Новелла: «Нечестивый паразит»

      Застоялый аромат сырости и притаившейся в углах дома пыли ударял в нос сидящих по разные стороны парней. Никто из них не осмеливался начать разговор, тесно связанный с тем, что произошло несколько часов назад. Однако продолжать молчаливую игру после стольких лет они больше были не в силах. Напряжение росло с каждой секундой, выражаясь неловкими постукиваниями по обивке дивана, устремленным в никуда взглядом или нервным покусыванием израненных щек. Робко переведя зрачки с бледной стены на задумчивое лицо Марка, Сезар не мог отвести от него глаз, подмечая, с какой тяжестью ему даётся принятие нежных чувств по отношению к человеку, к которому он не должен испытывать ничего подобного, и углубившихся в самом существе корней, давших начало росткам подоплеки греха.       — Слушай, — сделав тяжелый вздох, с некой долей стыда и вины промолвил Торрес, — я знаю, что мы поступили неправильно.       — Согласно писаниям, происходящее с нами не допустимо. Но где же Милостивый Бог, чтобы спасти нас? Я так долго искал у него спасения, что все равно попал в ловушку собственных чувств.       — Возможно, потому, что они не о слиянии двух тел в плотском желании, а об сплочении двух странствующих душ.       — Если бы так можно было оправдать легший на наши плечи грех.       — Это не оправдание, а объяснение. Если мы чувствуем одно и то же притяжение, то к чему нам это отрицать и обрекать друг друга на нескончаемые муки? — взяв ладонь парня обеими руками и прижав её к груди — месту, где трепетно билось его сердце, в изнеможенной мольбе спросил Сезар, — похоть — последние, что проявляется, когда ты рядом со мной.       — Даже так, если не со стороны Господня, то со стороны общества нам предрешено осуждение и порицание. Таким, как мы, нет места в этом мире.       — Тогда мы сделаем так, чтобы никто и никогда не узнал о том, что произойдет этой ночью.       — И мы унесем эту тайну с собой глубоко в могилу, оставив наш поступок на суд Небесам.       — Если честно, мне все равно, что случится с нами после смерти, — сократив расстояние между собой и собеседником, упоённо произнёс Торрес, ощущая на своем лице чужое дыхание, — но если после неё что-то есть, я бы хотел разделить вечность с тобой.       — И никто больше не посмеет нас разлучить, — склонившись к парню, вполголоса сказал Хитклифф и позволил их лбам соприкоснуться, — никогда.       — Никто кроме одного назойливого демона.       — Хм? Это предупреждение о том, что мне стоит приготовиться к появлению незваного гостя?       — Не беспокойся, он заключен в сильных тисках внутри меня. Однако, кажется, ему тоже есть что сказать.

