает его за плечо, тот взвизгивает и смотрит на него взглядом маленького дикого волчонка; от этого он едва не отшатывается, потому что именно так смотрит на них всех Сидзуока в редкие дни своих… приступов. Даже маска Будды не всегда выдерживала, но то было очень давно, почти забыто… В руках у ребенка сверкает что-то острое; запоздало приходит понимание, что это гвоздь. Тут таких по округе куча валяется, даже гадать не надо, где взял. Крысеныш бросается вперед, ловко выворачиваясь из хватки, и метит прямо в рану на боку, перевязанную. Не будь Амакуса банально быстрее, то было бы крайне больно и неприятно: гвозди тут ржавые, заражение обеспечено. Он легко останавливает руку и забирает грозное оружие. В памяти вдруг щелкает — ну да, Сакура его зовут. Дурацкое имя. Сидзуоке бы понравилось, он такое дерьмо оценил бы — для человека, которому суждено было унаследовать «Йошивару», звучало… в тему. — Что ты делаешь? — обманчиво спокойным голосом спрашивает он. Сакура же щерится, волосы на затылке встают дыбом. Ну точно, крысеныш. — Я убью тебя! — За то, что я тебя спасаю? — Это ты их привел! Ты виноват! Ты бросил маму! — Твою маму было не спасти. — Врешь! — визжит мальчишка, и опять начинает хныкать. Тама это чувствует и вторит. Нахмурившись, Амакуса отбрасывает ржавый гвоздь в сторону, идет по направлению к кроватке. Из него никудышный отец, признаться, и успокаивать дочь у него выходит через раз. Женщины из поселения дзехацу справляются с этим намного лучше, но оставить там Таму нельзя. Да, есть совестливые, но жители трущоб родную мать за еду продадут, что уж говорить о совершенно чужом голодном рте. Поэтому Амакусе приходится научиться постигать самое сложное новое умение для шиноби: как быть хорошим родителем. Смотря на то, как он возится с Тамой, крысеныш замолкает. Хмуро смотрит исподлобья, потом тупит взгляд. Энергия кончается. Все. Не будет больше истерик. Некоторое время висит тишина, Тама кое-как успокаивается, но иногда продолжает всхлипывать… Позади доносится голос: — Чей это ребенок? — Это моя дочь, — сухо замечает он. — Дочь?.. А где ее мама? Их взгляды пересекаются. — Ее маму убили те же люди, что и твою. Некоторое время Сакура молчит, будто осознавая, потом опять начинает кукситься… Тама будто бы действительно это чувствует и тоже морщится, и, в очередной раз, они начинают синхронно плакать, только сопляк делает это беззвучно, а Тама — во весь голос. Вот же черт! Да уж, надо было проследить за тем, чтобы Инами Умэко выжила. Женской руки в этом доме явно не хватало. Особенно той, что умела обращаться с детьми… Да ради бога, хватит плакать! Амакуса с усилием сжимает зубы, стараясь не зарычать. — Ну все, хватит. И так обнылся весь. — Я не хочу в детдом! — воют рядом. — Там плохо! Я знаю! Я хочу к маме! Тама вторит этому голосу. Да. Детский дом был бы удобным предложением, но если Амакуса сплавит туда сопляка… Все, Сидзуока его точно отыщет. Это как пить дать, наверняка прочешет окрестности. Но куда девать мальчишку… С другой стороны, он достаточно смел, чтобы броситься на незнакомца с ржавым гвоздем. Плакса, конечно, но это еще можно понять… Значит, он не совсем рохля. Либо же сбывается самый большой страх Амакусы: и мальчишка просто повторяет судьбу Сидзуоки, теряя мать и окончательно преображаясь. Но сейчас он словно пластилин: меняй форму только так. — Детдом исключен, — задумчиво тянет Амакуса. Один плач затихает. Тама продолжает хныкать. — А куда? Хороший вопрос. Он критично осматривает мальчишку: тощий, но не недоедающий, как многие дети трущоб. Инами Умэко явно старается дать своему сыну все возможное при имеющихся ресурсах. Как уже выясняется, безрассудный. Глуповатый. Амакуса, помнится, вступает на путь шиноби намного позже, и все же преображается в профессионального наемника; если начать сейчас, то из сопляка может выйти что-то стоящее. Научи его держать оружие, драться, быстро соображать. Выскреби всю слабость. «Накатоми» проворачивают это с детьми-солдатами, секретом, невидимым, но о котором многие знают. Может, учитель из Амакусы хуже… Но можно попытаться. Щурит глаза. Мальчишка подходит к нему ближе и заглядывает; смотрит на Таму, продолжающую тихо хныкать. Потом бубнит: — Это младенчик? Вы его неправильно держите… Поэтому она и плачет. — «Неправильно»? Одну его руку чуть поднимают, еще какие-то телодвижения. Тама постепенно успокаивается, хотя и куксится. — Надо вот так. Ей неудобно… — А ты в этом разбираешься? Немного смущенно опускает голову, пряча глаза за неровной челкой. — У нас во дворе гуляли малыши. Кто постарше тот и следил. Все. Забейте на мысль о тренировке. Будет нянчить Таму. Идеально. … хорошо, это была приятная пауза на дурацкую шутку. Некоторое время Амакуса молчит, раздумывая. Стоящий рядом с ним ребенок опустошен — он теряет единственного дорогого человека, так, что в отчаянии пытается атаковать незнакомца ржавым гвоздем. Отчаяние — лучшая пища для мести, и если культивировать ее долгое время… Дети-солдаты «Накатоми» несчастны, но они не знают о своем горе. Легко вылепить из необработанного материала то, что нужно, ведь другого он знать и не будет. Блаженно незнание. Чтобы смерть Хары… была искуплена… Хара… Ей бы это точно не понравилось. — Хочешь? Отомстить? Глаза у мальчонки загораются нехорошим блеском. — За маму?.. — Да. За маму. — Да! — он сжимает кулаки. — Я хочу! Сделаю что угодно! — Тогда я могу сделать себя своим учеником, — и поясняет: — Люди, убившие твою маму, забрали жизнь моей любимой женщины. Ее матери, — он кивает на Таму. — Они очень нехорошие, и я планирую им отомстить. Мы можем помочь друг другу… Ну, «помощью» это трудно назвать, но главное, чтобы мальчишка понял. Он странно смотрит на Амакусу, почти напуган, но, но потом кивает, и все чаще и чаще, потому что теряет все: и сейчас обретает смысл дальнейшей жизни в мести. О, его легко понять. Наверное, в этом они по-глупому схожи. Только вот Амакуса знает, где провести черту, а этот… Впрочем, все это наживное. Он-то постарается. Сделает все возможное... Чтобы отомстить. Голос Хары словно шепчет: ты сломаешь этому ребенку будущее. Хотя… оно уже сломано. Хуже не сделаешь. Но Амакуса постарается, о да: он создаст идеальное оружие против Сидзуоки. Будет интересно взглянуть на то, как творца убьет же его собственный «шедевр»… Он кладет руку на голову ребенку, и тот морщится. Из него вышел плохой отец, отвратительный муж, и плохой товарищ — привел к власти того, кого не следовало. Но он все это исправит. Это потребует времени… Но он сделает все возможное. В конце концов, ничего больше и не остается. Но в голове опасливо проносится мысль: а вдруг Сидзуока предсказывает и это?