Джокер

Ким Намджун был президентом вот уже второй срок подряд. В свою первую пятилетку он создавал почву для расцвета своей страны — укреплял экономику, налаживал международные связи, создавал рабочие места. Всё выглядело очень даже хорошо, народ радовался таким изменениям и мудрому президенту. Но, когда Намджун второй раз победил в выборах, всё резко изменилось. Власть полностью сосредоточилась на военной сфере, и встал вопрос номер один — вернуть утраченные территории. Плевать, что их разделил сам народ, что люди из седьмого кратера ненавидели жителей первого, а во втором желали смерти четвёртому. Власть снова интересовали деньги, и повторялись ошибки прошлого. Миллиарды были потрачены на закупку оружия, производство собственного, обучение армии, набор новых солдат и распространение идеологии о едином народе. Первый и второй кратеры называли себя именем распавшейся страны и не употребляли слово «кратер», хотя народ этого не разделял. Ким Намджун готовился к этой роли с детства. Его отец был министром обороны. Человеком излишне строгим, жестоким, в какой-то мере безжалостным, тем, кто создавал армию заново, с самого нуля на новой территории. Единственного сына воспитывал, словно машину. В частной школе требовал идеальных оценок, в военной академии — лучших результатов. Намджун всегда должен был быть первым, лучшим, самым сильным, добиться всего и везде. Папа, к сожалению, имел похожие взгляды, работая у мужа личным секретарём, и был с сыном не менее строгим. В юношестве он часто не выдерживал такого напора. Часто спорил с отцом, несколько раз прогуливал занятия в академии, заявлял о нежелании работать в политике и быть до конца жизни подчинённым отца. Широкая ладонь отца, кожаный ремень и психологическое давление в конце концов сделали своё дело. Намджун стал тем, кем является сейчас. Его жизнь сложная, тяжёлая, весьма серая, с запахом крови и пороха. Лишь один человек сумел привнести в неё свет и счастье — Мин Югем. Тот, кто из железной машины пытался сделать человека. Они встретились, когда Намджуну было 30 и он зашёл в цветочный магазин купить букет роз — на похороны папы. За прилавком стоял Югем — самый светлый, улыбчивый и искренний омега в мире. В тот миг, когда Мин улыбнулся новому клиенту, сердце Намджуна сделало непозволительно долгую задержку между ударами. Именно в тот момент он понял, что даже в самый пасмурный день может светить солнце. Даже похороны самого близкого человека не помешали навсегда запомнить улыбку Югема. Намджун не умел красиво ухаживать, выбирать подарки с намёками и подобное. Пришёл через несколько дней и прямо заявил, что не может выкинуть омегу из головы, что хочет познакомиться и пригласить на свидание. Югем оказался не менее прямолинейным. Резко отказал настырному мужчине и продолжал выгонять его из цветочного магазина долгих полгода. Лишь через полгода Намджун узнал настоящую причину этого — трёхлетний малыш на руках омеги, что был его точной копией. Югем стыдился статуса родителя-одиночки. А Намджун продолжал попытки. Узнав адрес, присылал цветы, подарки, еду, звонил каждый день и писал десятки смс, пока наконец-то сердце упёртого омеги не растаяло и не подпустило немного ближе. История жизни Югема была не менее печальной. Сначала детский дом, издевательства, голод, попытка учиться в колледже и переезд из 4 кратера в первый. Затем рождение Юнги, которое стало первым счастливым воспоминаем в его жизни. Жизнь с Намджуном открыла перед Югемом новый мир. Больше не нужно было экономить на еде и лекарствах, он смог найти с его помощью лучшую работу, Юнги учился в отличной частной школе, и жизнь их была тихой и размеренной. Это было тем, что в сказках называют браком по любви. Но счастливый финал только в сказках и бывает. Югем умер от рака крови, едва сыну исполнилось десять, и маленький, до безумия одинокий Юнги остался на попечении единственного близкого человека — своего отчима в лице Намджуна. Когда труну Югема опустили в яму и засыпали землёй, генерал Ким почувствовал, как навсегда остановилось собственное сердце. Он больше не был человеком — лишь жалким его подобием. С того дня милость и жалость генерала, а позже и президента Кима была известна одному лишь Юнги, которого Джун любил как родного сына и заботился как никто другой. Он стал ему настоящим отцом, воплощая в этой заботе любовь к покойному Югему. Сейчас ему уже далеко за сорок, но с тех пор он ни на одного омегу так и не посмотрел. Не смог. Он занимает пост президента вот уже второй срок подряд, руководит целой страной, имеет сотни подчинённых, является главнокомандующим огромной армии, на счету миллионы, а на душе такая огромная дыра, что уже ничто не может её заполнить. Даже если весь мир завоюет, даже если все кратера вновь объединит и Джокера уничтожит. Потому что выбирать пришлось между всем миром и Юнги. Он бы хотел его найти, вернуть, предложить Чон Хосоку перемирие взамен на омегу, но ведь не бывает всё так просто. Он президент с кучей обязательств, и, если попробует пожертвовать интересами страны ради личной цели, его с поста в один миг снимут и заключат в психушку за злоупотребление властью. Здесь у Намджуна связаны руки и ноги. Теперь он понял свою ошибку, да только пути назад больше нет. Поздно.