I. «Проигнорировать» или II. «Выслушать»

I. [Сцена «Какого это — прикоснуться к своей музе?»]       — Боюсь, сейчас меня это интересует меньше всего. Или ты не согласишься с тем, что у нас нет времени на бессмысленные разговоры?       — Нам просто незачем пробуждать того, от кого исходят одни беды, — протянув ладони Марка к себе, ласково промолвил Сезар и аккуратно переплёл пальцы друг с другом, — будь я на твоём месте, я бы поступил так же.       — Не важно то, как бы мы поступили, если бы позволили событиям развернуться иначе. Важно то, что приготовило для нас насущное — целая ночь, посвященная только нам и никому другому.       — И в любом из ответвлений судьбы, я бы предпочёл провести её вместе с тобой.       Между ними оставалось лишь несколько сантиметров, и это расстояние пленяло сократить приятное тепло, окутывающее кожу при выдохе со стороны каждого из парней. Осторожно прильнув к сухим губам, Торрес наблюдал, как на щеках Хитклиффа проявляется неловкий румянец. Робко прижавшись своими устами к иным в ответ на поцелуй, Марк слегка сжал ладонь Сезара, большой палец которой начал успокаивающе поглаживать выступающие снаружи костяшки. Не прекращая утопать в отражающих лунный свет глазах возлюбленного, Хитклифф, по инициативе последнего, с явным нежеланием отстранился, услышав в ответ мягкий смешок.       — Давай попробуем, как в тех фильмах, — взволнованным шепотом попросил Торрес, игриво коснувшись кончика носа, — только на этот раз не отворачивайся, изображая брезгливость.       — И ради этого тебе нужно было прерывать такой момент?       — Ну, мало ли, ты испугаешься и убежишь. Мне бы не хотелось потом вновь тебя уговаривать.       — Я никуда не убегу, — решительно произнёс Марк, обхватив ладонями лицо юноши, — ради тебя и в огонь, и в воду.       В тот же миг Сезар наклонился к губам парня и в попытке протиснуть язык сквозь упругую преграду, облизал шероховатую поверхность едва дрогнувших уст. Смущенно высунув влажную мышцу, Хитклифф столкнулся с точно такой же, вовлекшей во что-то на подобии замысловатого танца. Обхватив плечи партнёра, Торрес потянул его вниз, позволив двум разгорячённым телам упасть друг напротив друга. Прервав поцелуй при виде округлённых от неожиданности глаз, он убрал рукавом свитера слюну и расплылся в озорной улыбке.       — Не думаю, что это должно было выглядеть так.       — Не важно, — переведя дыхание, вполголоса ответил Марк, после усмехнувшись с того, как же нелепо они, должно быть, выглядели со стороны, — как вышло, так вышло.       — В общем, для первого раза неплохо.       Склонив голову к шее, дабы уткнуться в её изгиб, Сезар оставил на бархатной коже обжигающую метку. Горячее дыхание на линии пульса определенно было чем-то новым, а череда медленных поцелуев пробуждала в теле что-то о чём было грешно даже подумать.       Ежели взращённое под гнётом изложенных в заповедях моралей сердце растеряло свой свет в окутавших его липких нитях порочной влюбленности, знаменует ли это его падение? Исходит ли любовь первоначально от Искусителя, что своим скользким чешуйчатым телом обвивается вокруг тленной плоти и склоняет к отречению от Отца Божьего? Способен ли даже самый праведный человек позволить себе соблазниться страстям и преисполниться всеми семью кольцами ада, если всю жизнь боролся с чувствами, которых никогда не должно было существовать? Страх перед грехом — незримая преграда, отделяющая от реального мира. Стоит её преодолеть, как ты обрекаешь себя на нескончаемые мольбы за возможность сыскать прощение.       Ощутив своими губами чужие, но до того родные уста, сердце Сезара бурно затрепетало среди обрамляющих его рёбер, подобно пташке, бьющейся крыльями о прутья узкой клетки. Только подобрав нужный ключ, невольный заключённый мог освободиться от тяготеющего плена и погрузиться в настоящее тепло, не сравнимое с холодностью возведённой так давно ловушки. Соприкасаясь поверхностью тел, мирская оболочка теряла своё предназначение и оставляла место двум душам, которые разделяли между собой долгожданный момент страсти и любви. Робкие касания, нежные поцелуи и крепкие объятия, казалось, несли в себе нечто гораздо большее, чем гнусный порок. Может ли это порицаться, если таким образом он проявляет свои чувства к объекту своих страдальческих воздыханий, воспетых в буквах на бумаге и нотах на линейных строках?       Каждое движение затрагивало тонкие струны самого существа и находило отголосок в его глубине, разливаясь окрыляющим возбуждением по венам и вознося к кучерявым ватным облакам на небе. Отбросив мирские желания на пару со смертной плотью, глазам являлась истинная красота любимого — то, каким его мог видеть только избранный им человек. Грациозный и прелестный образ первозданной чистоты и бессмертия чувств, способный связать свою жизнь с кем-либо лишь однажды и навсегда. Очаровательный белый лебедь, чья пара крыльев всегда готова укрыть мягкими перьями от любых невзгод, прижимая ближе к телу в стремлении защитить и никогда не отпускать.

Был ли это Рай и следовало ли из него изгнание?

Определённо.

