Джокер

Чонгук сидит за столом и слушает доклады о результатах сражения между первым и седьмым кратером. Новости отнюдь не утешительные. Первый кратер терпит ужасные потери, им не хватает ни людей, ни оружия. И если сначала они занимали первенство, то сейчас лишь жалко обороняют занятые позиции. Армия Джокера — словно химеры, что вылезли из ада, непобедимые, безжалостные, даже в плен не берут. Там, где они проходят, остаётся только выжженная земля. Чёрная пустыня, ад, в котором Джокер сидит на троне и пожирает невинные души. — Мы больше не можем поставлять помощь армии президента Ким Намджуна. Наших ресурсов осталось не так много, и, если Чон Хосок решит напасть на нас, мы не сможем противостоять. Придётся сдаться без боя, — с болью в глазах подводит итог первый заместитель Чонгука. — А учитывая нынешнюю ситуацию… Наши дни сочтены. — Мы никогда не готовились к такому сражению, — добавляет его секретарь. — Будь ты проклят, Ким Намджун! — выкрикивает в порыве ярости Чонгук и встаёт с места. — Это из-за него мы сейчас в таком положении. Из-за его желания войны и старых порядков! Чёртов старик! Альфа начинает нервно ходить по кабинету. Рука чешется набить морду президенту Киму, да только возможности такой нет. Он закуривает, не заботясь даже о том, что пепел падает на красивый белый ковер. Тэхён, что всё это время сидел на диване с чашкой кофе и молчал, обнимает себя за плечи и поднимает на мужа взгляд, умоляя сесть рядом. Ему всё равно на других подчинённых в комнате, сейчас он признаёт свои слабости и то, что не может справиться один. Его щёки сильно запали, синяки под глазами жутких размеров, да и сам он очень исхудал и ослаб. Чонгук не может это игнорировать. Бросает сигарету в пепельницу и садится к Тэхёну, обнимает, к себе прижимает и целует в висок. Окутывает запахом так, будто это может уберечь от всего на свете зла. — Мы подготовили прошение о переговорах и отправили в Совет седьмого кратера. Это последнее, что мы можем сделать, дабы не допустить войны. Ждём ответа, господин Чон. Советник кладёт на стол Чона тонкую папку, а Тэхён мгновенно бледнеет. Он начинает очень часто дышать, обрывками хватая ртом воздух, его руки и губки дрожат, в глазах мгновенно становится очень влажно.Чонгуку это состояние, к сожалению, знакомо. С любимым мужем такое происходит едва ли не каждый день и не раз. Он выгоняет из кабинета всех посторонних и снимает с Тэхёна пиджак, расстёгивает несколько пуговиц блузки. Подаёт ему стакан с водой, заставляет сделать несколько глотков. Обнимает, в вишнёвые волосы целует и шепчет на ухо успокаивающие слова. Он против того, чтобы Тэхён присутствовал на его совещаниях, из-за его здоровья, но омега упёрто возражает и всё равно приходит. — Нельзя… Переговоры, нельзя… — в истерике бормочет Тэхён и до побеления сжимает ладонь мужа. Воспоминания снова нахлынули, они душат, пронизывают душу острыми кинжалами и добивают то, что осталось от омеги. — У нас больше нет вариантов, Тэ… Мы должны попытаться. Войну нам не выиграть, — Чонгук с полным непониманием смотрит на мужа. Тот всегда против переговоров или какого-либо другого взаимодействия с седьмым кратером. — Пусть лучше убьют… Чонгук, только не переговоры, не мир с ними… Лучше пусть сотрут нас с лица земли, — Тэхён качает головой и ещё сильнее плачет. В этот раз его не отпускает так быстро. — Что ты такое говоришь? Разве переговоры хуже смерти? Тэ, прости… Но я не понимаю. У Чонгука сердце разрывается, когда он любимого видит в таком состоянии. Ручки омеги худые и очень холодные, как и весь он. Волосы из-за покраски уже не такие шелковистые и мягкие, а запах притупился и стал еле уловимым. Тэхён угасал на глазах, и Чонгук ничего не мог с этим сделать. — Отец уже пытался вести с Джокером переговоры…

