Лето с запахом свежих яблок

      Утро встретило их дождливым днём; прохладный воздух из приоткрытого окна развеял тюль — пробираясь в комнату. Двое юношей умиротворенно спали, но от сырого воздуха пропитанным влагой — кожа покрывалась мелкими мурашками, но лишь тепло двух сердец согревало. Казуха всегда был певчей птичкой — он вставал очень рано, но этот раз был исключением. Он мысленно вычеркнул все свои занятия чтобы провести время с новым соседом. В голове зачастили крутиться домыслы: «Кто они друг другу?», «Почему это продолжается…». Мысли разрывались в хаотичном порядке, где-то на подкорке, сладостный голос шептал глупые слова о влюбленности, но он упрямо отказывался воспринимать их. Хотелось бы ему любить? Очевидно что — да. Хотелось бы ему отдавать каждую крупицу любви от своего сердца, ворошить свои давно забытые чувства? Однозначно, да. Лишь одно имя в голове кружило веретеном — Скарамучча. Порой Казуха лежал и произносил каждую букву, соединяя их между собой; касаясь кончиками пальцев порозовевших губ; он был безоговорочно влюблён в Скару; он был неким упоением для его души, уже полюбившейся музы… Казуха был уверен, что он посвятит ему ещё много стихов, на быструю руку строчек, песен; он посвятит ему целую жизнь, свою жизнь. Он не любил даже так Томо… Отрывки прошлого врезались в сердце старыми осколками от побитого пыльного зеркала; оно норовило вновь разрезать старый шрам, который уже давным-давно зажил.  Сколько лет он жил с кровоточащей раной, с шрамами, что раскрывались каждый раз, когда происходило, то, что сбивало хрупкое сердце с привычного ритма?        Томо перебинтовывал не только изуродованную руку, но и шрамы внутри; там, далеко под кожей, под слоями тканей. Его трепетные касания, давали надежду на что-то хорошее в этой затхлой жизни. Казуха всегда давил нервные смешки с фразы «Все будет хорошо». Он не верил, никому. После смерти дорогого человека, мир воспринимается иначе — кажется, что он умер вместе с ним; привычная жизнь теряет яркие краски, абсолютно все теряет смысл. Многие говорили ему: «Всё пройдёт», «Ты справишься», «Томо навсегда будет в твоем сердце».  Если бы он был в сердце, то почему рана всё ещё открыта и кровит?        Ничего не прошло; улыбка от которой тошнило, отражение от которого хотелось избавиться, стереть, взять карандаш и, пытать себя различными хаотичными линиями; хотелось зарисовать себя черным грифелем; пройтись резко сломанным карандашом по бумаге — напрочь разрывая её. Казалось, уже скоро настанет конец, его конец. Когда он сможет встретиться с Томо.       Неряшливый, невинный вид; спокойное лицо; растрепанные космы волос; приоткрытые губы; тихое сопение — это всё заставляло взглянуть на жизнь под другим углом, самым светлым. А что если не всё потеряно? Именно этот мальчишка так внезапно появился в его кутерьме; он заставлял прокуренные лёгкие дышать, мириады чувств пронзали каждую клетку в его организме — парализуя. После вчерашней ночи, все сомнения улетучивались, а мыслей становилось меньше, но как же ему не хотелось портить собой нового человека — в его ничтожной маленькой жизни, в которой он лишь ничтожный маленький человек. Заядлые мысли перешептывались между собой: «Давай уйдем», «Прекрати», «Посмотри на себя», «А достоин ли ты его?». От такого Казуха хотел рвать белые пряди, если бы он умел, он бы проводил за сном всё своё время, каждый час — укрываясь от норовящих мыслей. Дождь всё так же тарабанил по стеклу, влага ощущалась даже в комнате, тихое сопение перешло в недовольное мычание. — Казу? — сонный голос разрезал тишину этой комнаты, Скара потёр глаза, смотря в окно, — Грёбанный дождь, ничего не хочу… Казуха за всё это время не заснул ещё один раз; он бережно перебирал темные пряди, казалось они переливались на свету без солнца. Беловолосый подавил смешок, — Конечно, я тоже, но знаешь, когда рядом ты, даже в дождь хочется что-то делать, — он заключил слова с улыбкой, а Скара готов был сгореть от любого такого, что скажет этот человек; он накрылся одеялом по голову, томно вздыхая. — С самого утра решил со своей вот этой «приторной хуйней». Казуха на секунду помедлил, но затем звонко рассмеялся, — Тебе же нравится эта «приторная хуйня», — он ухмыльнулся, одергивая одеяло и приглаживая взлохмаченные волосы. — Первый раз слышу от тебя мат. Беловласый хмыкнул и, приблизившись, заправляя мешающуюся темную прядь, тихо нашептывая: — А я слышу первый раз, что тебе не заходит моя «приторная хуйня». Скара зарделся и нахмурился, — Иди к чёрту. Казуха усмехнулся, надумывая, что это очередная ложь, — Признай, что тебе нравится, — певчим голосом пролепетал, думая, что Скару это переубедит и он признает своё поражение. Никогда. — Блять, почему ты всё ещё у меня дома? — темноволосый нахмурился, привставая с кровати, лежать так долго всегда сказывалось на спине, Скара цокнул медленно потирая затекшую часть.  — Я на ночёвке был, меня даже мамы отпустили. — Казуха подавил смешок в ладонь и вновь падая в остывшие объятия кровати. — Лучше бы дома держали. — едко отчеканил темноволосый, повторяя за первым.