***

Юнги сидит в гостиной на диване и с нетерпением ждёт возвращения Хосока домой. Он надел розовую милую пижамку в полоску, кажется, именно такую купил его друг полгода назад в модном бутике, укутался в пушистый серый плед и пьёт зелёный чай с печеньками. Впервые он встречает Хосока не с красными и опухшими от слёз глазами. Когда открывается входная дверь, он вмиг поднимается с места и так подходит к нему, будучи маленьким пушистым комочком. Приподнимает уголки губ и носиком в крепкую грудь утыкается, вдыхает аромат, впускает в себя его, становится одним целым, становится живым. — Моя снежинка соскучилась? — Чон омегу подхватывает на руки и несёт обратно к дивану. Сам на него садится, а Юнги так и остаётся сидеть у него на бёдрах. — Как прошёл твой день? Вижу, ты переоделся. Тебе нравятся те вещи, которые я ранее заказал для тебя? — Хосок медленно и неспешно расспрашивает младшего, одновременно целует за ушком, согревает своим дыханием, руками талию покрепче сжимает, к себе располагает. — Без тебя невыносимо… Я только и думал о том, когда ты вернёшься домой. Здесь слишком пусто и холодно без тебя, — словно в подтверждение своих слов омега максимально сильно прижимается к нему и обвивает альфу руками и ногами, как коала. Так он чувствует себя в безопасности. — Я уже здесь, хороший мой… Сейчас я тебя согрею и обязательно покормлю. Ты опять ничего не ел целый день, снежинка? Меня расстраивает твоё состояние здоровья, не хочу, чтобы ты болел. Хосок нежно поглаживает его по спине широкой ладонью, согревает, окутывает с ног до головы в свой запах как в кокон, целует щёчки, милый носик, висок, светлые волосы, что завились после ванной в смешные кудри. Шепчет на ухо успокаивающие слова, а затем приказывает прислуге накрыть на стол. — Я хочу, чтобы ты кое-что сделал. Когда ужин уже на столе и зазывает к себе вкусным запахом, Хосок усаживает сначала Юнги, а затем сам садится рядом. — Что? Юнги уже хочет взять палочки, но напрягается после этих слов. — Поговори с президентом Ким Намджуном. Завтра я организую для тебя звонок… Поговори с ним, попроси остановиться, прекратить это безумие. Ты его сын, если он любит и дорожит тобой, должен послушать и предпринять хоть что-то. Мирные жители продолжают погибать, экономика наших стран идёт ко дну через траты на войну. Это неправильно, ты и сам понимаешь, Юнги. Юнги внимательно слушает и удивлённо поднимает взгляд. Он наконец-то поговорит с отцом? Сможет лично попросить его прекратить безумие? А может, и вовсе вернётся домой? Сердце начинает испуганно биться быстро из-за последней мысли, а ладошки покрываются холодным потом. Домой?.. А Юнги действительно хочет домой? Больше никогда не увидеть Хосока, не ощутить его тепла, не почувствовать его горячие руки на своей талии, не вдохнуть горько-давящего аромата? Мин кусает губу, заламывает тонкие пальцы и дрожит от резко пробравшей тело лихорадки. Нет… Остаться в этом мире без Хосока он точно не хочет. Уже нет. Без него омега будет вечно уязвимым, слабым, одиноким и беззащитным. Неполноценным. В Хосоке его любовь и сила. И Юнги осознал это утром, когда не хотел оставаться в огромном особняке без него, когда мёрз под тёплым одеялом, когда приревновал к секретарю. — Хорошо… Это хорошо… — омега не может убрать испуг из тона и поэтому запихивает в рот первый кусочек мяса. — Я обязательно попрошу, чтобы он прекратил войну. Я… Обязательно… Глаза начинает неприятно щипать, и, как только он проглатывает еду, по щеке ползёт первая хрустальная слезинка, а за ней вторая и третья. У Юнги истерика. Он не хочет домой. Не хочет к тому, кто вот так легко начал войну и убивает десятки мирных граждан. — Эй! Снежинка, почему ты плачешь? Ты не хочешь с ним говорить? Я же не заставляю… — Хосок удивляется и искренне пугается такой реакции омеги. Тянет к себе, на бёдра усаживает вновь, целует, успокоить хочет. — Хочу… Но не возвращаться к нему. Я не хочу уезжать от тебя!.. — Юнги плачет ещё сильнее, он действительно не понимает, что будет дальше и как сложится его судьба в том случае, если объявят перемирие между кратерами. — Снежинка моя… — альфа улыбается из-за признания, и его веселит такая глупая мысль. — Никто и никогда не сможет нас разлучить, обещаю. Ты всегда будешь со мной, что бы ни случилось, мы больше не расстанемся. Ты — моя частичка души, мой омега. Я никому тебя не отдам. Пусть направят сюда все армии мира, натравят всех диких зверей, даже если разверзнется земля и демоны из ада восстанут, чтобы забрать тебя у меня — я не позволю. Твоей жизнью отныне только я распоряжаюсь. Хосок целует его, смакует пухлые губы, наслаждается вкусом рая и не позволяет отстраниться. Аппетит резко сменяется диким желанием, в штанах уже тесно, а возбуждение подлым червячком давит на мозг. Юнги, кажется, и сам забыл про ужин, полностью отдавшись столь приятному процессу, и уже потянулся ручками к футболке альфы, дабы снять её. Но Чон не разрешает. Помнит, что без него этот малыш явно ничего не ел, поэтому разворачивает обратно к тарелке и почти заставляет поесть, а после на руках в спальню уносит и укутывает в тёплое одеяло, рядом ложится и также засыпает. Так правильно. Так должно быть. Утро было одним из лучших за этот период. Юнги проснулся первым и намного раньше нужного. Он поближе прижимается к альфе и начинает усыпать его шею поцелуями, дабы тот проснулся, шепчет ласково «доброе утро» и мурлычет как самый настоящий котёнок. Ластится, требует к себе внимания, объятий, поцелуев. Он соскучился даже пока спал. Хосок просыпается почти сразу из-за копошения под боком и принимается удовлетворять главную потребность своего котёнка. Юнги лениво катается по кровати, подставляет заспанное личико под поцелуи и довольно улыбается, получив необходимую для жизни дозу утренней ласки. Благо, времени в запасе было достаточно. На зацелованных губах расцветает улыбка, по коже мурашки бегают от каждого касания пальцев альфы, и дыхание учащается, Юнги хочет чего-то большего… Но уже через час таких нежностей Хосок заставляет его подняться с кровати. Душ, завтрак и, по традиции, зелёный чай. Юнги откровенно нервничает, ведь знает, что будет дальше. Как ему говорить с отцом? Что сказать? Как заставить прекратить войну? Омега не знает, боится и излишне нервничает, пальцы заламывает в попытках унять дрожь во всём теле. — Не бойся, я рядом. Хосок усаживает Юнги на стул перед ноутбуком в своём кабинете и нежно поглаживает его плечи, в макушку целует. Вот-вот будет видеозвонок, и Хосок просит выйти из кабинета всех помощников, которые до этого занимались организацией и безопасностью связи. Они остаются вдвоём. Звук начала звонка вгоняет Юнги в панику. Дрожь пробирает до кончиков пальцев, омега испуганно прячет ладошки под