***

Хосок стоял в нескольких шагах от кровати и собирался. На нём уже были штаны и чёрная футболка, и Юнги недовольно хмурил носик, что от его глаз отобрали такую прекрасную картину. Он кутается в простынь и встаёт с кровати, обнимая альфу со спины, и вдыхает аромат, что за ночь немного смешался с его собственным. — Придёшь к ужину? — тихо шепчет и наслаждается мгновением тепла перед уходом альфы. — Нет, — сухо отвечает тот и натягивает поверх футболки свитер. — Хосок… Юнги отнюдь не привык к такому холоду, но после инцидента с похищением альфу словно подменили. Не было привычной ласки и тепла, нежных поцелуев в светлые волосы, жарких объятий. — Почему ты так со мной говоришь? Я стал противен тебе после того? Я клянусь тебе: они меня не трогали там… только били. Ничего не было, Хосок… Омега обнимает себя за плечи и садится на край кровати. Он обиженно поднимает взгляд и ждёт того, чего уже не получал слишком давно. — Не выдумывай, — Хосок оборачивается и цепляет пальцами подбородок младшего, слегка приподнимая. — Я пытаюсь выиграть войну, защитить народ, оберегаю тебя. Будь ты мне противен, не спал бы в этой кровати. Хосок опускает руку и уходит, а Юнги начинает плакать от непонятной обиды. Не поцеловал даже, как обычно делал перед уходом. Хосок занят страной, это правда… Так и раньше было. Война не началась вчера, а омега холод к себе каждой клеточкой тела чувствует. Так не было. Так не должно быть. Юнги утирает слёзы и скручивается на кровати. Он подождёт. Просто переживёт это трудное время, и всё обязательно наладится, между ними не будет места холоду. Он изо всех сил старается понимать альфу и будет делать так и дальше. Чтобы хоть немного себя отвлечь от дурных мыслей, Юнги спускается вниз. Завтрак, что никак не лез в горло, чашка зелёного чая, привычные тени прислуг, занятых своей работой. Никому нет дела до парня, что потерял всё, имеющее смысл в его жизни. Семью, друзей, учёбу, привычный темп. Всё это собой вытеснил Джокер, забрал, заставил принять новую реальность. И омега ни в чём его не винит, просто только сейчас вдруг осознал, насколько одиноким он стал. Сумасшествие уже стучится в парадную дверь, и, чтобы хоть как-то отвлечься, Юнги включает телевизор. Глупая дорама надоедает слишком быстро, и он сменяет фильм на новости, из-за которых пульт выпадает из рук. Его дом… Его родной город охвачен огнём. Юнги начинает рыдать, упав на пол, не отводит взгляд от экрана. Тонкие пальцы в панике сжимают ворс ковра, на который тут же падают со впалых щёк горячие слёзы, смешанные с невинной кровью. Юнги видит улицы, по которым любил гулять, парк, деревья и статуи из мрамора, что были местной достопримечательностью. Юнги оплакивает свой народ, людей, которым улыбался, милых стариков, весёлых детей. Их больше нет… Столица горит адским пламенем. Президент Ким сумел напасть, начать войну, захватить территорию, но не смог защитить самое ценное — семью и дом. Омега начинает кричать в истерике так сильно и жутко, что некотоые из слуг выбегают на улицу, а остальные бросаются звать охрану. Лишь благодаря двоим крепким альфам его уводят в спальню и удерживают там до приезда доктора. Юнги впервые сорвался. Он не выдержал тот груз ответственности и эгоизма, который положил на его плечи Чон Хосок. Юнги для этого слишком слаб и чист. Ангелу не пристало лить невинную кровь. Долгих два часа доктор сидел у его кровати в ожидании пробуждения омеги. Он переплёл пальцы и внимательно наблюдал за омегой. Даже уколы с успокоительным не втянули его в сон. Он отключался на насколько секунд, а затем снова открывал глаза, обрамлённые пушистыми ресницами. — Как себя чувствуешь? — тихо спросил доктор и пощупал ещё раз живот омеги, словно что-то проверяя. — Никак… Я словно… Не существую… Мне так больно… — по щеке скатилась одинокая слеза, а красивые губки задрожали, но от прежней истерики мало что осталось. — Живот тянет? — врач спросил ещё серьёзнее и одним только взглядом запретил парню врать. — Немного. В последнее время часто такое… Скоро течка должна быть, думаю, это из-за неё, — Юнги стушевался немного и сложил ладони на впалом животе, словно хотел избавиться от рук назойливого доктора. — Так ты не знал? Странно, что ты вообще в состоянии выносить. Но, во всяком случае, поздравляю с малышом. Бум. В голове Юнги взорвался целый мир. Что… Что это было? Что сказал доктор? Какое выносить? Какой малыш? Омега резко принимает сидячее положение и ещё сильнее обнимает руками живот. Паника накрывает по-новой. Слёзы мгновенно собираются в уголках глаз, а руки суматошно дрожат. Что делать? Что делать? Что делать? Что делать? Что делать? Какой малыш? Хосок… Что делать? Где Хосок? Ребёнок Хосока… Где он? Где? Малыш… Это сын Чон Хосока. Да… Да… Его, несомненно. Господи… Где Хосок? Почему он не пришёл? Что сказать? У Юнги под сердцем сын Джокера. Сын правителя. Юнги — его омега, его половина, его будущий супруг. Несомненно… Хосок будет рад… Это его сын! Юнги хватает подушку и кричит в неё сколько есть силы. Он без понятия, какой у него дальнейший план действий. Он устал. Он больше ничего не хочет. Это слишком для него, слишком. Он не был готов к войне, разлуке, похищению, а теперь и к ребёнку. Что скажет Хосок? Юнги хочет застрелиться прямо сейчас, потому что жизнь невыносима. Она слишком… — Не говорите никому… Умоляю… Юнги свернулся в комок на постели и выглядел так ещё меньше, чем он был на самом деле. Слёзы не утихали, а самого парня знатно трясло. — У тебя шестая неделя. Не затягивай с этим. Прими решение за пару дней и позвони мне. Это нужно либо убрать, либо помочь ему появиться на этот свет. Доктор ушёл, оставив Юнги наедине со своими демонами. С тем, от чего он так сильно пытался сбежать. Шёлк на постели обжигал, а воспоминания о проведённых ночах сжирали изнутри. Поедали чувства, ощущения, желания. Превращали в ничто. Юнги пролежал