      Достигнув неземного блаженства, сладкая истома выразилась в лёгкой дрожи и постепенно начала покидать расслабленные мышцы, возвращая сознание в суровую реальность. Напротив всё так же лежал Торрес, чьи тёмные локоны слегка растрепались и напоминали причёску, которая зачастую сопровождала его в обычные дни, когда отсутствовала необходимость скрывать половину лица. Не обращая внимания на мысли, мелькающие в голове от осознания содеянного, Марк вернул свой взор на лицо Сезара и тут же встретил на себе его взгляд. II. [Сцена «Так ли сладок плод познания?»]       Голова и тело Сезара тут же бессильно обмякли, вынудив Марка упереться руками в плечи навалившегося туловища, дабы не позволить ему упасть. Вдруг закрытые веки слегка дрогнули, подобно уголкам губ, а ладонь протянулась к чёлке и сместила волосы на другую сторону лица, обнажив скрытую за смоляными локонами тьму. Выпрямив осанку, некто, кто уже не был истинным обладателем своего сосуда, открыл глаза и с лукавой ухмылкой уставился в зрачки Хитклиффа.       — Ах, много же времени утекло с нашей последней встречи, — склонив щеку к приставленной ладони, нарочито томно промолвил нечестивый, — жаль нас тогда прервали, дорогой.       — С каких это пор я стал тебе не безразличен? — раздраженно фыркнул Марк, начиная проклинать себя за необдуманно принятое решение дать право голоса тому, чьё появление всегда привносило в жизнь ничего кроме вездесущего раздора, — и твоя вульгарность здесь ни к чему.       — Я достаточно долго обдумывал наш разговор, взвешивал значение всех тех слов, что ты мне сказал, — театрально опустив взгляд, стыдливо произнёс демон, а затем несколько двусмысленно прикусил губу, — я надеюсь, ты не держишь обид на то, как я был груб с тобой тем вечером.       — Давай ближе к делу. Моё прощение явно не играет большой роли в твоём хитроумном замысле.       — Я бы хотел принести свои извинения, — проследив линию скулы парня когтистым пальцем, елейно сказал альтернатив и наклонился к его уху, — только представь, все твои самые потаённые мечты воплотятся в реальность. Тебе больше не придётся подавлять свои желания. По крайней мере рядом со мной.       — С чего ты взял, что я поведусь на твои уловки? — гневно возмутился Хитклифф, резко схватив запястье и отдернув от своего лица чернявую лапу нечестивого.       — От своего существа не убежишь. Ты не особенный, а такой же, как и все кого я встречал до тебя. Достаточно вызвать искру и чувства вспыхивают, подобно обжигающим языкам пламени, отворяя ранее невиданный мир удовольствий, проводником в который я и являюсь, — стоило парню моргнуть, как его созерцанию предстали пара изогнутых рогов и лениво виляющий из стороны в сторону хвост с вытянутым в форме сердца наконечником, — позволь мне избавить твою плоть от ноющей боли. Протяни свою руку и возьми меня.       — Для тебя это не более чем развлечение! — инстинсктивно отшатнувшись от возникшей между ними близости, отвращено выпалил Марк, — чего ты, чёрт тебя дери, добиваешься?       — У существ с множеством имен никогда не было единой цели. Свобода выбора позволила им вкусить каждый из грехов и избрать наиболее близкий путь. Однако они были рождены без тел и имён, что позволяет им быть кем угодно. Скажи, ты бы хотел лицезреть того, чей вид заставляет кровь вскипать в жилах, а дыхание учащаться?       — А если я хочу, чтобы ты был собой? Любопытно, помнишь ли ты своё имя после стольких масок, которые пришлось носить твоему бесформенному лицу.       — Тогда я предпочту остаться в том облике, что ты видишь перед собой. То как ты всё скрываешь за стоической серьёзностью крайне похвально, но твои напряжённые мышцы не способны обмануть моё чутьё. Окружающая тебя эссенция, подобна первородному отпечатку похоти и чревоугодия. Чего ещё может желать существо, искушённое желанием откусить больше, чем оно может проглотить?       — Это объясняет твоё виденье человеческих чувств.       — И вновь мы затронули любовь? Что ж, я много раз видел, как люди её проявляют, — хвост угрожающе хлестнул по подлокотнику дивана прежде чем крепко обвиться вокруг предплечья парня, дабы притянуть его тело обратно к альтернативу, — и мне не составит труда показать тебе её.       Резко туловище демона поддалось вперёд и ненавязчиво накрыло собой Хитклиффа, позволив ему ощутить тепло чужой плоти.       — Ты один из немногих, чьё сердце я оставлю между рёбер, — просунув руку между плоскостью прижатых друг к другу тел, с прослеживаемой угрозой прошептал нечестивый, — в тебе есть что-то такое, из-за чего скорее моя кровь оставит свой след на твоей коже, нежели моя окропится твоей.       Клубящийся у лица жар от упоённого дыхания резко сменился мягкостью разгорячённых уст, жадно прижавшихся к гладкой поверхности губ. Уловив неровный вздох со стороны потрясённого юноши, альтернатив не упустил момент и ловко проскользнул сквозь приоткрывшуюся щёлку своим тонким языком, нетерпеливо обвившись с другим, вовлекая в нечто на подобии танца. Проследив прощупываемые сквозь свитер контуры груди, он не спеша опустил ладони вниз и, дразняще разведя их на уровне таза, сложил за спиной Марка. Ощутив лёгкую дрожь в теле парня, демон довольно ухмыльнулся и поторопился отстраниться от манящих к себе уст, напоследок те увлечённо облизнув. Наклонив голову и прислонившись к знойной точке на шее, нечестивый жаждуще вобрал немного кожи ртом, принявшись оставлять влажные метки по трепещущей линии пульса и забавляться едва слышными воздыханиями.       