Никто, кроме

Комната Элевен была пресной, стерильной и маленькой. А еще, отчего-то, слишком темной в сравнении с остальной лабораторией. Даже гудели эти вездесущие люминесцентные лампы у нее в комнате будто бы тише. Впрочем, это не имело значения — стены были такими же белыми, теснота такой же сковывающей, кровать такой же неуютной — настоящая тюремная камера. Едва ли это место можно назвать домом. Очевидно: вся лаборатория — не дом, а зиндан: только аккуратно выглаженный, как белые санитарские рубашки; напускающий ложное, чистое впечатление. Генри невольно проводил параллель с самим с собой. Хотя, конечно, грешно думать, что если он сюда идеально вписался — ему стоит провести тут остаток дней. Он узник в любом случае — и это нужно было исправить. Но пока он не планировал это делать. Сейчас, в комнате Элевен — пресной, пресной и душной, его интересовали совсем другие вещи. Ибо эта комната, несмотря на все свои многочисленные недочеты, обладала одной незамысловатой особенностью: после десяти, аккурат под конец его рабочей смены, здесь периодами выключалась камера. Не слишком часто — может, раз в пару недель? Он вел подсчеты, но к закономерности так и не пришел. Словно кто-то за той стороной, прилежная охрана, играла в незатейливую игру, результатом которой иногда становились случайно выключенные камеры. Генри был уверен, что Бреннер рано или поздно обнаружит брешь в собственной системе безопасности. Но пока — уже больше шести месяцев — у Генри была отличная возможность проводить время с другим человеком. С женщиной. С Элевен — она, впрочем, в его глазах была и выше обычного человека, и обычной женщины. Она вообще была другой. Такой же, как он. — У тебя был плохой день? — он спрашивает, сидя у нее на краю кровати. Придвигается к Элевен на пару дюймов, будто невзначай: так удобней. Так теплей. Скользит взглядом по ее оголенной шее с россыпью свежих синяков. Под тусклым светом ламп их почти не видно, но Генри щурится — и неестественная синева, выбивающаяся из привычной бледности ее кожи, заставляет его кровь закипать. Ладонь ложится аккурат на один из синяков — холод его рук вынуждает Элевен вздрогнуть. Он знает в чем дело. Он видел то, что с ней делали. Большую часть. Наказания Элевен стали уже привычными, ее пороли, кажется, за любую провинность, совсем уничтожая в ее взгляде блеск, превращая ее в инертную куклу, подобно жертве лоботомии. Но в последнее время Папа совсем потерял рассудок и самообладание. Генри трудно было понять, за что он на нее так злится, но факт в том, что в добавок к физическим наказаниям прибавились еще и психологические. Ее давили ментально, уничтожая ее волю, самооценку и еще даже не до конца сформировавшуюся личность. И это было в несколько раз хуже ударов тока, заставляющих ее складываться пополам и орать во всю глотку. Генри думалось, что Папа хотел от нее избавиться. Убить. Довести до самоубийства — все, что угодно, только не иметь больше никаких дел с этим отродьем, так напоминавшим его первый эксперимент. Ублюдок. В настоящем, в реальном, Элевен кивает и сразу же придвигается ближе — к нему, выдохнув, почти застонав, уткнувшись лицом в его плечо. Питер, уже наученный, берет Элевен за руки и тянет на себя так, чтобы она жалась ему в грудь — не в плечо. Сопротивления на его «внезапные» прикосновения не следует — Элевен лишь сильнее расслабляется в его руках. — И сейчас ты хочешь… чтобы я помог тебе забыться, верно? — в его голосе сквозит что-то странное: темное, но говорит он так тихо и неразборчиво, что Элевен почти не обращает на это внимания. Это был глупый вопрос и глупая игра. Каждый раз, когда санитар Питер наведывался к ней в комнату глубоким вечером, все приходило к одному и тому же — уже, кажется, можно было и не спрашивать. В любом случае, она хотела. Она невероятно хотела — раствориться в его