в кровати больше двух суток. Больше не плакал, ибо слёз уже не осталось, не ел и не вставал. Плевать было на весь мир. Новости тоже не включал. Взрывы в городе отлично слышно, а значит, война не окончена. Смерть продолжает пиршество. Дверь в спальню тихо заскрипела, и вскоре Юнги почувствовал, как прогибается матрас под внушительным весом альфы. Он не обернулся к нему с яркой улыбкой, не бросился в объятия. Просто лежал и дальше, не сдвигая взгляда со стены. — Моя снежинка… — горячее дыхание опалило затылок омеги, и вскоре крепкие руки прижали его за талию поближе. — Обиделся? Я так соскучился по тебе. Целует, сжимает, пальцами каждый сантиметр кожи щупает, словно проверяет, нет ли на ней касаний других, хоть подобное и невозможно. Ныряет рукой под футболку, задирает вверх, гладит, снова целует и сводит с ума. — Почему мой родной город разбомбили? — Юнги опускает футболку обратно и спрашивает прямо в лоб, отчего Джокер аж останавливается и немного хмурится. Хотя бы в постели он не хотел говорить о войне. — Ты обещал, что такого не будет… Ты говорил, что не будешь так поступать. Там умирают невинные люди, дети… — на последнем слове особенно тяжело сглатывает. — В чём их вина? Нельзя просто остановиться? — Можно. Джокер изогнул губы в улыбке и за затылок приподнял омегу, настырно целуя, питаясь болью в его словах. — Но зачем, снежинка? Тебе жаль тех, кто жил в твоём городе? А как же мой народ? Его тебе не жаль? Или забыл, кто напал первым? Это так лицемерно и совсем на тебя не похоже… Прищурил глаза, чтобы лучше видеть в темноте испуганное личико. Целует ещё раз, смеётся, а затем отпускает и встаёт с кровати. — Война закончится тогда, когда ни одна пуля не будет направлена на мою страну. Когда детям не придётся ночевать в подвалах, когда прекратятся сирены, когда солдаты вернутся домой. Тогда, когда будет мёртв последний враг. Джокер хлопает дверью, и удар такой громкий, что в сердце Юнги вмиг образуется первая трещинка. Он скручивается на кровати, обнимает свой и живот и снова плачет. Знает, кто будет последним врагом. И путается, впервые не знает, кого любит сильнее — Хосока или собственного отца. Джокер же идёт к себе в кабинет и вызывает первого советника, что временно выполняет и работу Сокджина. — Господин! — тот с широкой улыбкой низко кланяется и подаёт ему папку. — Всё в точности так, как вы пророчили. Через тридцать шесть часов первый кратер будет уничтожен. Через сорок восемь — пятый. Мы всё подготовили по вашему плану, осталось лишь подождать. Им не устоять перед вашей армией. Хосок довольно хмыкает и смотрит в планшет, сверяя что-то с бумагами в чёрной папке. Всё идет по плану. По его плану. Отправляя советника прочь, альфа остаётся наедине с самим собой, закуривает, и губы его снова расплываются в улыбке. Ему смешно с Главы Ли, которому он служил. Старик так отчаянно пытался создать сильный клан государства, ещё и наполовину демократического, чтобы всем угодить, пытался избежать войны и строил из себя святого… Государство должно быть одно. Не кратеры, не кланы, не границы, не чёртова демократия. Этот континент будет принадлежать Джокеру уже через три дня. Он никому ничего не простит, не позволит забыть, уничтожит каждого, кто выступит против. Он всё сделает так, как считает правильным. Просторный кабинет наполняется дымом и тяжёлым ароматом пепла. Когда-то он захватывал лишь этот дом. А теперь половину континента. Всё отныне во власти Джокера. Юнги этот запах до сих пор на себе ощущает. Он у него под кожей вшит, он его сыну принадлежит. Юнги больше не спит. Не хочет, не может. Кошмары, что раньше лишь снились, стали ему явью. Напевают ему песни прямо над ухом и подталкивают к пропасти. Туда, откуда его уже никто не вытащит. С первыми лучами солнца его босые ступни касаются холодного пола. Лежать вот так сутками тоже смысла не имеет. Он даже не пытается разгладить волосы на голове, что немного спутались и растрепались, словно светлое облачко. Тонкая ночнушка скрывала худобу омеги, но из-за холодной погоды в доме тоже было не особо тепло — Джокер не любил жару. — Хосок… Мягко окликнул он альфу, что надевал куртку и явно собирался уходить. Внизу были некоторые слуги, а у дверей стоял Хенджин с уже чёрными волосами. Ноги омеги дрожали, а лицо было таким измученным и осунувшимся, что даже прислуги решили не задерживать на нём взгляд и опустили головы. — Прошу… Всего лишь одно… — он взял альфу за руку и ронял горячие слёзы на холодный пол. — Ты можешь отправить его в ссылку на другой конец планеты, можешь посадить в тюрьму, но не убивай… Умоляю. Он мой отец… — Юнги не осталось выбора. Только сейчас он в полной мере осознал, на что способен Хосок, чтобы выйти победителем на мировой арене. — Юнги… — Хосок медленно кладёт свою ладонь на затылок омеги. — Ты ещё не понял? Он развязал войну, убил тысячи людей, а я должен ему простить, потому что он твой отец? Этого не будет, — Хосок грубо выдёргивает свою руку и идёт к выходу широким и очень злым шагом. — Хосок!.. — Юнги падает на колени и рыдает. Ему слишком больно. Хосок тяжело вздыхает. В итоге он останавливается, несколько секунд над чем-то раздумывает и всё же оборачивается. Смотрит на сгорбившегося парня, что был похож на павшего ангела, и недовольно поджимает губы. — Уведи его в подвал, — кивнул Хенджину и снова пошёл к выходу. — И без приказа не выпускать. Хенджин с ужасом смотрит сначала на Джокера, а затем на омегу, которому обязан причинить боль, чего так сильно не хочет делать. Он ведь слаб и напуган… Такой же, как и Феликс. Беззащитный. Но, кажется, это Джокер и ненавидит. Слабость. И от этого в душе Хенджина становится так мерзко. Когда он застёгивает наручники на худых запястьях, чувствует себя самой последней мразью на свете. Юнги, который может лишь смотреть ему в спину и плакать от обиды, чувствует себя самым наивным в мире.