столом. Он сидит между двух огней. Между двумя мировыми лидерами, от которых зависит судьба миллионов людей, существование огромной страны, что сейчас разделена на куски, в конце концов — жизнь самого омеги. Он сидит на границе и должен сделать выбор, от которого хочется убежать на край света. Это не тот случай, когда можно сделать табличку преимуществ и недостатков или выбрать, зная, что завтра решение можно изменить. Одному из них Юнги обязан всей своей жизнью, второму подарил сердце и душу. Где же все боги мира, почему они так безжалостны к маленькому омеге? Почему заставляют его самого свою душу разрывать на две половины, умирать сотни раз, смотря в чёрные глаза самого Джокера, и своё воскрешение в них видеть? Где вселенский порядок? Где грёбаная справедливость?! — Ничего не бойся, снежинка. Я люблю тебя. Хосок ещё раз целует Юнги в макушку и нажимает на ноутбуке кнопку подтверждения входящего звонка, отходит в сторону и видит, как сильно боится младший. Юнги внимательно смотрит на чёрный экран, а уже через миг на нём появляется лицо человека, которого он раньше звал отцом. — Юнги! — в первое мгновение радостно восклицает альфа, увидев сына. — Юнги, как ты? Ты в порядке, ты здоров? Ты только не бойся, сынок… Заметно, что Намджун нервничает больше, чем омега, и ёрзает от этого в кожаном кресле. А Юнги молчит. Как сказать, что он жив, здоров и до безумия влюблён в своего похитителя? — Отец… — выдыхает, делает глоток воды и возвращает взгляд на экран. — Не волнуйся, я в полном порядке. Ко мне хорошо относятся… Хосок… — Юнги кусает губу, боится говорить о реальности, — заботится обо мне… — Я убью этого гада! — как только прозвучало имя заклятого врага, Намджун закипает от гнева и приближает камеру к себе. Видно, что за время войны он сильно устал, много ночей не спал и плохо следил за здоровьем уже немолодого организма. — Юнги, ты должен знать, что я тебя спасу, что заберу из лап этого чудовища, ты только не бойся, хорошо? Всё будет в порядке, поверь мне. Юнги опускает голову, слабо кивая. Не может он прямо сказать, что спасаться уже не хочет. Не будет. От Хосока он добровольно не уйдёт никогда. — Отец… Почему нельзя просто остановить войну? Я видел, как летят ракеты, как умирают обычные люди, как в руины превратились дома, больницы… Почему ты всё это начал? Зачем всё это? — Юнги… — президент устало выдыхает и смотрит на омегу с жалостью. — Я президент, я принял это решение не сам и не за один день. Это не война, а небольшая процедура по устранению паразитов, которых развелось слишком много. Ты уже большой мальчик, ты должен понимать: ради большой цели нужны небольшие жертвы… Мне жаль, что всё немного затянулось, но конец близок, честно. Скоро все будут одной страной, жить в мире, ты вернёшься домой. Я люблю тебя, помни об этом. По щекам парня слёзы ручьём бегут. Он задыхается. Нет… Не это он хотел услышать. Намджун должен был сказать, что это ошибка, сказать, что ему жаль, или хотя бы попытаться оправдать свои поступки. Это была последняя надежда Юнги! Последний шанс удержать в себе любовь к отцу, частичку здравого смысла, память о папе, об их семье. Президент Ким подтвердил только что то, что убил тысячи людей, что начал войну, что между властью и сыном выбрал первое. Юнги не может в это поверить. Такую реальность он не хочет принимать. — Одной страной? — Хосок резко склоняется к лицу Юнги, вытирает горячие слёзы большим пальцем и нежно щёку поглаживает, успокаивает истерику своего маленького. И это работает. — И ты будешь сидеть на троне, президент Ким? Он смотрит на экран, ухмыляется, кладёт свою широкую ладонь на плечо Юнги, поглаживает нежно, сжимает, окутывает своим теплом, прячет от холодного и злого мира. Знает, что эта картинка до сумасшествия доведёт Намджуна. — Не смей даже прикасаться к нему! — Ким кричит так резко и громко, что Юнги почти подпрыгивает, сидя в кресле, и тушуется ещё сильнее. — Юнги, что он сделал с тобой?! Тебе причиняли боль? Тебе давали препараты? Юнги, не молчи! — президент продолжает кричать, требуя немедленного ответа. Он с ума сходит оттого, что никак не может защитить Юнги и вернуть его домой, в безопасность. Омега отрицательно головой качает, руку Хосока не убирает, но на отца взгляд поднять боится. Стыдно признаться в том, что враг стал родным человеком, а в отчий дом вернуться больше не хочется. Незачем. — Сдавайся, Чон, — продолжает Намджун и тяжело дышит. Мужчина явно не справляется со стрессом и всей ситуацией в целом. Его эмоции берут верх, затмевают здравый рассудок. — Моя армия больше и сильнее, мы готовились годами, ты не выстоишь. Сдавайся, мразь! А Хосок лишь шире улыбается, обе руки на плечи омеги укладывает и в макушку целует, прямо на глазах у президента. В сердце Джокера таилась надежда, что сердце Кима не выдержит и лопнет от злости в этот же миг. — Я не сдамся, пока у меня есть, за что сражаться. Хосок сжимает ладошки Юнги, которые тот на встречу протягивает. Омега плачет, горячие слёзы текут по щекам и, кажется, вот-вот станут кровавого цвета. — Ты потерял самое дорогое, что имел, твоя страна терпит убытки и тысячи смертей из-за прихоти предыдущей власти, которой ты потакаешь. Ты не президент, а всего лишь коврик, о который вытерли грязь с подошвы. Ты глупец. — Юнги! Юнги, не верь ему! Слышишь?! Я заберу тебя! Намджун снова срывается на крик, в его глазах лопаются капилляры, красным разбавляя белок в глазах. — Останови войну, пожалуйста… Я устал… — тихо шепчет омега, но знает: его прекрасно слышат. — Юнги… Это скоро закончится. Как только седьмой кратер признает поражение, всё закончится, обещаю. Юнги, просто поверь мне. Хосок опускает экран ноутбука вниз и тем самым заканчивает разговор. Нет сцены хуже, чем слёзы Юнги. Он последний, кто несёт вину за эту беду. Альфа сгребает его в свои объятия, согревает, успокаивает, целует — знает, что пара минут нежных касаний утихомирят истерику. Возвращает в мир, где тихо, где безопасно, где уютно и нет чувства вины и долга перед остальными. — Теперь ты окончательно убедился, что я не лгал… — тихо говорит Хосок, поднимая того на руки, и переносит на мягкий кожаный диванчик. — Твой отчим — порождение тьмы и хаоса, с ним не договориться, не остановить, не прекратить его деяния. Он увидел цель и не смотрит на жертвы ради неё. Он не человек. Чудовище. Юнги не отвечает. Сил нет. Закрывает глаза, сворачивается в комочек, вдыхает любимый запах, хочет отключиться, прервать связь со всем миром и сбежать от самого себя. Он верил Хосоку, но в глубине души сидело противное зёрнышко сомнений. Не мог родной человек оказаться таким монстром. Оказывается, мог. И это убивает. Разрезает душу без ножа, кромсает, зубами разгрызает, пачкая пасть невинной кровью. Юнги стёрт в пыль.