прикосновениях, почувствовать любовь и нужность. Она хотела его — и Питер это знал. Впрочем, его желания были идентичными. Он обнимает ее за спину и прижимает к себе, задерживая дыхание, выискивая в белом потолке ее ответ. Когда она мурлыкает ему в рубашку, — согревая дыханием, выбивая из Питера грудной стон, — «да», он чувствует, что в его штанах становится тесно. У него было много женщин. Но Элевен была особенной — он видел в ней потенциал, силу, волю. Он видел в ней себя. И, что важнее, он ощущал к ней привязанность. Или что-то вроде. Сначала его это ужасно пугало; было тошно от самого себя. После он нашел в этом одни плюсы. Генри наконец не чувствовал себя одиноким — раньше он никогда на это не жаловался, наоборот, восхвалял и чествовал, потому что не знал жизни не в одиночестве, но когда у него наконец появилась Элевен… Что ж, словами он объяснить не мог. Ему и не надо — потому что они объясняют это друг другу прикосновениями. Своими телами. Элевен мягко упирается ладонями в его грудь — целует пуговицу на его рубашке и, промямлив его имя: ненастоящее, — от этого у Генри во рту сохнет язык, — тянется выше. Она касается губами его яремной выемки — так, как он ее учил: чувственно, любовно, чтобы по ощущениям как прикосновение к чужой душе. Генри задерживает дыхание — ему инициатива с ее стороны невероятно льстит. Она трется лицом о его шею — пытается ощутить, нащупать тепло его тела. Генри знает, что пытается — а еще знает, что у нее не получится: возможно из-за сотерии, а может из-за чего-то еще, но здесь он вечно холоден, как окоченевший труп. Это отталкивало многих девушек, с которыми у него был контакт. Элевен это не отталкивает — Элевен это притягивает. Ей любопытно и она заботливо — она хочется заботиться о Питере так же, как он заботится о ней — пытается разогреть его кожу сама: передать ему свое тепло. Он нечленораздельно вытягивает из горла ее имя, звучащее в пелене перевозбуждения не слишком разборчиво, и сильнее жмет к себе, потому что от божественного жара ее тела, ощущаемого даже через одежду, от ее попыток сделать ему приятно, в штанах теснится сильнее, а в мозгах ссохнется: рассудок выпаривается. Элевен, наверное, это чувствует — он думает, потому что это далеко не первый раз, когда они подобным занимались. Но ему интересно, знает ли она том, что обозначает твердость в его штанах, которой он с благоговением к ней жмется — интересно ужасно, потому что Элевен, уткнувшаяся ему в шею, кажется, совсем не обращает внимания на его стыдливое возбуждение. Ее губы перемещаются с его шеи к его лицу, — Генри слабит хватку на ее спине, чтобы Элевен могла удобно отодвинуться, — и она дарит ему мягкий поцелуй в щеку. Генри хочет еще — но Элевен, кажется, теряет за секунду весь свой запал, потому расслаблено, устало припадает носом к его плечу. — Питер… — она шепчет, и Генри хочет усилить хватку на ее спине — хочет бросить ее на матрас, расцарапать ей спину в кровь, заткнуть ей рот чем-нибудь крепким и заставить задыхаться: хочет взять ее, как дикое животное. Конечно, сделать он этого не может. Зато может взять ее за подбородок своими холодными дрожащими пальцами, — она покорно поддается его властной хватке, — заставить ее смотреть на себя. Она вымученно улыбается; ее уголки губ, вытягиваясь, образуют трясущуюся дугу — настолько вялую, что, кажется, может рассыпаться в любой момент, размазаться и задрожать, как разведенное чернильное пятно на листе бумаги. Генри ищет в глазах ее что-нибудь хорошее, нужное ему: у Элевен, вообще, глаза невероятно красивые. Могли бы быть — если бы у Элевен была свобода. В нынешних реалиях, в этих забитых стенках, ее глаза напоминают камни на дне океана, обшитые стеклом, как дополнение. В них не было жизни — чертово зеркало души оказалось разбитым, запачканным и кривым. Но он не винит Элевен за это. Все самое