***

Чонгук смотрит на подчинённых, которых около трёх х десятков собралось в большом зале на первом этаже их особняка. Все они стояли, склонив перед ним голову и выражая глубочайшую поддержку и уважение. Чонгук правил куда справедливее, чем его тесть. Он заработал себе славу доброго и мудрого Главы, не обходил стороной нуждающихся, не казнил из прихоти, не плёл интриги и не издевался. Его власть была крепка, разумна, и окружали его лишь верные люди. Его страна начала выбираться из грязи и процветать, вот только воевать он больше не хотел, и это стало его главной ошибкой. — Сейчас у меня есть власть потребовать от вас стоять до самого конца, сражаться за наш клан и кратер, бросить все силы на войну, но у меня нет на это права. Сейчас я только хочу выразить вам всем благодарность за верность, честность, за вашу службу. Я был счастлив стать вашим лидером много лет назад и сейчас тоже хочу позаботиться о вас. Идите домой. Спасайтесь, спасайте свои семьи, омег, детей. Не идите на смерть. Дьявол, что выступил против, уже идёт сюда по наши головы. Он кровожадный и бездушный, не знает жалости. Никого не помилует. Ещё раз спасибо. Чонгук низко склоняется перед всеми, как настоящий лидер в момент конца, и едва сдерживает слёзы. Не так он представлял свой последний день на должности. — Господин, с самолётом всё готово. Мы уже начали грузить в машину ваши вещи. Когда люди начали покидать просторную залу, к альфе подошёл один из немногих, кто решил остаться до последнего. Чон на это лишь кивнул и пошёл в спальню, где должен был быть его супруг. Но его там не оказалось. Ни на кровати, ни в гардеробной, и в этот миг Чонгук услышал душераздирающий крик из ванной. Он как сумашедший влетел туда и тут же упал рядом с омегой, что рыдал просто не по-человечески. И обнял. То, что пережил его возлюбленный омега, он может пожелать лишь одному человеку в мире.

