Disturbance & Fathercare

      Тим метким ударом ноги послал жестянку из-под Кока-Колы в полет по пустынной улице и тут же схватился за задницу и заскулил — тело пониже поясницы стянуло тупой болью от полновесной папиной «тридцатки». Он кинул злой и обиженный взгляд на светящееся окно гостиной, в которой папа с мамой наверняка обсуждали, как здорово и весело было пороть сына ремнем и, прихрамывая и потирая несчастный зад, поплелся по тротуару прочь.       Спелись! Очень хорошо — больше они его не увидят!       — Прощайте! — прошипел Тим родному дому, обернувшись, и тут же поежился — ночь обещала быть прохладной, а он убежал в одних пижамных штанах и футболке. Ну и пусть! Никогда он туда не вернется, и никогда из дома ничего не возьмет. Порваны узы! Сожжены мосты! Навсегда…       Лязганье пустой банки в тишине ночи раздавалось еще долго — она катилась под горку. Вороны, разбуженные шумом, недовольно заворчали в кронах платанов, где-то за поворотом на соседнюю улицу глухо залаяла собака, а из двора миссис Лебински с шипением и воем выбежала сперва серая кошка, а за ней молча прошмыгнул здоровенный черный котище.       Наконец, беспокойство, причиненное пустой жестянкой, затихло. Ночная улица дыхнула легким ветерком, покачала ветками деревьев и замерла. Фонари, развешенные на столбах, освещали путь одинокого мальчишки мимо спящих домов, припаркованных семейных универсалов, стриженых лужаек передних дворов и увитых гибискусом и плющом почтовых ящиков.       Шаг за шагом, подгоняемый обидой, Тим двигался вперед. Прочь из проклятого дома, прочь от жестоких родителей! Во тьму, в холод, в неизвестность! Что ждет несчастного паренька, избитого и униженного там, в темных да́лях злодейки-судьбы? Какие звери уже облизываются на него в мрачных закоулках? Какие адские твари провожают горящими глазами его тщедушное тельце? Всюду опасность. Всюду хищники! Впереди голод, холод и одиночество!       — Здравствуйте, миссис Доусон. — Буркнул Тимоти одной из адских тварей, алчущих в темноте.       — Тимми? Не слишком ли поздно ты гуляешь, зайка? — соседка вытащила из багажника своего минивэна объемистый пакет с логотипом супермаркета. — Да еще в таком виде?       — Я не гуляю… — проворчал Тим и, обхватив себя за плечи, ускорил шаг.       — А куда же ты тогда… Тим?       Но юный беглец уже скрылся за поворотом, и только кеды шлепали по влажному от росы асфальту.       Странное дело: хоть Тимоти и решил, что покинет отчий дом раз и навсегда, но почему-то двигался вокруг него кругами: теперь он, ругаясь на жестоких предков, шел по соседней улице, приближаясь к родным стенам с противоположной стороны. Вот уже мелькнула за деревьями знакомая крыша, и Тим остановился поглядеть, не будет ли видно в окне маму — может быть, она выглянет, в поисках сына? Может быть, не так уж она и рада теперь, что его наказали? А, может быть, не так уж рада и была?       К удивлению Тима свет горел во всех окнах без исключения, и в ярких квадратах то и дело появлялись быстрые тени. За шторы никто не заглядывал, но Тимоти и так понял, какая в доме суматоха. Что же… Пусть теперь побегают! Пусть поплачут! — со злорадством решил он.       Зад болел. Ночной холод лез под футболку. Спрятаться на ночлег было решительно некуда, и Тим подумал с тоской, что ночь будет тяжёлой, а ведь день так хорошо начинался…       Идея спустить колеса на тачке противного мистера Далласа, учителя географии, принадлежала, конечно, Тиму.       Хоть учительская парковка и простреливалась с трёх сторон камерами, но камеры-то, как и остальное оборудование, закупал школьный совет, а эти скряги, Тиму на радость и потеху, разумеется, купили самые дешевые! Китайское барахло с открытым айпи-адресом подключал учитель информатики — старенький мистер Догерти, который до сих пор верил, что ответы на запрос в Гугле на том конце линии пишут вручную.       Разумеется, у всех трёх камер оказались одинаковые пароли — восемь единиц подряд, прямо из коробки.       — Изи-пизи! — ухмыльнулся Тим, отключив их разом, и дал друзьям «зеленый свет».       