хорошее скрыто у нее внутри, глубоко-глубоко, и только он — никто, кроме него, — сможет это отыскать и раскрыть. Показать всему миру ее величественность. Впрочем, он ничем не лучше, и так возвышенно рассуждать права не имеет — в этой лаборатории его глаза так же пусты, а его поведение такое же тихое и невзрачное. У него нет сил, у него нет воли и у него нет свободы. Все это у него забрали, забрали и выкинули на помойку, как ненужный мусор и хлам. У него забрали — а у Элевен этого не было при рождении, как у клейменной коровы на бойне, чья судьба была предрешена с первого дня ее появления на свет. Хотя это не важно: их невероятной, фантастической, сказочной — именно такой — схожести это не отменяло. Вместе с Элевен он перестроит мир. Генри мотает головой — сейчас не время думать о чем-то, кроме ее тела. Телесная любовь — вот то, чем ему стоит озаботиться в первую очередь: об этом ему постоянно напоминало подергивание в районе паха. Элевен смотрит на него, не мигая, зачаровано — но будто бы с лукавством. Так, словно она что-то от него скрывает, прячет. Иногда — очень редко — Генри казалось, что он не совсем ее понимает. Ее взгляд, преисполненный отрешенностью и пустотой даже во время физической близости, невероятно его раздражал. Даже он — даже, черт возьми, он, — делался нежным, чувствительным и ласковым во время секса. И не только с Элевен — с любой женщиной, как бы ему не было противно это вспоминать. Даже если и был груб — но он на миг приоткрывал им свою душу, позволял заглянуть на дно своего сердца — и потому отзывался он на это искренне: как ребенок. Даже если всего на миг. Но не Элевен. Она будто играла с ним, нагло использовала его — насмехалась над его греховными желаниями. Она никак не хотела показывать ему себя. Телом — пожалуйста, но сердцем… Он раскроет ее. Каждую ее тайну, каждую ее мысль. Он будет знать о ней всё, самое глубокое, даже если сейчас знает уже достаточно. Он знает, что каждую ночь она засыпает с ужасными кошмарами. Знает, что когда спит — поджимает под себя колени. Знает, что ненавидит лабораторную еду, знает, что ее любимый фломастер — красный, с насечкой возле пишущего кончика, а любимая шахматная фигура — конь. Знает, что когда ее наказывают, она, чтобы отвлечься от боли, считает выемки на кафельном полу. Знает, что она плачет очень редко; при людях — никогда: только рядом с ним она иногда показывала свою слабину. Знает, что она ничего и никого не боится, знает, что смотрит смело каждому в глаза. Знает, какие книги она любит больше всего и знает, что она не может жить без его улыбки. Без него. Он знает, что у нее нет никого, кроме него. Потому она позволяет Генри многое — почти всё. Сейчас он, в очередной раз изучая их близость, хмурится и, разглядев в ее улыбке некое насмешливое таинство, жмется к ее губам своими в нежном поцелуе, легко посадив ее себе на колени, обнимая ее за талию. Даже так, когда она его дразнит, он не может быть с ней грубым. Она такого не заслужила — и не важно, если ее невинность ему только чудилась. Она подается вперед, обвивает руками его спину — раскрывает рот, позволяет Питеру скользнуть в него языком. Элевен не слишком жаловала такие глубокие поцелуи — но Питеру она позволяла многое. Она жмется к нему своим горячим телом — от контраста температур начинает потрясывать — тазом ерзает, прижимается к его бедрам — чувствует твердость: вставший член, и, улыбнувшись чуть шире, разрывает с Питером поцелуй. Питер хороший. Он просто замечательный — но иногда он слишком нетерпеливый. Ей хотелось бы чуть больше ласок, больше обычных нежных прикосновений — лечь вместе и засыпать в объятиях, шарить под одеждой друг друга, удерживаясь от прикосновений к самым чувствительным зонам лишь миллиметрами расстояний и краешком разумного сознания. Питеру нравилось целовать ее, касаться даже через