«За несколько дней до этого…»

— О чём ты? Какие переговоры? Твой отец никогда не упоминал ничего подобного. Даже запрещал спрашивать… — Чонгук непонимающе смотрит на мужа и прижимает всё крепче. — Я не разрешал. Я не хотел говорить тебе об этом. Потому что отец был куда ху этого врага, — у Тэхёна начинается истерика, но он всё равно порывается продолжить разговор. С трясущимися руками прижимается к Чонгуку, рыдает, сжимает его пальцы до боли. — Джокер… Он хотел забрать пятый кратер и пришёл к отцу. Я думал, мой отец будет воевать, торговаться, вести переговоры, заплатит за земли… Ни разу в жизни Чонгук не видел мужа таким разбитым. У него сердце кровью обливается от понимания того, что он ничем не может ему помочь. Даже ему раны Тэхёна не залечить. А Тэ… Он всем телом содрагается, кричит раненым зверем. Из него с криком вся боль, вся обида выходят. Тот ком, который не позволял даже Чону рассказать о рваных ранах. О тех, которые хотелось много лет прижечь раскалённым железом. Омега вспоминает, как отец заставил его присутствовать на том ужине, улыбаться, подливать чай важному гостю. Вспоминает, как родной человек сидел за столом с самим дьяволом и пытался создать мирную атмосферу, как держал Тэхёна за руку, называя любимым сыном и своей гордостью, и как улыбался, зная, что с ним сделает. — Тэхёна… У Чонгука крошится сердце. Он даже не догадывался все эти годы, за что Тэхёна так неистово ненавидит родного отца, перенимал от него мудрость управления, спрашивал совета и во многом прислушивался, считая мудрым человеком. — Он заплатил мной за территории… Посреди ужина Джокер запросил меня в качестве оплаты… А отец даже не торговался. Тэхён выплёвывает такое ненавистное слово и окончательно опадает на руках Чонгука, мелко дрожа, а голос его становится очень-очень тихим, как перед смертью. Алые кудри прилипают к вспотевшему лбу, и альфа аккуратно их убирает, набрасывает на мужа плед и крепко переплетает их пальцы, молча обещает никогда не бросать. Чонгук плачет. Он не в силах слушать исповедь любимого, и слёзы бегут по щекам от осознания того, какую нечеловеческую боль он пережил и каким сильным оказался за такой хрупкой оболочкой. — Джокер предупредил отца, что мне будет больно, что он не отпустит меня до рассвета, но он всё равно не сказал и слова. Не посмотрел даже, как меня тащили наверх. Он продал меня за кусок земли в четырнадцать лет, — омега сжимает тонкие пальчики, как последнюю соломинку. — Я даже не догадывался, что такие пытки существуют… Он ломал мне пальцы, резал кожу… Он заставил меня кричать всю ночь, чтобы отец слышал, чтобы я рассказал ему, чем заплатил за территории. А потом… — Я понял, Тэ-Тэ… Я понял. Чонгук сам успокоиться не может, но крепко обнимает омегу, что снова сорвался, когда так и недосказал и без того понятную фразу. Теперь многое понятно. И психическое состояние омеги, и его отношения с покойным отцом, и коллекция перчаток из-за комплекса немного неровных пальцев. Теперь понятно, почему за столько лет Тэхён ни разу не ездил с ним в пятый кратер, почему сорвался в день собственного восемнадцатилетия, почему за столько лет у них не появились дети и почему волосы снова красные. Понятно, почему никаких переговоров не будет. Им не с кем разговаривать. Но Чонгук даже приблизительно понять не может, насколько больно его мужу было все эти годы. Такое человеку выдержать не под силу. Как можно так поступать с родными? Неужели власть так сильно слепит? Действительно ли какие-то земли дороже единственного сына? Этого Чонгуку никогда не понять. Он своего Тэ-Тэ полюбил и с того же вечера любил всё сильнее каждый миг. Никогда не злился, не смел руку поднять да даже голос повысить. Своего мужа всю жизнь на руках носить будет и больше никому обидеть не позволит.