Протянув руки к каштановым локонам и шерстяному воротнику, альтернатив оттянул податливую ткань, обнажив нетронутый участок тела. Покраснения от лопнувших капилляров были подобны далёким звёздам, рассыпавшимся по поверхности необъятного неба в начале бытия, которые своим ярким светом привлекали вездесущую тьму, беспокойно рыскающую то, что могло бы утолить её ненасытный голод. Взывая к чужеродным чувствам через омерзительно нежные ласки и тошнотворно сладкие поцелуи, демон оставлял на теле жертвенного агнца кровавые следы, привносящие жгучий яд в набухшие вены, затмевая борющееся сознание и подавляя желание убежать.       — Хватит, — отвернувшись в отвращении, сквозь зубы прошипел Хитклифф, — прекрати использовать эти дешевые уловки, чтобы соблазнить меня грехом.       — Взгляни правде в глаза, — схватив парня за подбородок, игриво съехидничал нечестивый и развернул его лицо к себе, — вокруг нас уже давно вьется розовая дымка, подобно цветущим лозам, чьи длинные шипы глубоко вонзаются в выпячивающие артерии. Чувствуешь, как непосильное желание медленно приливает книзу? Как плоть вожделеет сплотиться и стать единым целым? Это и есть любовь.       — В Текстах ясно дано понять, что соблазн подлежит искоренению, а искусившихся ожидает лишь один исход.       — Не стоит доверять свою жизнь ветхим заповедям, — обольстительно проурчал альтернатив, уставившись в блестящие зрачки, дрогнувшие при встрече с его взглядом, — их срок подходит к концу ровно так же, как приближается пришествие нового века. Предпочтешь отбросить оковы старых нравов или останешься в изношенных временем цепях?       — Для тебя древние сказания сравнимы с дотлевающим пеплом, но для меня они всегда были серой моралью, и я намерен пронести её через отведенный мне срок.       — Однако ты даже не способен сдержать отвергаемые чувства, — лениво сместившись к спинке дивана и прижавшись к плечу юноши, демон провел своей ладонью от его груди до ног, вызвав легкую дрожь в оцепеневшем теле, — они роятся между сплетениями мышц, заставляют те твердеть и пылать с целью того, чтобы быть замеченными. Не сопротивляйся греху первопредков, расслабься и получай удовольствие, пока я буду проводить тебя в новый мир, преисполненный спокойствием и блаженством. Что же это, если не сам Рай на земле?       Вцепившись в натянутую прослеживаемой выпуклостью ткань, нечестивый неспешно приспустил мешковатые штаны с бёдер парня, позволив лицезреть сущность смертной природы: неспособность сдержать свои желания и их телесные проявления даже при попытке отделить сознание от плоти. Ловкие пальцы дразняще пробежались по белоснежному хлопку, прежде чем потихоньку обнажить то, что за ним скрывалось. Вкушая представшую картину, альтернатив расчетливо проследил длину остриём когтя, вынудив болезненный стон пробиться сквозь прикушенные до алой крови губы. Восторженная ухмылка расплылась по тёмному лику сияющей нитью, а длинный хвост быстро обвился вокруг затвердевшей от едва подавляемой страсти кожи. Расположившись на коленях Марка, демон зажал его ноги в крепких тисках собственных и, выгнув спину навстречу к разгоряченному лицу, вовлек в неторопливый поцелуй.       Сладкий вкус металла на языке стал последней каплей в упорном сопротивлении и прервал долгое терпение юноши, чьи руки обхватили плечи нечестивого и прижали его туловище вплотную к себе, из-за чего хвост от неожиданности дёрнулся, сдавив чувствительный участок тела. С уст сорвался неровный вздох, когда альтернатив потерял всякий контроль над ситуацией, продолжив почти покорно двигать хвостом вверх и вниз, сердцевидным наконечником лаская скользкую вершину, тем самым заставляя пальцы парня жадно вцепляться в спину, а губы властно впиваться в нежную кожу.       — Природа берёт своё, не так ли? — насмешливо прошептал демон, отстранившись от притягательного жара лишь на несколько миллиметров.       — Разве не этого ты добиваешься? Незачем взывать к моей совести, когда от неё уже ничего не осталось.       — Даже ты не отличаешься от тех, кто с лёгкостью впадал под действие моих чар. В незапамятные времена я любил выбирать жертв, дабы резвиться с ними ночь напролет. Однако стоило первому лучу солнца озарить горизонт, как ценой особо распутных становился приток крови далеко не вниз.       — И как же ты поступал с теми, чья похоть была слишком чрезмерна даже для тебя?       — Когда приятная эйфория разливалась по телу, я проливал их кровь, дабы достать из костяной клетки повергающий всё тленное в жизнь механизм. Он прекращал пульсировать ровно в тот же момент, как оказывался у меня в руках. Но только так я мог ощутить то же, что и они… — несвойственная горечь промелькнула в искаженном голосе существа, которое спустя молчаливое мгновенье заметило отразившийся на лице юноши ужас, — тебе повезло, ведь я не считаю тебя достойным такой жалкой смерти.       Прильнув к вздрогнувшему туловищу, демон положил голову на плечо парня и ускорил темп, время от времени покачивая бёдрами и трясь о поверхность тела в такт движений. Услышав прерывистый скулеж вперемешку со сладкими стонами, он надавил наконечником хвоста на жаждущую внимания точку и уже знал, когда наступит пик неземного блаженства. Едва знойная субстанция успела коснуться самой тьмы, как нечестивый укусил Марка за ухо, издав рокочущий рык в попытке скрыть собственное тяжкое дыхание. Густая жидкость постепенно стекала вниз, подобному тому, как божественный экстаз плавно переходил в непреодолимое отвращение. Юноша возжелал оказаться на месте тех, кого это существо безжалостно растерзало, лишь бы избавиться от тягостного стыда и мучительного самобичевания, но за своими размышлениями он вовсе не заметил, как его уста накрыли холодные губы ненасытного демона, чей голод он был призван утолить.