***

Уже в офисе Хосок снова всех собирает. Ситуация на фронте не улучшается, они едва удерживают позиции, шанса забрать утраченные территории обратно в ближайшее будущее нет. Выговор терпят все, начиная от Сокджина и заканчивая уборщиками. Никто и слова не смеет сказать в ответ. Стоят с низко опущенными головами и молчат. Джокер в ярости затмит саму смерть, только спровоцируй. Никто не рискует, все продолжают работать сверхурочно на благо и защиту своего государства, своего дома. Поздним вечером в кабинет Главы приходит Пак Чимин и сначала низко кланяется, а затем кладёт на стол небольшую тонкую папку. — Крысы там, откуда, собственно, и ждали. Хосок устало выдохнул и просмотрел быстро пару страниц, а затем отшвырнул от себя. — Они решили сыграть в героев… Ёбаные демократики! Их кратер давно следовало стереть с лица земли. Это не кратер даже, а раковая опухоль в моём государстве. Ублюдки! Джокер берёт в руки выскользнувшее из папки фото Главы клана Ким и его мужа, медленно разрывает на кусочки и тушит о лицо на фото свою докуренную сигарету. Чон Хосок предательства не прощает. — Ким Тэхён… Стоило придушить тебя ещё щенком… Так и знал, что от тебя ещё будут проблемы. Хосок наливает себе в стакан немного виски и делает пару больших глотков, пристально всматриваясь в фото омеги, а спустя несколько секунд стакан в его руке трескается и осыпается на стол большими осколками. Ярость Джокера начинает брать верх. — Отошли туда кого-то, пусть узнают все детали об этих перевозках и личных планах этих двух гнид. Я перекрою им весь воздух и утоплю в собственном дерьме. Решили пойти против меня?! Отлично, уничтожу и вас заодно. Подхватившись с места, Хосок резким шагом покидает кабинет, а Чимин выходит следом за ним, замедляя шаг уже в кабинете Сокджина, что усердно работал за компьютером. — А ты чего здесь? В последнее время только и сидишь здесь с бумажками. Хозяин не позвал за собой верного щенка? — с насмешкой спрашивает, но ухмылка тут же исчезает, как только Джин поднимает свой взгляд. И, господь свидетель, перед этими глазами склонился бы сам дьявол. — С чего ты так смеёшься, Пак? Ты бы отдал всё и всех, чтобы занять должность хоть немного ближе к моей. Или хотя бы погреть место в постели моего хозяина, — Джин улыбнулся хищным оскалом и склонил голову набок, довольный испуганной реакцией в ответ. — Что, думал, никто не узнает твой грязный секретик? Так вот, прежде чем открывать рот, убедись, что перед ним чей-то член, а не Секретарь Главы. Сокджин привык к открытым и скрытым издевательствам, насмешкам, ярлыку шлюхи и подстилки. Он уже давно обмотал себя колючей проволокой, огрызается как пёс на каждое слово, ему палец просунь — по локоть откусит. Омега уже давно себе подушку безопасности сделал, на каждого компромат нашёл, каждому знает чем угрожать, и Чимин — альфа, предпочитающий других альф, совсем не исключение. Джин не ребёнок, которого до слёз можно довести парой слов. Он — огромное оружие в правильных руках Джокера, и остальные очень зря не учитывают этот факт, обращаясь с ним как с вещью без души и личности. Чимин бубнит что-то невнятное в ответ и уходит прочь, а Джин устало выдыхает. Он сильный, но не безгранично. И он тоже устал. От работы, недосыпа, одиночества, издёвок. Но сильнее всего от холода. Без горячего дыхания своего хозяина Джин себя человеком не считает. Омега откидывается назад в своём большом кресле и с хищной улыбкой закрывает глаза. Совсем скоро всё будет как раньше.

***

Ещё две недели в особняке Хосока пролетают как один день. Каждое утро Юнги просыпается с ним в одной кровати, нежится, дурачится, получает законную долю любви и ласки, объятий, поцелуев, оргазмов, затем завтракает, провожает его аж до машины, обязательно целуя на прощание. Юнги читает или смотрит новости, пьёт чай и ждёт возвращения альфы. Днём не ест. Тошнит от всего, даже от кусочка хлеба или фруктов. Но как только Хосок оказывается рядом, аппетит тут же возвращается и Юнги уплетает большую порцию мяса на ужин. В последнее время стейки ему по душе. Омега словно отключается от мира, когда рядом Джокер. Его больше не волнуют война и отчим, учёба в любимом институте, друзья, свобода. Альфа заменил ему весь мир. Когда он рядом, Юнги примеряет красивые наряды для совместного ужина, под которым всегда красивое бельё для чудесного завершения. Улыбается, смеётся, больше не плачет. В седьмом кратере слёзы свой смысл утратили. Юнги сгорел здесь до пепла и возродился вновь. Ему нравится такой расклад событий, потому что так он рядом с Хосоком. — Вечером за тобой пришлю машину. Будь готов к восьми. Говорит Хосок прямо в губы, целуя омегу возле авто. Юнги упёрся задницей в капот матового гелендвагена и руками обвил шею Хосока, всё никак не желая отпускать его. Ему сегодня уж слишком сильно хочется пообниматься перед разлукой длиной в целый день. — Хорошо, — Юнги получает влажный поцелуй в шею и тает, как снежинка, полностью расслабившись в крепких руках. — Я уже скучаю. Я так скучаю по тебе, Хо… Юнги утыкается в шею альфы, вдыхает любимый запах и надышаться никак не может. Вечно мало. Его аромата, тепла, губ, касаний, шёпота и мурашек, бегущих по телу. Юнги без этого неполноценным себя чувствует. — Вечером увидимся, снежинка. Хосок оставляет на кончике маленького носика невесомый поцелуй и всё-таки уезжает. Государство ожидает своего Главу. А Юнги никак не может дождаться вечера. Выпивает несколько чашек чая, перебирает весь свой гардероб, украшения, делает несколько раз укладку, потому что каждый раз ему что-то не нравится, а в окончательном варианте оставляет натуральные небольшие кудряшки на уже прилично отросшем блонде. Сегодня ему хочется выглядеть не просто хорошо, а отлично. Так, как следует выглядеть омеге Джокера. Он уверен, что может себя так называть. В без пятнадцати восемь вечера он уже стоит на пороге и видит, как приезжает авто. Юнги садится без лишних вопросов, с улыбкой предвкушая встречу с любимым и тихие спокойные разговоры за вкусным ужином. Сегодня он снова попросит себе стейк средней прожарки, ведь Хосок обещал, что научит его правильно выбирать к мясу вино. И всё вроде как должно было быть отлично, если бы через пятнадцать минут во двор особняка Хосока не приехал Хенджин. Альфа заходит в дом и подзывает к себе прислугу. — Скажите Юнги, что я приехал, чтобы забрать его к господину Чону. Спокойно говорит Хван и на ходу поправляет алую прядь, что выбилась из смешного