одежду — казалось, его член поднимался от одного тепла Элевен, от того, какой горячей была ее кожа. А еще ему нравилось класть ее спиной на матрас и, отвлекая ее поцелуями, быстро стягивать белье — упираться членом в ее бедро буквально на секунду и, не давая ей времени на осмысление, мягко погружаться ее горячее, податливое и мокрое влагалище. И сейчас он хотел именно так — Элевен чувствовала по нетерпеливости его пальцев на своей спине, по его сбитому, глубокому дыханию и по его чуть ненормальному, бегающему по ее скудным формам яркому взгляду. — Ты куда-то спешишь? — она позволяет себе игривости в голосе, орудует недавно выученными словами, фальшивыми интонациями — впрочем, наполненными такой же пустотой, как и все ее нынешнее естество, поглаживая спину Питера через рубашку. Она подается к нему головой на дюйм, вдыхает глубоко и чувствует его запах: от него пахнет ванилью и хлопком — она пока еще не знает как слышатся эти запахи, но сладость явственно тянется ей в нос — Элевен думает, что это странно: за все время, что она тут, единственным запахом, преследовавшим ее, был запах хлорки. Хлорки и чего-то еще, медицинского, научного — но отвратительного: резкого. От Питера пахло слабо, еле уловимо: будто и не запах — а нечто на обрыве разума, галлюцинация. Наваждение, присланное ей возбуждением, но приятное до безумия — иногда ей казалось, что из-за этого запаха она, как дрессированный пес, не могла находиться вдали от Питера слишком долго: сразу становилось тяжело. Генри открывает рот — у него брови сведены к переносице, а глаза недобро холодят душу Элевен. Он быстро возвращает предыдущее — бесстрастное, пустое выражение лица и, облизнув верхнюю губу, слизывая остатки слюны Элевен, говорит: — Нет. У них есть, как минимум, пару часов — этого времени хватит на все, что только взбредет в их головы. У Элевен изо рта выскальзывает робкий смешок или что-то отдалено на него похожее: скрипучее, неискреннее. — Тогда… — она перемещает руки к его груди, останавливается кончиками пальцев на его пуговицах, — позволь я…. Она расстегивает верхнюю пуговицу на его рубашке, дав свободу его скованному горлу. Оглаживает ворот майки, скрытой под формой — чертовы официальные нюансы. Генри замирает — а меж тем Элевен переходит уже ко второй пуговице. На ее лице — нет ни улыбки, ни усмешки. Оно исхудавшее и бледное — как и все остальное ее тело. Элевен выглядит болезненно. С бритой головой — как чертов узник концлагеря. Генри думается, что эта лаборатория вытягивает из нее жизнь — вытягивает из нее искренность. С каждым годом все охотнее. Потому она ведет себя так странно. Впрочем, из него тоже. Он такой же — пусть и не утратил былую красоту и даже остатки власти, уверенности в нем теплились — отпугивая, устрашая окружающих, парадоксально притягивая женщин. Женщин, кроме Элевен — Элевен была очарована не его телом, внешностью, харизмой. Она была очарована его заботой, мягкой улыбкой, — фальшью для всех, но не для нее, — и его душой. Очарована их схожестью. Или Генри хотел в это верить — верить в то, что несмотря на все проблемы, он читает Элевен как открытую книгу. Она на четвертой пуговице — и только тогда Генри понимает, что должен это остановить. Ей, как минимум, еще рано показывать татуировку на запястье, а как максимум у его горячей плоти нет времени на прелюдии. — Нет, Элевен, — он выдыхает, чувствуя, как нетерпеливо дергается член у него в штанах, — ты нужна мне. Сейчас. Он хватает ее за запястья — стискивает крепко, пытается улыбнуться — выходит кривая дуга. Элевен склоняет голову набок, — перенятая у него привычка, — Генри чудится, что в ее взгляде мелькает разочарование. Выдыхает ему в щеку слабое «хорошо» и целует туда же — у Элевен поцелуи неумелые, нежные: как у матери, целующей своего малыша в лоб перед сном. Он толкает ее на кровать — она