***

— Тэхён! Посмотри на меня! Тэхён, дыши! — Чонгук открывает кран с холодной водой и умывает омегу, боится, что тот снова сознание потеряет. — Он не позволит, не позволит… — словно обезумевший, повторяет Тэхён и качает в стороны головой. Ему страшно, и паника полностью овладевает ситуацей. После того разговора омега почти не вставал с кровати из-за нервного срыва, и Чонгук надеялся, что в ближайшем будущем нового не будет. — Что не позволит? О чём ты? — вопрос «кто» после того разговора больше не поднимался в их доме. Чонгук хотел взять Тэхёна за ладони, но тот крепко сжимал в них что-то. Альфе даже пришлось намного настоять, чтобы тот позволил. — Господи… Чонгук оседает на пол в одно мгновение и лишь тянет мужа к себе. Целует в алые кудри, и слёзы счастья сами наворачиваются. Плевать, что он альфа, глава клана и лидер целой страны. В первую очередь, он муж, который впервые за очень долгое время делит со своим возлюбленным огромную радость. Потому что он теперь отец. Тэхён жмётся к нему. Внутри омега не менее счастлив, ведь долгие годы врачи не позволяли даже мечтать о ребёнке, а теперь они вместе держат в руках такой желанный тест с двумя полосками. И в то же время ему безумно страшно, как не бывало никогда в жизни. Что, если дьявол не позволит им жить? Или убьёт этого ребёнка? Что, если снова заставит пройти через ад? — Я защищу тебя, Тэ-Тэ, клянусь. Вас… Чонгук бережно притягивает к себе заплаканное лицо омеги и целует. Так горько и сладко одновременно. Он свою клятву запечатывает. Свою страну он защитить не смог, но семью уж точно сможет. Тэхёна приподнимает, кутает в приготовленное заранее меховое пальто и на руках несёт к машине. Он ведь обещал всегда носить его на руках. Он увезёт его туда, где никто не найдёт, где ни Джокер, ни кто-либо ещё не смогут им навредить. — Вы отправили документы в седьмой кратер? — напоследок спрашивает Чонгук уже в аэропорту, убедившись, что все их вещи уже погрузили, а Тэхён немного смог успокоиться и занял место внутри. Молодой альфа согласно кивает и на прощание склоняется в низком поклоне. Чон благодарно хлопает его по плечу и поднимается по трапу в небольшой самолёт. Он будет воевать, зная наверняка, что проиграет. Пусть Джокер сойдёт с ума от власти, пусть подавится этой землёй. Рано или поздно его тоже в неё закопают. — Мой Тэ-Тэ… — ласково шепчет и широкую ладонь кладёт на ещё совсем плоский живот. — Ничего не бойся. Мы будем отныне там, где вечное лето, где твоё любимое море и кокосовые пальмы. У нас будет уютный дом, личный пляж, я сделаю для малыша колыбель, а для тебя большие качели, как ты и хотел. Ты будешь в полной безопасности и больше никогда не познаешь боли. Тэхён приподнимает уголки губ и крепко обнимает мужа за шею. Он счастлив покинуть место, в котором так много слёз пролил, где счатье стучалось в его дверь только тогда, когда Чонгук был рядом. Ему не о чем жалеть. Они улетают строить новую жизнь. Без боли. — Я тебе верю. Напоследок шепчет омега и засыпает на плече мужа. Самолёт набирает высоту.