хвостика на макушке. Омега в чёрно-белой форме бледнеет в считанные секунды, и Хенджин резко понимает: уровень угрозы не жёлтый и даже не красный. Уровень угрозы — ярость Джокера. — Он уехал пятнадцать минут назад... — тараторит омега, понимая, что наказание ожидает каждого, но Хенджин на месте не задерживается. Если с головы Юнги упадёт хоть один волос, Джокер с их всех скальп снимет. Он тут же раздаёт указания тем, кто был рядом. Пусть сверят записи с камер, проверят номера машин, лица, попробуют отследить маршрут. Руки Хенджина предательски дрожат, когда он садится за руль и летит в ресторан, где Джокер ожидает своего омегу. Хенджин едет на верную смерть, но разве жизнь дороже чести? В его мыслях лишь Феликс и желание увидеть истинного в последний раз. — Господин! Едва переступив порог, Хван склоняется на одно колено перед хозяином и опускает голову. Хосок сидел за столиком и просматривал отчёты по новым поставкам оружия, ведь не успел сделать это в офисе. Но, как только появился верный слуга, ещё и без Юнги, тут же отложил бумаги. Его глаза сузились ещё больше, губы поджаты в тонкую линию. Воздух в помещении вдруг стал невероятно тяжёлый, кислород закончился, обстановка душила изнутри, заставляя панически открыть рот и внутренности выблевать наружу. — Господин Чон... — Хвану пришлось крепко сжать кулаки от волнения и готовиться к худшему варианту. — Мин Юнги похитили. Проходит несколько до безумия длинных секунд. Хосок словно не хочет верить в то, что услышал. Такая реальность ему не подходит. Резко он с такой силой впечатыввет Хенджина в стену, что с потолка сыплется штукатурка. Парень закашлялся, ведь крепкая ладонь намертво сжала его глотку. Затем удар. Первый, второй, третий. Хосок в бешенстве приложил его затылком о стену и толкнул в сторону деревянного столика, который от удара тут же надвое переломался. — Я ведь предупреждал, что ты отвечаешь головой за его безопасность! Кричал совсем не Хосок и даже не Джокер. Это голос свой пробудило страшное чудовище, что сидело в далёких глубинах его нутра и только сейчас вылезло на поверхность. Хенджин боялся смотреть в глаза, а персонал ресторана спрятался так тихо и далеко, что даже заметить не успели. В глазах чудовища такой огонь горел, что души забирал одним взглядом, вырывал силой, кромсал на куски тело. Вены на руках и висках вздулись, а белок в глазах залился кровью, отчего мужчина ещё больше походил на монстра. Хосок склонился над Хенджином, что застонал от крепкого удара, словно дикий зверь, и шипел, огненным дыханием своим обжигая. — Я не убью тебя сейчас... — тихо и медленно рычит, вынося приговор. — Ты найдёшь его целым и невредимым. А тогда я подумаю, насколько быстрой и лёгкой будет твоя смерть. Хенджин кое-как поднимается с места и низко кланяется. Понимает, что сам виноват, что проебался в главном. Нужно было усилить охрану, нанять больше людей, лично проверить. Он вылетает из ресторана к своему авто и дрожащими руками ищет на сиденье телефон. Для Чон Хосока один волос Юнги ценнее целого кратера. Хосок выходит из ресторана следом, и тучи над столицей сгущаются. Снег снова падает, словно природа наперёд знает, сколько рек крови сегодня прольётся, сколько жертв придётся укрыть своим белым пушистым одеялом от лишних глаз. Сегодня Джокер накормит своё чудовище досыта. Юнги понял, что всё идет не так, когда его привезли на подземную парковку в неизвестном месте и грубо вытянули из авто. Омега даже попытался вырваться, ударив одного из альф в лицо, но его тут же ударили головой о корпус автомобиля. Струйка горячей крови потекла по виску, и слёзы брызнули из глаз. — Не дёргайся! — рычит неизвестный, грубо сжимая светлые волосы. Так сильно, что начинает болеть голова. — Иначе, прежде чем отправить тебя к папаше в первый кратер, я тебе сначала ноги переломаю, а потом рот заткну чем-то интересным. — Не надо!.. Пожалуйста... — Юнги хлюпает. Ему больно, страшно, холодно. К горлу подступает тошнота, и он блюет от страха зелёным чаем и желчью. Кашляет, утирается рукавом светлой шубки, но ощущения в желудке становятся только хуже. — Не надо в первый кратер... Чон Хосок накажет вас... — Мерзость, — из-за брезгливости второй альфа ещё сильнее ударяет омегу, на этот раз ногой в живот. — Плевать на тебя Чон Хосоку, шлюшка мелкая. У него уже есть омега, а ты лишь вражеская подстилка. Его запихивают в другое авто, прежде связав руки за спиной и ноги, и снова куда-то везут — уже на окраину города. — Выедем за город и заедем куда-нибудь в сторону. Сначала хочу всё-таки попробовать эту дырку. Раз сам Джокер трахал, значит, недурно ноги раздвигает. — Нет, умоляю, не надо! Едва Юнги услышал о планах похитителя, закричал и заплакал ещё сильнее. Его всего трясло от страха, беззащитности, новая волна тошноты подступала. Но, когда между глаз направляют пистолет с приказом заткнуться, он повинуется. Может, Хосок всё же успеет? Тело уже парализовало окончательно, но парень не терял надежды. Не может же всё сложиться вот так. — Сэхек, за те деньги, что нам дал Сокджин, ты купишь себе бордель. Давай побыстрее сплавим его и не будем рисковать лишний раз. Водитель был явно против такой идеи, а Юнги попытался вслушаться в их разговор. Сокджин? Они говорят о секретаре Хосока или о ком-то другом? Но кому нужно похищать Юнги? Внезапно авто резко затормозило. — Твою мать, не успели! Все выезды из города уже оказались закрыты. Они резко развернулись, чтобы поехать другим путём, кому-то звонили и слишком громко спорили между собой, что делать, ведь ситуация явно выходила из-под контроля. В конце концов было принято решение не пытаться выехать из города. Юнги привезли в бедный район, в самую его окраину к двухэтажному жилому дому со множеством квартир. Его грубо схватили и заставили почти что бежать вверх по лестнице в небольшую квартирку. Привязали к стулу, заклеили скотчем рот и надели на голову какой-то пакет. Юнги ничего не видел, но слышал. Похитители громко спорили между собой о том, что с ним сделать. Попытаться всё-таки вывезти из города или убить и вынести тело по частям. Последние предложения вгоняли омегу в ужас. Он дрожал, хлюпал от слёз. Было так страшно, что в итоге он не мог даже совладать с собственным телом. Вместе со стулом он упал на бок, вновь сильно ударившись головой. В этот раз крови не было, но очередная порция боли заставила Юнги перестать плакать. Он не утратил сознание резко, но на протяжении нескольких минут всё хуже