ложится, покорно, спиной, вытянув руки вверх — хватаясь за изголовье кровати. Генри позволяет себе задержать взгляд на ее мерно вздымающейся диафрагме, после опускается к ней — сталкивается с ее лбом своим и, нашарив ее руки, держащие металлические кроватные прутья, нежно, почти невесомо, убирает их оттуда, тянет на себя, чтобы взять ее ладони в свои. По ощущениям ее кожа шершавая, как кошачий язык, но горячая — этот жар, кажется, передается в тело Генри, в его голову и в его пах — иначе он не может объяснить свое странное забытье разума. Иногда ему казалось, что Элевен — ведьма. Подтверждением этому служила не только его внезапная, почти нездоровая привязанность, но еще и запах Элевен — цветочный. Генри давно не видел и не ощущал цветы, но этот мягкий, царапающий рецепторы сладковатый аромат отчетливо напоминал ему о прошлом — о полевых цветах, растущих чуть поодаль от его дома. Элевен улыбается — и Генри думает, что это ее самая искренняя улыбка за полгода. Чтобы это запечатлеть, почувствовать, он опускается к ее губам и целует ее — пытаясь схватиться за ее улыбку, забрать себе, ощутить жизнь. Он целует ее, может, несколько секунд — но этого ему хватает. Он отпускает одну ладонь Элевен только ради того, чтобы расстегнуть ремень, потянуть застежку штанов вниз и лишь слегка припустить нижнее белье. Элевен тянется к его члену освободившейся рукой — мягко оглаживает головку, выбивает из Генри стон. Секунды спустя — и ее пальцы уже замараны в липком предэякуляте, сочившемся из его члена. Ее это совсем не смущало и не вызывало отвращения — все, что касалось Питера, не могло вызывать у нее отвращения. Возможно, она единственный человек, который сможет принять его полностью. Генри хочет в это верить. Ей нравится слушать стоны Питера — видеть его уязвимость, видеть его слабость. Она не знала в чем причина этого странного влечения, но раз Питер позволял — то она не отказывала себе в удовольствии. Генри убирает ее руку не сразу — только тогда, когда ощущает, что уже не может терпеть накатывающее волнами возбуждение. Ему чертовски хотелось оказаться внутри нее, почувствовать ее жар, ее мягкость — прямо сейчас. Потому он лишь немного задирает ее сорочку и припускает ее белье до колен. Он знает, что ей, наверное, такое не нравится. Она хочет ощущать его тело своим полностью — растворяться в жаре (холоде) и близости. Но Генри был слишком нетерпелив. Он не мог коснуться ее больше двух недель — и сейчас ему нет дела до глупых девичьих прелюдий. Он раздвигает ее ноги — она заботливо делает это сама, подтянув колени к голове. Генри всего раз проводит пальцем по ее промежности — собирает на них ее смазку — в небольшом количестве. Элевен еще не готова — но, кажется, ей на это совсем все равно: она позволяет Питеру чересчур много. Ему думается, что ей может быть больно. Всего на миг — потом он думает, что заглушит ее боль удовольствием, сладкими словами. Обязательно заглушит. Теснится членом к ее входу — сначала проникает головкой, выбивая из Элевен тяжелый, наполненный болью выдох, а после проталкивается дальше, дюйм за дюймом. Ее мягкие стенки стискивают его член, как идеально сшитая рубашка. Как влитые — будто ее влагалище было предназначено для его члена — так идеально они друг другу подходят. Он вытягивает вторую, освободившеюся руку к верху — сцепляется наконец пальцами с Элевен. Она позволяет себе сжать его ладонь крепко-крепко: боль завладевала сознанием, но Питер, легко читая ее реакции, ловко льнет к ее шее губами и отвлекает поцелуями, касаниями холодной кожи. Он шепчет ей слабое «тише» и «все хорошо», и эти приглушенные слова звучат для Элевен лучше любого валиума — она успокаивается, и меж тем боль начинает спадать. Генри не двигается ровно до тех пор, пока дыхание Элевен не восстановится. Лишь тогда толкается дальше — и в этот раз Элевен стонет