***

      До начала комендантского часа оставалось несколько часов, за которые нужно было успеть прибрать листья на территории церкви. За фасадом здания открывался по-своему живописный вид на залитые янтарным светом крыши домов и пустующие улочки, из чьих мрачных уголков начинала проступать мгла, при виде чего Габриель остановился и бросил взгляд на вытянутую тень, приготовленную к поиску новой жертвы. Прохладный ветерок беспокоил подол рясы и резко контрастировал со зноем ослепляющего солнца, чьи золотистые лучи падали на устремлённое к закату лицо, словно вопрошающее о помощи или совете со стороны того, кто однажды искоренил зло со святых земель охваченным пламенем правосудия мечом. Тихий шорох за спиной прервал размышления. Подобно самой бездне, нечто явилось из сумрака и устремило свой взор на облачённого во всё белое священника, коим тот по-настоящему никогда не был. Оно представляло собой фигуру в мешковатом одеянии, чье лицо скрывала тень от капюшона, а из-за спины выглядывало блестящее лезвие секиры — верного оружия, принявшего участие в сотни казнях и прославившего своего хозяина, как омытого ангельской кровью палача, встреча с которым служила приговором к скорой смерти каждому, кому не повезло его лицезреть. Однако Габриель не обернулся, ведь знал стоящую за ним личность.       — Признаться честно, я не ожидал твоего столь скорого появления здесь, — довольно мягко промолвил юноша, чьё лицо озарила легкая улыбка, — какова же причина, Шестой?       — Ещё не надоело скрываться под личиной раба божьего? — раздражённо фыркнув, спросил злоумышленник и скрестил руки на груди, — прекрати делать вид, что тебе ничего не известно. Хотя, если грехопадение твоего жертвенного агнца — недостаточно веский повод, то ты так и не понял главного: всё твоё драгоценное человечество никогда не могло устоять пред грехом, ибо он заложен в их сущности.       — Мне сие известно давно. Не даром же Люцифера низвергли из Рая, — на сей раз серьёзно высказал Гавриил и неторопливо повернулся к Шестому, заслонив головой алое солнце, которое за вьющимися локонами уподобилось яркому нимбу, — куда больше меня интересуют твои помыслы. Неужели решил судить грешника без предварительного рассмотрения дела Верховным Судьёй Небес — Архангелом Иеремиилом?       — К сожалению, даже он не в праве судить души, пока они на земле. Однако этот представитель рода людского не может зваться «Спасителем» и я удивлюсь, если ты не согласишься.       — Путь истинный всегда был тернист и требовал дисциплины, — тяжело вздохнув, с досадой произнёс Архангел и сложил руки перед собой, — признаю, я не в силах предотвратить проявление человеческой природы, но значит ли это, что Ему не суждено явиться в этот мир без божественного вмешательства?       — В любом случае, ещё не было того, кого описывают книги. Того, про кого ты рассказывал своим ученикам в далёкой Римской Империи и чьи писания сейчас считают священными, — многозначительно промолвил демон и ступил ближе к Божьему Посланнику, из-за чего лучи заката разогнали часть тёмной завесы на лице и сделали ироничную ухмылку видимой, — всё дело в пророчестве, Гавриил. А его свершения Утренняя Заря никак не допустит. Пошлёшь Святого Духа и собственноручно наметишь цель для Денницы, попытаешься добиться прижизненного вознесения для человека, как Он уже всеми силами попытается его искусить.       — Раз уж ты ведешь счёт моим неудачам, то будь добр ответить: для чего же ты вмешиваешься в дела простого смертного? Почему, если что-то идет не так, ты спешишь мне об этом сообщить?       — Ни один ты на пару с Раем заинтересован в том, чтобы даровать данному миру спасение. По какой тогда причине я согласился на сделку с тобой и пролил чужую кровь? Я преподнёс к ногам собственного Отца совершенно не ту душу и чудом избежал Его гнева, ведь Он заинтересовался мальчишкой. Возжелал посмотреть на то, как он падёт в шаге от того, чтобы приблизиться к чему-то божественному и узнать свое предназначение.       — Хоть этот мир и близиться к тому, чтобы погрязнуть во тьме, но я никогда не поверю в то, что твои действия подкреплены благими побуждениями.       — А стоило бы, — бросив на Архангела злобный взгляд, огорчённо прошипел Шестой, — мы оба понимаем, что несёт в себе вечное забвенье. Ничего, кроме сплошного мрака, в котором не будет места ни для кого из нас. Вся эта сделка попросту была гарантией того, что завтра наступит.       — Так тебя более не интересует лишь собственная судьба? Я то думал, в тебе нет ничего святого.       — Не ищи во мне то, чего нет. Я могу поддерживать твои идеи, но это не избавит меня от тех весов, которые веками взвешивают души и помогают мне определить для них наказание. Отсюда и исходит моё отношение к людям, ибо даже будучи в Аду и лицезря грех в самом гадком его проявлении, многие не спешат исправляться, а уподобляются ему, — со слышным презрением сказал демон и спустя мгновенье продолжил с мрачной усмешкой: — Что касается «случайно» забрёдших ангелочков, то стоит им попасть в моё поле зрения, как они тут же лишаются белоснежных крылышек без суда и следствия, ибо я не потерплю незваных гостей в своём доме.       — Политика Рая в отношении тебе подобных точно такая же, — нарочито грубо ответил Архангел, до последнего скрывая глубокую печаль при оглашении столь жестокого факта, — но, говоря о людях, мы должны помнить, кто посеял частичку греха в их душах и всеми силами старается не допустить явление Спасителя своему народу.       — В мировой истории было так много пастухов, но ни один из них не подходил на роль Мессии. Может, пришло время самому раскрыть человечеству правду?       — Это противоречит закону о невмешательстве в жизнь смертных.       — Который никогда никого не останавливал, Гавриил, — сделав шаг вперёд, чуть не столкнувшись лбами с собеседником, резко выпалил Шестой, вынуждая перестать игнорировать суровую реальность, — сколько я тебя знаю, но всё не могу понять, почему ты так сильно хочешь воплотить пророчество в реальность?       — Если не я позабочусь о судьбе стольких душ, то кто? — горестно вопросил Архангел, вцепившись в больно занывшую грудь.       — Как же ты не понимаешь, что не все из них заслуживают твоей доброты. Ты видел, какими жестокими они бывают, как быстро начинают лишать друг друга жизни за материальные блага и то, какими неблагодарными они могут быть.       — Но есть и те, кто вел за собой народ, заботился о благополучии ближнего своего и был готов положить самое дорогое за своих друзей — жизнь.       — Ты готов и своей пожертвовать, если придётся. Не так ли?       — Я сделаю всё, чтобы хрупкий баланс не пошатнулся. Нельзя допустить появления Зверя Судного Дня, ибо тогда его протяжный вой призовет в этот мир Четырёх Предвестников Апокалипсиса… — Одним из которых я сам и являюсь, — тягостно признал демон, от чего между ним и Гавриилом повисла давящая тишина, прерванная вышедшим из тьмы комком сумрака, чья шерсть цвета вороного крыла переливалась в пламенном свете заката.       — Впрочем, это всего лишь пророчество, — в попытке разрядить обстановку промолвил Архангел и заметил, как чёрный кот принялся тереться о ноги своего хозяина, — кто знает, когда оно сбудется и сбудется ли вовсе.       — Каждому из нас отведена определенная роль в этом странном замысле. А раз уж это так, то пусть всё идёт своим чередом. Тем более, когда нас объединяет желание сотрудничать, а не слепое следование заложенной в нас ненависти друг к другу.       — Ненависть — слишком сильное слово, — тут же подчеркнул Гавриил и встретил заинтригованный взгляд со стороны Шестого, продолжив куда более тихим тоном: — Честно сказать, я тебя не ненавижу. Не по настоящему.       — Хм, — сев на корточки, задумчиво протянул демон и провел ладонью от головы до хвоста питомца, после с лёгким намеком на улыбку ответив: — Я тоже тебя не ненавижу.       При виде несвойственно тёплого выражения на лице одного из самых жестоких и безжалостных существ, каких только мог знать этот мир, Архангел в очередной раз задался вопросом: «А свойственно ли порождениям преисподней проявление любви? Или всё же эта привязанность по-своему уникальна?» От размышлений его отвлек ласковый смешок — пушистик с сухим хрустом свалился на разноцветные листья и принялся по ним качаться, ожидая когда же ему почешут животик. Стоило прихоти исполниться, как клубочек тьмы довольно заурчал, а Гавриил устремил свой взгляд в небо, на котором уже восходила серебряная луна, призывая отложить все дела и позволить объятиям ночи привести всё живое в безмятежный сон.