различал звуки, запахи, свет, пока вовсе не отключился. Изнеможённый организм отказался справляться с таким стрессом. В последние секунды, когда Юнги ещё мог соображать хоть что-то, он думал о Хосоке и всё равно верил, что альфа его спасёт и его тело не будут выносить по частям. К Хосоку боялись не то что подходить, а даже смотреть в его сторону. Он поднял на ноги весь город, все службы. Даже война не казалась такой серьёзной и важной, как пропажа одного омеги. Юнги искали все и везде, смотрели каждую камеру, проверяли каждый склад или подвал, из города даже мышь не выбежит без разрешения. Джокер серой тенью ходил между подчинёнными и наблюдал, как те работают. Ожидание убивало. Альфа не был похож сам на себя, и даже смерть в сравнении с ним была более жизнерадостной. У Джокера отобрали самое ценное. Самоубийцы... Хенджин даже думать не хотел, что будет, если Юнги не найдут. Чон Хосок сделает с ними немыслимые вещи. Война закончится в тот же день, а их страна прекратит существование. На этом омеге держится вся история. Не было здесь лишь второго, не менее важного в государстве омеги — Ким Сокджина. Тот почти что жил в офисе, ведь вся бумажная работа давным-давно свалилась на его хрупкие плечи. Вот уже третие сутки никто не смел даже присесть, не то что поспать. Люди валились с ног, а Хосок лично ездил в каждое из предполагаемых мест, где мог быть Юнги. Вот только безрезультатно. — Вы будете искать, пока не найдёте. Иначе подохнете самой страшной и мучительной смертью. Никто ничего не говорил, но Джокер сам рычит, читая в глазах молитвы о хотя бы пяти минутах отдыха. Не заслужили. Он не имеет особой надежды найти Юнги на очередном складе, куда уже выбивают дверь. Просто хочет лично увидеть, что его здесь нет — остатков его души. Но он есть. Хосок никому не позволяет прикасаться, сам развязыывет верёвки на руках и ногах, слегка щёлкает по щекам, дабы омега пришёл в себя. Солдаты обыскивают каждый уголок помещения, но похитителей здесь нет. Бросили Юнги умирать и спрятались, как последние крысы. Это ненадолго. От Джокера не убежать. Он прижимает хрупкое тельце к себе, на руках выносит на улицу. В вечерних сумерках плохо видно, но снег хорошо отражает лунный свет и показывает взору альфы все ушибы и синяки на теле Юнги. Тот явно падал и получал удары неоднократно. — Юнги! Снежинка моя, проснись!.. Он продолжает его хаотично трясти, пока не приезжает скорая помощь. Хосок сам на кушетку его укладывает, руку не отпускает, кружит рядом и за каждым движением доктров следит как хищник. Одно неверное движение, и останутся без скальпа. Юнги сейчас должен выжить любой ценой. Поздной ночью в офис Главы приехал Хенджин. Безумно уставший, взволнованный, синяки под глазами огромные, а язык уже заплетается, плохо формулируя речь. Альфа явно слишком устал и переволновался. — Какими судьбами? — Сокджин сидел за своим рабочим столом, пил крепкий кофе и настраивался на длинную рабочую ночь. Офис давно стал ему домом, а гора бумаг — мягким одеялом. — Не догадываешься? — за спиной Хенджина появляется ещё пара солдат, и он подходит ближе. — Говори или проваливай. — Юнги нашли. Живым. Джин набрал в рот кофе, но глотнуть так и не смог. Выплёвывает обратно в чашку и ставит обратно на стол. Хенджин прекрасно знает, как сильно омега ненавидит этого белоснежку, так что нет смысла играть и притворяться. Юнги жив. Этот вечер и так был паршивым, а стал ещё хуже. — Какая жалость. Сокджин поудобнее садится в кресле и руку под стол опускает. Туда, где припрятан его пистолет. Убийство Юнги не входило в планы Сокджина. Он всего лишь хотел отправить его к папаше в первый кратер, забыть как страшный сон и вновь занять своё место рядом с Джокером. — Даже не думай, — двое альф тут же направили на омегу автоматы. — Ты прекрасно знаешь, какой у меня приказ. Лучше встань по-человечески. Джин разбит. Знает, зачем Хенджин здесь. Слёзы душат изнутри, но наружу Сокджин их не выпустит. Не в этот раз. Он герой. Он до последнего сражался за своё счастье, боролся, устранял препятствия, убивал конкурентов. Больше всего на свете он хотел стать не Секретарем Главы, а омегой Джокера. Тем, кому позволено спать в его постели. Не случилось. Хосок всегда указывал Джину его место, спускал с небес на землю, давал отрезвляющие пощёчины, а он был глуп и слеп, чтобы поверить. Его не любили. И не полюбят. — Он убьёт меня сам? Окажет последнюю милость? Тихо спрашивает Сокджин, пока альфа надевает ему наручники за спиной. Он мог бы вырваться сейчас, убить охрану, сбежать, выжить, но покорно сдаётся ради последней встречи со своим хозяином. Джин променял жизнь на последнюю встречу с Джокером. Вот он — признак животной верности. Хенджин так и не ответил ничего. Привёз Сокджина в приют для бездомных животных, приковал наручниками к батарее в кабинете и поставил круглосуточную охрану. Джину не дали еды или воды, не разрешили в туалет, не разговаривали. Его изводили ожиданием. Это лишь первая фаза его наказания. Хосок же всю ночь просидел над кроватью Юнги, пока искали, а затем и допрашивали тех, кто его собственно похитил. Думал. Много думал. Переосмысливал всё, всю свою жизнью. Крепко сжимая хрупкую руку Юнги, рассматривал его красивое изящное личико, худые руки, длинные, как у пианиста, пальчики, светлые волосы и красивые губки. Не спал. Даже держа омегу в своих руках, Хосок так и не смог уснуть, успокоиться, утихомирить бушующих внутри демонов. Их слишком много, и каждого придётся накормить. Хосок даже знает чем. Но сейчас он неподвижно сидит на кровати возле Юнги. Тот недавно проснулся и кое-как рассказал обо всём, что пришлось пережить, а потом снова уснул из-за лекарств, прежде прижавшись к Хосоку как можно ближе и сильнее. Юнги изменил его жизнь, изменил самого Хосока. Сделал уязвимым, слабым. Нарушил правила и порядки, которые Джокер заставлял соблюдать всех годами. Он позволил Юнги слишком много всего. Хосок понимал последствия всего, их отношений, войны, своей должности. Ему поклоняются, бесприкословно слушаются, боготворят. В этой стране он господь, дьявол, хозяин, царь и официально Глава. Джокер с тысячей лиц. Но какое среди них настоящее, и существует ли оно вообще? Хосок нежно поглаживает щёку мирно спящего омеги костяшками пальцев и сидит, неотрывно смотрит, всё дальше думая. Впервые у Джокера внутри страх засел, и это пугает больше, чем что-либо в мире. Разве он может позволить себе бояться? Ответ на это не знает никто.