***

Жизнь в здании Совета не прекращается ни на миг. Тут круглосуточный шум и движение вот уже несколько месяцев, которые продолжается война. Но сегодня всё ещё более оживлённо. Война окончена. Первый кратер пал, территорию продолжают зачищать и от армии, и от правящей верхушки. Джокер приказал уничтожить всех — значит, всех. Третий кратер же капитулировал без боя и мгновенно перешёл под власть Чон Хосока. Снова одна страна. Кратеры вновь объединились. Война окончена… Люди могут вздохнуть с облегчением. Все остальные тоже. Юнги просидел в том жутко страшном, холодном, сыром подвале чуть больше двух дней. Он уже не плакал, не истерил, не кричал и не молил о помощи. Он смирился и с полностью потухшим взглядом ожидал хоть чего-то или кого-то. Ведь эта ситуация должна закончиться любым из способов. Когда дверь в подвал всё же открылась и загорелась одинокая лампочка под потолком, Юнги слабо открыл глаза и посмотрел прямо на альфу перед собой. Джокер выглядел куда лучше, чем в последнее время. Он широко улыбался и ещё до начала разговора немного поправил светлые волосы Юнги, совершенно наплевав на то, что тот сидит на холодном бетоне. — Я принёс тебе хорошие новости, снежинка. Война закончилась, и теперь умирают исключительно плохие дяди, как ты и хотел. А Юнги молча слушает. Смотрит отчаянно вперёд и видит перед собой настоящего Джокера. Совсем не того Хосока, с которым познакомился, провёл вместе столько времени, влюбился и даже от которого забеременел. Где его Хосок?.. В этом чудовище он его не узнаёт. — Ты должен знать… Я… — Юнги делает последнюю ставку. — Я беременный… — и слёзы градом сыплются с красивых глаз. — Я знаю, снежинка, — Хосок присаживается на корточки прямо рядом с ним и тыльной стороной ладони утирает солёную дорожку. — Ты безумно похож на своего папу, когда плачешь. Он тоже часто это делал. Такой глупый был… — дьявол усмехается и немного прикрывает глаза, чтобы нырнуть в воспоминания. — Ты его знал? Но мой папа умер много лет назад… — Знал. Твой папа был самым прекрасным человеком в мире. Его красота затмевала солнце, а доброе сердце — целый мир. Ты очень похож на него и внешне, и душой. Я любил твоего папу. Сильно любил, и ради него я готов был на всё. Я мог бы подарить ему целый мир, посадить на трон и надеть корону на голову, а он не захотел. — Папа никогда ничего не говорил о тебе… Как я могу верить в этот бред?! Ты больной ублюдок!.. — Юнги копошится на месте, пытается избавиться от наручников, кричит раненым зверем и снова плачет. — Бред? — Джокер громко смеётся и садится обратно на стул. — Ты — плод этого бреда. Юнги замирает. Он окончательно прекращает что-либо понимать. Поджимает худые ножки, закусывает губу и плачет ещё более отчаянно. Не хочет слышать и верить в подобное. — Мы были обручены и, как я полагал, очень счастливы вместе. А потом твой папа сбежал на другой конец страны. Если бы я знал, что он беременный, ещё тогда начал бы войну и вернул его домой. А о тебе я узнал лишь тогда, когда он вышел за того ублюдка Кима. Вот только Джокер умалчивает о том, что покойный Мин Югём с ним счастлив совсем не был. Чон практически держал в плену несчастного омегу, любил его насильно и отобрал у семьи, не позволил ходить в университет и держал возле себя. Приносил ему подарки, украшения, целовал, но ничего из этого Югёму удовольствия не приносило. Омега ненавидел Чон Хосока и даже попытался убить один раз во время секса, спрятав нож под подушкой. Не получилось. Почти год парень провёл в заточении, прежде чем смог сбежать. — Это невозможно… Нет… Это мерзко! — кричит Юнги прямо ему в лицо. — Возможно. Прости, я не удержался. Но никто и никогда не любил так сильно, как я, твоего папу. Ты так на него похож… Почти копия. Я безумно жалею, что так и не смог его вернуть тогда домой. Мы были бы настоящей семьёй. — Папа сбежал от тебя не от хорошей жизни! И правильно сделал. Ты чудовище! Ты похитил меня, влюбил, затащил в постель, я теперь беременный, и всё это звучит настолько мерзко! Юнги кричит, вращает босыми ногами по холодному бетону и сильнее всего на свете хочет убить мразь перед собой. — Этому ребёнку всё равно не жить. Это просто ошибка, — Джокер достаёт пистолет и с сожалением смотрит на омегу. — Я правда любил его. А ты… просто стал временной копией. — Ты чудовище. Тихо шепчет Юнги и опускает голову. Ему не выстоять против такой силы. Он смирился со своей судьбой. По пустому подвалу раздаётся звук выстрела. Джокер стреляет прямо в живот. Туда, где ошибка. Чтобы наверняка избавиться от неё.