***

      Приглушённый свет гармонировал с вечерними тенями, отражаясь в волнах на поверхности рубинового вина, объем которого понемногу уменьшался, словно измеряя утекающее за ожиданием время. Неторопливая мелодия разливалась по залу, заглушая светские беседы и тем самым превращая в скучное занятие изучение гостей сквозь призму едва полного бокала. Вдруг в закруглённом стекле показался размытый силуэт запоздавшего товарища. Отставив хрупкий сосуд, мужчина положил голову на руку и принялся наблюдать, как его приглашённый осматривает каждый столик в попытке отыскать тот самый. Стоило их взглядам пересечься, как сидящий у окна издал ироничный смешок и слегка ухмыльнулся, обратив на себя внимание того, за чьим серьёзным фасадом скрывалась всё та же юная неловкость.       Внешне шатен сохранял спокойствие, но его глаза отражали озадаченность при встрече с другом детства в деловом костюме, с несколькими лазурными розами в кармане пиджака. Зачёсанная на бок чёлка едва прикрывала изменившийся за годы взгляд, который из простодушно наивного стал хитрым и расчётливым, подчёркиваясь молодыми морщинками. Однако они не были проблемой для того, кто выглядит опрятно и обаятельно в телеэкране, где главную роль играет грамотно поставленная речь при ответах на вопросы о достигнутых результатах в доверенном ему городе.       — Кто бы мог подумать, что ты станешь механиком, — задорно высказал Торрес, прежде чем протянуть ладонь и встретить со стороны приятеля крепкое рукопожатие, — в любом случае, я рад нашей встрече.       Радость действительно преобладала в его голосе, из-за чего тот звучал куда более живо по сравнению с радио выступлениями. Зачастую Хитклифф мог их услышать во время работы, когда музыка прерывалась новостями, а всё знающие коллеги всякий раз изумлялись и неиронично завидовали ему, ведь он был знаком с вещающим прямо сейчас политиком. Именно что был знаком, ибо дружбой это можно было только обозвать: после успешной сдачи экзаменов и поступления в один из ведущих университетов штата он едва поддерживал связь с кем-либо из родного округа, а о встречах даже речи не шло.       — Автомехаником, — резко поправил Марк и занял место напротив, бросив взгляд на барную карту, — как посмотрю, ты не растерял любви к красоте, Сезар. Не даром же твой выбор пал именно на это место.       Перед тем, как дать ответ, Торрес бегло осмотрел Хитклиффа: любой из гостей мог подметить значительные отличия во внешнем виде двух мужчин. Одетый с иголочки Сезар разделял компанию Марка, чьи брюки и рубашка имели незначительные складки, явно оставленные долгой дорогой, а галстук-бабочка был подобен тому, что красовался на его шее ещё во времена выпускного вечера. Накопившаяся за долгие годы усталость отражалась на щетинистом лице, но тяжелый труд в большей степени сказался на руках, отчего кожа погрубела, а под ногтями просвечивались тёмные вкрапления грязи.       — Как видишь, моё чувство прекрасного разделяют все в этом заведении. Кто знает, вдруг именно оно повлияло на голоса моих избирателей на пост мэра, — с усмешкой промолвил Торрес и поднял глаза вверх, обратив внимание собеседника на подходящего к ним официанта, — будьте добры, бокальчик вина мне и моему дорогому товарищу. И не забудьте оформить все на меня, ибо сегодня я угощаю.       — Постойте, — твёрдо возразил Хитклифф, осмотрев карту с перечнем алкогольных напитков, — мне, будьте добры, светлый лагер.       — Хах, — сдержав пронзившее его раздражение за натянутой улыбкой, дабы не показаться грубым, нервно протянул Сезар, — что ж, ещё принесите нам двоим блюдо дня. Надеюсь, на этот раз мой приятель не будет против.       Быстро пометив всё заказанное в блокноте, парень объявил примерное время ожидания и поспешил отдать заказ на кухню, вновь оставив мужчин наедине.       — С каких это пор ты предпочитаешь благородному вину дешёвое пойло? — брезгливо фыркнув, возмущенно вопросил Торрес.       — Спустя столько лет тебя только это интересует? — вскинув бровью, на удивление спокойно ответил Марк, — да и, дешёвым бы я его не назвал.       — Действительно, кто я такой, чтобы разбираться в ценах.       — Стоило догадаться, что с уходом в политоту в тебе ничего святого не останется.       — Зато ты примерный христианин. Интересно, когда же ты в последний раз заглядывал в церковь?       — Ты можешь посещать храм божий сколько угодно, но человечности тебе это не прибавит. Только если ты сам выделишь для неё место в своем сердце и приложишь усилия, дабы наполнить эту пустоту светом, а не тьмой.       — Хочешь сказать, что я изверг? Продал душу дьяволу за власть? — саркастично посмеиваясь, язвительно молвил Сезар и несколько жутко всматривался в глаза сидящего напротив, будто не оставляя места для сомнений, — прекрасно, именно это я хотел услышать от своего друга детства.       — Не обманывайся, — сквозь зубы прошипел Хитклифф, чей слух затронула конечная формулировка, — мы давно перестали быть теми, кем были восемь лет назад.       — Тогда почему ты пришёл?       — По той же причине, по которой ты ждал меня. Даже не будучи уверенным: приду я или нет.       — И вот ты здесь, — тягостно вздохнув, сокрушённо произнёс Торрес и сделал глоток багрового вина, оставившего после себя сладкую горечь на языке, — но всё же.       — Те, кого ты так старался забыть, никогда не забывали о тебе.       — Но я и не забывал, — тихо сорвалось с уст Сезара, как только он ощутил болезненный всплеск тоски по дому, так старательно сдерживаемой за барьером нынешних достижений и близившихся к совершению мечт, — я просто был так занят…       — Не оправдывайся, — подбадривающе похлопав приятеля по плечу, как ни странно, сочувственно попросил Марк, — как бы ты не старался отречься от прошлого, оно не перестанет быть частью тебя.       — Но преданное пеплу не может воскреснуть.       — Только если мы говорим о тленном. Воспоминания же будут жить ещё долго после смерти… Подумай только, пока тебя не было, в округе произошла целая драма. Одним зимним днём у заброшенного дома поздно вечером объявился мальчишка. Патрулирующий округ и хорошо нам знакомый лейтенант решил выяснить в чём дело. Оказалось, что это был тот самый Мюррей, которого Девис вместе с Уивер спасли ещё совсем маленьким, но после так ничего о нем и не слышали. Ведомый одними воспоминаниями, парнишка смог отыскать свой дом и почившую злосчастным днём мать, но вместе с этим нашел себе новую семью.       — Воспоминания несут в себе большую силу, но мне они приносят только боль. Разве ты способен понять, какого это: приезжать домой со знанием того, что там убили твоих родных?       — Но разве не этого «понимания» ты ищешь на дне бокала, когда всякий раз забываешься во вкусе дорогого вина? Оно не вернет тебе прошлое, не залечит истекающие кровью язвы на твоём сердце, а эти розы — не более чем дань уважения тем, кого уже с нами нет, — указав на букетик сухоцветов, твердо произнёс Хитклифф и, встретив противоречивое выражение на лице Торреса, решил продолжить: — Потому что гори оно всё синим пламенем? Пусть всё обратиться пеплом, который с лёгкостью можно отпустить, чтобы больше ничего не напоминало тебе о той боли, что ты в себе держишь. О тех заживо погребённых начинаниях, от чего и пришлось довольствоваться тем, к чему у тебя душа не лежит.       С поблескивающей пеленой на глазах Сезар безмолвно сместил взгляд в сторону пианино. За этим величественным инструментом мог восседать он сам, радуя и восхищая гостей прекрасными мелодиями, не предай он мечту всей своей жизни.