***

Хенджин получил своё наказание от Джокера в самом мягком виде. Его всего лишь избили и отрезали мизинец на второй руке. Избили сильно, не пожалели ударов. Губа треснула, лицо опухшее и почти синее, по телу ссадин столько, что живого места просто-напросто нет. Но Хенджину было плевать. Знает, что заслужил, сильно не упирался, лишь голову руками прикрывал. А как только его оставили в покое, уехал туда, где никакие раны не страшны. Феликс как обычно сидит на противоположном от входной двери конце коридора и смотрит, как Хенджин заходит. Уже не плачет как раньше, но и ближе не подходит. Не может. Боится. — Привет. Хенджин улыбается и подсовывает ближе к омеге большой пакет из кондитерской. Он даже купил множество разных сладостей, не зная, какие именно любит омега. Всё тело болит безумно сильно, из губы сочится кровь. Сил стоять совершенно нет, поэтому альфа садится на пол и спиной упирается во входную дверь. Улыбается. Он искренне радуется, что смерть не разлучила их, что он всё ещё может увидеть своего истинного, вдохнуть слабый аромат, что, как наркотик, избавлял от боли и в теле, и в душе. — Что с тобой случилось? Тихо спрашивает Феликс. Ему страшно и больно видеть Хенджина в таком состоянии. Альфа явно плохо себя чувствует, не говорит так много, как раньше, тяжело дышит, кривится от каждого движения. Ему явно очень плохо. — Всё в порядке. Провинился, вот и получил пару подзатыльников. Это не страшно. Главное, что ты в порядке, что с тобой всё хорошо, — Хенджин улыбается, ведь он искренне счастлив видеть Феликса. Весь остальной мир не имеет значения, если тот рядом, пусть и так далеко. Хенджин согласен и на это. — Я так испугался... Думал, больше не увижу тебя. Знаешь, всё, чего я хотел перед смертью — увидеть тебя. Остальное совсем неважно, Ликси. Феликс молча слушает и затем опускает взгляд вниз. В груди что-то сжимается сильно, дышать уже сложно, кислород закончился. Хенджин снова пришёл. Снова сидит у двери, приносит что-то вкусное и не пытается приблизиться без разрешения. Может быть, он и правда такой? Нормальный? Может, Хенджину можно доверять, подпустить ближе? Может, тогда и Феликс стал бы нормальным? Омега не знает, теряется, мыслей в голове слишком много. Он уходит молча на кухню, ищет аптечку и с ней возвращается в коридор. Шаг. Второй. Феликс даже не моргает от страха, но всё равно делает ещё шаг навстречу альфе. Он хочет ему помочь так же сильно, как и Хенджин ему. — Не нужно, Ликс, — альфа качает головой и горько улыбается. — Тебе может снова стать плохо. Феликс не слушает, садится перед ним, достаёт перекись, ватные диски, пластыри. Смачивает их и дрожащими руками начинает обрабатывать ссадины на лице альфы. — Не шевелись. Это не просто просьба ради лучшего заживления. Это шанс на будущее. Если Хенджин пошевелится — Ликс не гарантирует, что удержится на месте и не отползёт в другой конец комнаты из-за страха. Омега сам дрожит, пытается как можно быстрее смыть кровь, наклеить пластыри, позаботиться о том, кто пытается дать ему шанс на новую жизнь. Альфа послушно сидит как мумия, даже дышать пытается медленно и негромко, дабы Ликса не испугать. Каждое касание его нежных пальчиков он складывает в отдельную папку в своей памяти и хранит отныне под замком. Это награда, ради которой он готов на всё. Феликс подошёл к нему, помог, коснулся. Значит, всё было не зря. Не в пустую он приходил столько раз, сидел у двери как верный пёс и ждал ответа. Феликс сегодня показал, сам того не понимая, что его состояние не останется таким навсегда и они смогут стать нормальными истинными. Как и все остальные в мире. У Хенджина всё тело болит ужасно, сильнее с каждой секундой из-за побоев. Но, кажется, те, что Ликс обработал, мгновенно зажили, как будто их никогда и не было. Альфа улыбается, рассматривает напряженное личико любимого человека, даже моргать не хочет, чтобы как можно больше времени урвать себе рядом с омегой. — Позволь... Позволь коснуться тебя также... Хоть на миг. Шёпотом просит альфа и очень медленно поднимает ту руку, что не была перевязанной. Хочет под своими пальцами ощутить бархат его кожи, запомнить это волшебное мгновение и показать, что он не опасен, а наоборот, всегда будет защищать этот маленький уязвимый комочек. И Феликс ему разрешает. Кивает слегка головой и напрягается всем телом, словно сейчас его ударят током. Пальцы Хенджина совсем легонько, почти невесомо касаются его щеки. Феликс роняет слёзы от переизбытка эмоций, но не отстраняется. Эти касания, визиты, разговоры теперь как воздух ему нужны. Феликс как пустой сосуд, а Хенджин — его наполнение. Оба по отдельности не имеют смысла существования. — Всё будет хорошо, Ликси. Обещаю. Всё будет хорошо. Ты только верь мне. И Феликс верит. Всегда верил. Кивает согласно головой, утирает слёзы и действительно хочет верить, что у них всё может быть хорошо. Даже когда Хенджин ушёл, омега ещё долго сидел в коридоре и дышал остатками его аромата, не желая терять ни секунды. Хенджин принёс в его жизнь любовь и надежду, а это бесценно.

***

Джин просидел так почти сутки. Конечности уже почти не чувствовались из-за ужасной позы, хотелось пить, сходить в туалет, но ещё больше хотелось просто знать, что с ним будет дальше. И желательно узнать это от самого Джокера. Сокджин отдал ему всё, что имел. Отца, своё тело и душу, жизнь, личность, время, сердце и безграничную верность. Джину больше нечего предложить дьяволу, у него уже ничего не осталось. У него остатки души стираются в пыль от обиды. И обида совсем не на то, что его так и не полюбили в ответ, а на то, что не удостоили объяснить, что же всё-таки было не так. В один миг его просто выбросили на обочину жизни и отказались впускать обратно. Джин похож на котёнка. В первое время с ним играют, а потом топят за ненадобностью. Его тоже уже кинули в мешок и вот-вот бросят в глубокую реку. Наконец-то что-то происходит. С Сокджина снимают наручники и уводят в совсем другое помещение. Большое, холодное, тут воняет сыростью, мокрой шерстью, гнилью. В несколько рядов в высоту небольшие металлические клетки, в которых сидят собаки. И Джин уже догадывается, зачем он здесь. Псы начинают ужасно громко лаять, как бешеные, цепляются лапами и пастями за металлические сетки, хотят прогрызть себе путь к свежему мясу. С их языка мерзко капает слюна, этот лай уже нехило давит на мозги. Если догадки Джина окажутся правдой, то он умрёт самой худшей смертью, долго, мучительно, нереально больно и унизительно. Неужели он и правда заслужил, чтобы его разорвали бешеные псы как тряпку? После стольких лет верной службы... Действительно заслужил? По щеке Джина бежит слеза, но он тут же её утирает и не позволяет бежать следующей. Хозяин, перед которым его ставят на колени, не любит