уже не болезненно — с наслаждением, с эйфорией и удовольствием — так, как и должно быть. Генри мычит ей в шею и, убедившись что ее влагалище захватывает его член идеально, полностью, начинает совершать слабые фрикции. Каждое его движение сопряжено с ее стоном — она любит ощущать Питера внутри. Это весело — это горячо: парадоксально не обращая внимания на холод остального его тела. Жар охватывает ее с ног до головы, возбуждение проникает в мозг и временно остается там за главного. Оно управляет ей — управляет ее голосом, ее невнятными словами, мычанием его имени. Ее попытками идти с ним в темпе — двигаться навстречу его бедрам. Он нежен и мягок — даже когда ускоряется, все равно не теряет самообладания. Он следит за каждым движением, за каждым стоном Элевен, подстраиваясь под ее желания и реакции. Его девочка должна чувствовать себя хорошо — может хоть так в ее взгляде он сможет отыскать жизнь. Время спустя он замедляется, но начинает двигаться грубее — как чертов таран — и Элевен жмурится, прикрывает глаза, стонет болезненно — он шепчет ей какую-то несуразицу, вроде «еще немного, моя девочка», потираясь лицом о ее шею, как попытка расслабить, и, войдя до нее до упора, останавливается, пока его тело пробивает словно электрическим током — как наказания Папы, но отчего-то в тысячу раз приятней. Словно его били электрохлыстами, но не в тесных стенах лаборатории, а на цветочной поляне, в окружении ангелов — или, пожалуй, одной Элевен. Ее одной было бы достаточно чтобы исцелить всю его боль. Позволяет себе поцеловать ее в губы с языком — глубоко, пока его сперма растекается у нее внутри. Девушкам, занимавшимся с ним сексом, невероятно повезло, что Генри, вследствие многочисленных экспериментов, детей больше иметь не может. Элевен чувствует пульсацию, а после легкое тепло — еще секунды спустя язык Питера у себя во рту. Она принимает его поцелуй, невнятно на него отвечает — ей нравится слабо-ощутимая любовь, которой он наполнен. Генри оттягивается от нее, поднимается и застегивает штаны. Он задерживает взгляд на ее промежности, из которой, как из мокрой раны, сочится его сперма. Этот вид захватывал, заставлял думать о вещах странных, диких — контролирующих. Но он отмахивается от них и, улыбнувшись, вновь нависает над Элевен, целуя ее живот, прикрытый тканью. Он знал, как доставить женщине удовольствие. Опыта у него было много — гораздо больше, чем у Элевен, чьим единственным сексуальным партнером являлся и будет являться он и только он. Он быстро опускается ниже, поцеловав единожды ее в лобок, а после, насладившись тем, как покорно она раздвигает для него ноги, начинает жадно исследовать ее языком. Он обращается с ее промежностью, как голодный пес, вылизывая ее дергающийся клитор, иногда кончиком языка захватывая собственную противную сперму — не то чтобы его это беспокоило, — и он продолжал вылизывать Элевен — очень нетерпеливо, с жадностью, будто ее солоноватые соки были для него единственным источником пищи. Он погружает в ее влагалище средний палец — слабо толкаясь, как дополнение к уже имеющейся стимуляции. Элевен мычит и стонет — называет его по имени, хватает его за волосы, растрепав их еще сильнее. Он легко умел доводить ее до оргазма. Несколько минут — и он слышит с ее стороны великолепный, наполненный жизнью вскрик — а после она, кажется, обмякает. Для нее оргазм — подобен сну в объятиях Питера на несуществующих цветочных полях, сон крепкий, наполненный нежными образами, а не кровоточащими кошмарами. Генри чувствует пульсацию у нее внутри влагалища своим запачканным спермой пальцем, чувствует, как она сжимает его сильнее. Чувствует пульсацию ее клитора и чувствует, как у него снова встает член. Он знает, что Элевен очень быстро устает. Потому вряд ли ему стоит рассчитывать на второй раунд. Поэтому он задерживает дыхание — поднимается