***

Наконец-то сигнала воздушой тревоги больше не было слышно. Школы и садики снова работали, люди могли выйти на улицу и не бояться очередного взрыва. Жизнь возвращалась в привычное русло после победы над ужасным врагом. Вот только кто настоящий враг? Безвольные солдаты, которым отдали приказ, президент, желающий вернуть прежний порядок, или дьявол, восседающий на троне? Джокеру поклонялись, о нём не смели даже думать плохо, а после победы на войне равняли с Богом. Но кто он на самом деле? Никто не знает. У него много лиц: к одним он добр, а к иным беспощаден; мало говорит, много делает и уязвимых мест не имеет. Последняя его слабость была похоронена на загородном кладбище под толстой мраморной плитой и статуей плачущего ангела. Джокер лично наблюдал, как работники убирали последний мусор после завершения работы над могилой и уходили. Только оставшись один, он подошёл поближе и положил сверху на плиту пышный букет белых роз. — Может быть, в следующей жизни ты будешь ангелом. Ты этого заслужил, Юнги. Точно так же, как и не заслужил такой смерти. Прости… Но ты оказался моей слабостью, — мужчина тихо хмыкает и смотрит на выбитое на камне имя. — А мне слабостей иметь нельзя. Жаль, с тобой я это понял не сразу. Ты будешь красивым ангелом, как и твой папа, но заглядывай ко мне в гости в аду. В будущем иногда. Я буду рад тебя видеть.

Чон Юнги

27.02.2437г. — 26.02.2455г.

Альфа ещё несколько минут стоит возле могилы, наблюдает, как снег начинает укутывать могилу омеги пушистым одеялом, и молча раздумывает слишком о многом. Джокер в своей жизни любил лишь раз, но исключительно высшим силам дано знать, было ли то любовью или одержимостью. Его не зря так прозвали. После удара много лет назад он всех казнит, кто о любви говорит. Он ненавидит тех, кто черпает из неё силу. Ему в аду уготована высшая должность за все грехи и пороки, принесённые в мир, за реки крови и загубленные души. Ну а пока что ему время пришло здесь править и ещё не одну жизнь загубить.

***

Хенджин никогда не думал, что сделает это. Думал, его хозяин не прощает, не милует, жизнь не дарит. Ошибся. Это парень понял, когда нёс в пакете новую одежду и обувь в здание приюта для животных. Бешеных здесь держали из прихоти Главы и иногда кормили неугодниками. Пришла пора накормить самого бешеного и преданного из них. Ким Сокджина. Он лежал в своей клетке и что-то сам себе шептал, не сразу даже обратил внимание на то, кто пришёл. — Посмотрите, сам Хван Хенджин пришёл меня навестить, — он заливается сумасшедшим хохотом. — Соскучился, друг? Пришёл посмотреть, как я подыхаю? Хенджин оставляет большой пакет на полу, подходит к клетке и всё так же молча открывает, не обращая внимания на удивлённое выражение лица омеги. — У тебя есть ровно час, чтобы привести себя в порядок. Чон Хосок хочет видеть тебя в офисе через час. Помогает вылезти и указывает на пакет, а сам подходит к окну и смотрит на густо падающие снежинки. Красиво… Он хотел бы это показать кое-кому… …покойному. — Это ведь не шутка? — Сокджин достаёт одежду и всё так же пристально следит за альфой, но уже без истеричного смеха. — Хенджин, скажи прямо… — Война закончилась. И Джокер хочет своего секретаря обратно. Так что шевелись, у тебя много работы в Совете. Его голос тихий, спокойный, монотонный. Фигура слегка сгорбленна, а вместо раздражающей алой шевелюры лишь короткий чёрный ёжик. Что-то не так — омега чувствует. — А как же тот… — он не может не спросить. — Юнги мёртв, — перебивает Хенджин, сразу дав ответ на вопрос. — Феликс тоже. Сразу даёт понять, что у Сокджина над ним больше нет власти, что не хочет лишней болтовни и в любой момент без страха может вырвать его сердце голыми руками. Омега больше и не спрашивает. Сам всё узнает, если захочет. Он ведь Секретарь, и его обязаность всё знать. Он снова на вершине, снова управляет жизнями других, снова достоин чести снимать обувь с ног Джокера в его спальне. Да только есть ли в этом смысл, если ему никогда не уснуть на той постели, никогда не родить, не иметь того, кто и его полюбит? Сидя в той клетке рядом с животными, Сокджин думал слишком о многом, и в один из холодных осенних дней, посмотрев втайне на плачущего над могилой Хенджина, он задумается и о том, какую цену заплатил за честь снимать дьяволу ботинки.