слёзы, не любит слабаков, а Сокджин до последнего приказы исполняет, подобно самой преданной овчарке. — Господин... — Джин встаёт на колени перед Хосоком и низко склоняет голову. — Спасибо... Джин счастлив увидеть его перед смертью. Ему этого достаточно. — Ты прекрасно знаешь, почему ты здесь. Ты меня разочаровал и очень сильно подставил. Ты чуть не испоганил все мои планы, маленькая мразь. Хосок слегка склоняется над ним и до боли подбородок омеги сжимает. Так сильно, что от пальцев точно след остался бы. — Я и не оправдываюсь. Я свои грехи знаю, и мне от вас нет прощения. Вы знаете, что всё, что было — это моя безграничная верность и преданность вам, господин. И я счастлив увидеть вас перед смертью и принять наказание от вашей руки, — Джин всё же не выдерживает и опускает голову ниже, дабы скрыть опухшие и красные глаза и слёзы, бегущие рекой. Сокджин не всесилен. Стоя на эшафоте, он даёт волю эмоциям и впервые так сильно и открыто плачет перед Джокером. Это уже не имеет значения, ему и так ужасная казнь уготована. — Я правда ни о чём не жалею... Всё тело омеги дрожит от страха перед неминуемой болью и смертью. Каждый лай собак провоцирует новую волну лихорадки, каждый скрежет клыков вызывает слёзы и всхлипы. Сокджин омега. Юный, слабый, слепо влюблённый. Как ни крути, а несчастный. Судьба ни капли счастья ему не подарила, ни родителей, ни друзей, ни любящего альфы, ни ребёнка. Всегда один, как та овчарка, выгрызал себе путь, бросался и кусал всех, кто на него косым взглядом смотрел. Сокджин мог бы и хотел бы быть другим, но ему никто не позволил. Все видели в нём вещь, шлюху, желание крови. Его таким сделали. Он стоит на коленях перед своим хозяином, последний раз кланяется ему и почти теряет сознание от изнеможения как морального, так и физического. Вот такой конец у Секретаря Главы Ким Сокджина. Стоило ли ожидать другого?.. — Знаешь, чем ты похож на этих псин? — Хосок поворачивается к нему спиной, и идет вперёд к большой клетке на первом ярусе, и открывает в ней небольшую дверцу. — Ты был таким же верным и полезным, а потом стал бешеным и неуправляемым. Точно как они. Чудовище внутри тебя окончательно взяло верх. Жаль, лекарства от бешенства ещё не изобрели. Так что ты будешь доживать свои дни так же, как и они, в этой клетке. Залезай. Сокджин смотрит глазами, полными ужаса, и покорно ползёт к клетке на четвереньках. Джокер его не убьёт, не отпустит от себя, не подарит свободу. Он для омеги изощрённое наказание уготовил, заставит его самого себя до конца жизни винить в глупом решении. Этот дьявол сам решает, кому жить, а кому умереть. Запирает клетку, в которой невозможно ни лечь толком, ни сесть, а только лежать как больная псина, на большой замок и уходит, ни слова больше не сказав. Вот оно — настоящее наказание. Джин знает, что смерть была бы куда легче. Он лежит, давится слезами, смотрит вслед уходящему Джокеру и в последний раз руку к нему тянет, будто тот сейчас вернётся, освободит, притянет к себе и снова назовёт своей отравой, как бывало раньше. Но альфы нет. Никого нет. Лишь Сокджин и десятки бешеных собак. Он такой же. Он это знает. Он не заслужил.

***

Спустя неделю

Хенджину было плевать на всё, что происходит вокруг. В его мыслях всегда был лишь один человек, и каждый вечер, независимо от работы, усталости, времени на часах, он бежал к Феликсу. Та пара касаний дала ему столько сил, сколько ещё никогда в жизни не было. Каждый раз он бежал с надеждой и желанием получить ещё, снова коснуться бархатной кожи истинного, вдохнуть запах и побыть к нему ближе, чем на расстоянии нескольких метров. И иногда так и было. День за днём Феликс подпускал его всё ближе и разрешал посидеть подольше. Они оба цеплялись руками и ногами за шанс быть вместе, по-нормальному. — Где Хенджин? В очередной поздний вечер спрашивает Хосок у омеги в бежевом брючном костюме, выходя из кабинета. На место Сокджина замена нашлась быстро и без особых трудностей. — Господин Хван сказал, что поедет на склад в районе Ханаркама. Минсу остался вместо него, — Секретарь быстро отчитался и склонил голову. Хосок недовольно вздыхает и возвращается в кабинет, также Минсу вызывает к себе. Хенджину Хосок доверял больше всего. Сделал его своей правым рукой, поднял из грязи, помог чего-то достичь и взамен ото всех своих подчинённых требовал одного — верности. А сбегать с работы, отвлекаться, ставить кого-то другого выше его самого и забывать об обязанностях, тем более после недавних событий — предательство. Джокер предательство не прощает. Жаль, Хенджин про это забыл. Альфа как всегда бежит вверх по лестнице с пакетом сладостей и замирает, как только видит кучу солдат возле открытой двери в квартиру Феликса. Он ведь специально поехал на склад пораньше, спихнул половину отчётов помощнику, хотел к нему пораньше приехать... Почему..? Почему у Хенджина нет права на счастье..? Он бросается к квартире, где тоже полно людей, и находит Феликса в объятиях другого. Но уже очень холодного, с закрытыми глазами и навечно сомкнутыми губами. — Он не выходил на связь несколько часов, и нам дали приказ проверить. Он уже был холодным. Нам жаль... Хенджин кричит раненым зверем во весь голос, отпихивает всех, сгребает в охапку бездыханное тело, трясёт, словно тот уснул, и совсем скоро снова откроет глаза, и улыбнётся ему или же испуганно отползёт назад. — Нет! Нет! Нет! Ликси, очнись, прошу... Я люблю тебя, слышишь?! — кричит то, что должен был сказать ещё при жизни, когда его ещё слышали. — Прошу, открой глазки! Ликс, вставай! Вставай! Хенджин сходит с ума, солдатам приходится его держать, ибо он пистолет хватает и уже хочет прострелить голову себе. Хван потерял единственное, что имело для него смысл, единственного дорогого человека, своего истинного, свою половину. Солдаты убирают с потолка верёвку, протягивают предсмертную записку, в которой омега просит простить за уход и объясняет, что ему невыносимо тяжело, а Хенджин так и сидит над телом омеги, роняя горячие слёзы. Впервые в жизни позволяет себе такую слабость, и плевать на весь мир. Феликс был для него Вселенной. Его сердце больше не бьётся, а значит, и Хенджин умер, ведь оно у них было для двоих. Хвану больше жить незачем, всякое бытие свой смысл потеряло. Нет ни сердца, ни души, ни смысла. Пустая оболочка осталась, которую уже ничем не наполнить, дыру от утраты не зашить. Это приговор извечный. Только на том свете Хенджин счастлив будет, когда своего возлюбленного снова за руку возьмёт. Там Ликс уже не будет бояться, там они точно будут счастливы. И Хенджин это знает. И все вокруг это знают. Только Джокер считает иначе. Тот, кто эту любовь и разрушил, тот, кто отдал приказ повесить Феликса в собственной квартире. Тот, кто больше, чем предательство, ненавидит только любовь.