и лезет языком Элевен в рот — он заставляет ее пробовать их обоих на вкус. Ей явно не нравится — она слабо кривится. Но более виду не подает. — Тебе понравилось? — он спрашивает, отстранившись. Со стороны Элевен Питер выглядит как мокрая собака — запыхавшаяся, голодная, с раскрасневшимся лицом. Она кивает и подтверждает своим голосом: «да». Это звучит вымученно. Снова она потеряла всю свою жизнь. Генри улыбается и, констатируя факт, говорит: — Никто, кроме меня, не заставит тебя так себя чувствовать, — он облизывается и подтягивает трусики Элевен одной рукой, продолжая, тем не менее, смотреть ей в глаза. Он позволяет себе погладить ее пальцем по щели в промежности через ткань, ощутив влажность — остатки спермы. Зато Элевен будет тепло. После, помедлив, добавляет: — У тебя в целом нет никого, кроме меня, — чертова мантра, которую он повторял ей из раза в раз. Его слова могут звучать жестоко. Но это правда — и Элевен это знает. Она улыбается ему — неискренне, и снова кивает. Ей не хочется продолжать эту тему. Потому она, погладив Питера по щеке — он послушно подается вперед, к ее лицу, может, рассчитывая на еще один поцелуй, — слабо мямлит: — Ты останешься на ночь? — она не хочет засыпать сегодня одна. В темноте. Питер теряет серьезное выражение лица, вся его величественность, властность куда-то пропадает. Он отводит взгляд и, почти с сожалением, выпаливает: «нет». Элевен хочет разрыдаться. Но она уже привыкла к такому. Питер никогда не оставался на ночь. — Но я могу остаться до тех пор, пока ты не заснешь. — Генри внимательно, пусть и без нажима, изучает ее реакции на свои новые слова — и, о чудо, он замечает промелькнувшую в лице Элевен жизнь. Он бросает взгляд в линзу камеры — такую же безжизненную, как и около получаса назад. Наверное, это опасно — его могут засечь в любой момент. Но ради мгновения жизни и счастья в глазах Элевен он готов даже подвергнуть себя опасности. В этот раз — точно. Элевен выглядит счастливой. И это отражается на сердце Генри — на его лице распускается улыбка, и он расслабляется, ложась рядом с Элевен, еле-еле, потому что на этой кровати для двоих тесно. Тогда он тянет ее тело к себе в объятии, обхватывает ее грудь руками и носом жмется в ее шею. — Все будет хорошо. Спи, — он мурлыкает ей напоследок почти жалостливо, и Элевен покорно закрывает глаза с надежной на то, что Питер прав — и завтра действительно станет лучше, — со мной тебе не о чем беспокоиться и нечего бояться. — Кошмары… — Их тоже не будет, — он сильнее жмет ее к себе, будто сомневаясь в своих словах, — я уверен. Элевен верит ему. Иначе — никак. Таков фундамент их отношений: чертова вера друг в друга, даже если в словах, взглядах и улыбках сплошная ложь. Ну, ей в любом случае хорошо — рядом с ним, с его прижимающимся к ней холодным телом и теплой спермой между ног. Может это и была петля — замкнутый круг из низменного удовольствия. Может это и было низко, отвратительно, липко — стоит ступить шаг и провалишься: чертовы нематериальные зыбучие пески. Может и бесполезно. Неправильно. Но Генри чувствует, вместе со всей этой гадостью, слияние и любовь. Он чувствует удовлетворение — а в этом месте любые подобные чувства настоящая роскошь. Он чувствует Элевен. Полноценно — и большего ему, в этих душных стенах, пожалуй, и не надо. Он будет думать о большем тогда, когда заберет ее с собой на свободу. Сейчас он думает только о том, какое горячее у нее тело и о том, что ему невероятно хочется остаться с ней на всю ночь. Генри не хочет расставаться с Элевен ни на минуту. Он хочет быть с ней целую вечность — и о, прислушиваясь к ее мерному дыханию, чувствуя ее тепло, он уверен в том, что у него обязательно это получится. Потом — когда она вытащит из его шеи сотерию. А пока она, пожалуй, заслужила немного отдыха: спокойного сна без боли и уродливых кошмаров.