Ничего плохого они делать и не собирались. Спустить колеса на тачке учителя, который возомнил себя пупом Земли, наставив всем двоек — вовсе не преступление. А дальше как-то само так вышло, что когда шины были сдуты, и древний «Тахо» грустно присел на все четыре колеса, этого показалось мало. Вспомнились старые обиды… Мэл достал откуда-то баллончик с краской. Сперва никто идею не поддержал, а потом Чакки решил, что он настрадался от старого пердуна за этот год достаточно и вывел на крыле розовой краской кривое и робкое слово «Prick».       Стоило появиться одной надписи, и каждый сразу захотел внести свою лепту. Баллончик теперь вырывали друг у друга из рук, обшарпанные бока Шевроле покрывались полосами, схематичными изображениями половых органов, нехитрыми карикатурами, проклятиями и оскорблениями. Почему все разом решили, что краска водой смывается? Загадка. Мэл такого не говорил.       Все увлеклись, как это часто бывает. Еще минуту назад вся компания «мстителей» синхронно озиралась по сторонам, бдила и была на чеку, но стоило начаться творчеству — и каждый думал, как ловчее вписать что-нибудь от себя на оставшемся пространстве кузова. Тут мистер Даллас всех и накрыл.       Потом уже, в кабинете директора, Тим искренне порадовался, что хотя бы стекла они не разбили. Так-то был только вандализм, а проникновение или, боже упаси — попытку угона им не вменяли. И на том спасибо.       Мистер Даллас выглядел не разъяренным, а скорее расстроенным — он, казалось, искренне не понимал, за что его машину разрисовали всякой гадостью, и от этого было особенно не по себе: выходило, что не такой уж он и злодей. Машину, конечно, пришлось отмыть — хорошо, хоть ацетоном краска растворилась. Колеса — накачать. А в качестве наказания директор хотел было всех троих отстранить на две недели от занятий, но Мэл с Чакки, два дурака, так обрадовались отстранению, что директор тут же передумал. Вместо этого он всем назначил дополнительные часы у мистера Далласа, видимо, чтобы они прониклись любовью и уважением к учителю и к самой географии.       На этом история и закончилась бы, но директор позвонил родителям. За Тимом приехал Смит и как-то очень близко к сердцу принял всю эту историю, да ещё и маме так всё преподнес, как будто Тим настоящий преступник и буквально балансирует над пропастью.       Вообще-то доля правды в папиных словах была — Тим и сам понял, что всё зашло слишком далеко. И строгое наказание в этот раз он заслужил — это было справедливо. В конце концов, они с папой как-нибудь договорились бы, и как-нибудь всё обошлось бы, но тут влезла мама. Она сказала, что Тим совсем отбился от рук, что она не узнает своего мальчика, что её мальчика подменили, и что если так будет продолжаться, её мальчик закончит в тюрьме, а она совсем не хочет носить ему передачи! И, раз уж требуются решительные меры, Тим будет лишён смартфона, компьютера, телевизора, прогулок и общения с друзьями, которые влияют на её сына пагубным образом. Тут уже Тим взбеленился.       Слово за слово, было сказано много лишнего. Мама сперва обиделась, а потом рассердилась и пообещала, что Тим больше никогда не выйдет из своей комнаты, если не научится себя вести, а когда угроза не подействовала, и Тим сказал, что он сам на кого хочешь повлияет пагубным образом, мама всплеснула руками и сказала Смиту:       — Ну, и разбирайся с ним сам, как считаешь нужным!       Почему-то именно это мамино решение ударило больнее всего. У Тима-то в запасе было ещё несколько колкостей, а разговор уже оказался закончен.       Папа скрутил его ухо и прямо в гостиной повалил на диван. Может быть, порка и была заслуженной, вот только у Тима все еще кипело в душе недовольство — ему бы выпустить пар, остыть, а уж потом поговорить с папой, — наверное, и тот сбавил бы обороты, но разговора не получилось, а уж когда ремень начал бить по заднице, и вовсе стало не до разговоров.       Сперва через штаны было не так уж больно. Зато потом, когда джинсы с трусами были спущены силком, стало не до шуток: Тим закусил рукав толстовки, чтобы не заскулить — очень не хотелось показать слабость, особенно перед мамой! Вот только хлопки ремня всё не прекращались, зад уже горел огнем, и руки так и тянулись прикрыть голое тело.       — Надеюсь, Тим, ты сам понимаешь за что и почему. — Сказал папа.       Ремень лупил и лупил. Терпеть уже было невыносимо. Тут и вырвались слова:       — Никакой ты мне не отец!       Порка прекратилась на миг. Ремень завис в воздухе — Тим едва успел перевести дух и утереть мокрые глаза рукавом — и тут же снова хлопнул по заднице. Звонко. Громко. Больно.       — Потом поговорим, Тимоти.       Только никаких разговоров потом не было — обиженный пацан свалил из своей спальни через окно и теперь, поеживаясь, бродил туда-сюда по улице, приглядываясь к кустам и мусорным бакам — спать пока не хотелось, но ночь долгая, прилечь захочется. Подходящее место никак не находилось — мерещились то тараканы у мусорных баков, то опоссумы в кустах. Если так пойдет, придется ночевать прямо на чьем-нибудь газоне…       — Тимоти! — раздался в темноте папин голос, и Тим рысью бросился прятаться за стволом каштана.       — Тим! Тимми! — папа взволнованно выкрикивал его имя, бегая где-то в начале улицы от дома к дому, подсвечивая тени фонариком.       — Тимми! Сынок!       Что-то в сердце у пацана дрогнуло: очень уж у Смита был обеспокоенный голос. Жалобный даже.       Так он всех перебудит! — подумал Тим.       Мысль сбежать из дома немедленно и навсегда и наказать родителей как можно больней уже не казалось такой привлекательной, как раньше. Ужасно хотелось спать этой ночью в свой постели, но обида и гордость не давали вернуться самому.       — Тим? Тимоти! — Папа пробежал по улице совсем рядом. Лицо у него было бледное, а взгляд тревожный.       Наверху, в кроне дерева, зашевелилось какое-то зверьё, Тим поднял голову посмотреть и тут же громко чихнул — ночная прохлада сделала свое дело. Теперь прятаться уже не было смысла.       Смит обернулся на шум, поймал в круг от фонарика обиженную мальчишечью мордаху и, прежде чем сын успел улизнуть, сцапал его за локоть.       — Сначала оденься! — он стянул с себя толстовку и заставил Тима ее надеть и, пока тот, недовольно сопя, возился с рукавами, надежно ухватил на капюшон. — Сбежать решил? Понимаю.       В кофте стало тепло. Папа держал крепко — не вырвешься.       — Обиделся? — спросил он. — Понимаю…       Смит положил Тиму на плечо вторую руку и медленно, дюйм за дюймом притягивал к себе.       — Я перестарался, да? — спросил он совсем тихо.       Тим всхлипнул и вдруг сам нырнул в папины объятья, ткнулся носом ему в грудь и сразу заскулил:       — Перестарался!       — Перегнул палку?       — Перегнул!       — Больно?       — Больно!       Тим сам удивился, как смешно звучали его ответы: и недовольно, и жалобно, пополам со слезами.       Папа обнимал его крепко, прижимал к себе и гладил по затылку:       — Я хочу, чтобы ты завязал с уголовщиной, сынок. Раз и навсегда. Это очень серьезно. Меня до чёртиков пугают твои выходки.       Тим дернулся было на слове «выходки», но Смит не пустил.       — И не сердись на меня, — прошептал он совсем на ухо, — но никуда я тебя не отпущу.       Разреветься вот так у папы на груди, особенно после того, как получил от него же по заднице, было немного стыдно, но у Тима прорвалось всё и сразу: обида за порку, стыд за свою глупость — и за то, что пошел у остальных на поводу, и за то, что спорил с мамой и нахамил ей, и за то, что папе сказал, что «никакой он ему…»       Смит не торопил. Прижимал к себе пацана, дал ему выплакаться, а когда всхлипы и нервные вздохи пошли на убыль похлопал по спине:       — Пойдем домой?       Мальчишка в ответ едва заметно помотал головой и только крепче прижался. Смит вздохнул:       — Пойдем, Тим. Поздно. Мама там с ума сходит. Примешь ванну, приложим к твоей заднице грелку со льдом.       Тим фыркнул. Выбрался из объятий. Поднял на Смита виноватый взгляд:       — Прости, что такое сказал… Что ты мне не отец. Прости, пап.       — Я и не думал сердиться. И ты меня прости, что погорячился. Надеюсь, такое больше никогда не повторится.       Тим ухмыльнулся и скривил хитрую рожицу:       — Надеюсь…