Но если бы он последовал за ней, добился бы он тех высот, что сейчас его окружали?

      И эта неизвестность пугала, подобно неопределённости много лет назад, когда дать совет с точки зрения прожитых лет попросту было некому.

      Внезапно стол пошатнулся, вынудив Торреса вздрогнуть и поднять глаза на вставшего со своего места Марка, который уверенно направился к завершающему партию пианисту. Смахнув накатившееся слёзы, Сезар поспешил остановить приятеля, не желая беспокоить, а уж тем более отвлекать музыканта от его работы. Однако стоило мужчине приблизиться, как его встретил понимающий взгляд юноши и протянутая к пустующему месту рука Хитклиффа в качестве приглашения.       Отблагодарив обоих кротким кивком, Торрес несколько растерянно устроился у инструмента и с уловимым волнением коснулся нагретых клавиш. Звонкий звук отразился от стен, обратив недоумевающие и одновременно любопытные взгляды в сторону мужчины, который никак не отреагировал, за свою карьеру привыкнув к давлению всеобщего внимания. Пальцы пробежались по чёрно-белой клавиатуре, и мышцы мигом вспомнили годы тренировок, а память — часы сыгранных мелодий вместе с множеством нотных листов. Но из всего этого разнообразия требовалось выбрать что-то одно.

И тогда он вспомнил, почему так сильно полюбил музыку — в ней он мог выразить все свои чувства, не говоря ни слова.

      Руки непроизвольно задвигались, стремясь отразить скопившейся хаос в душе несостоявшегося композитора через лёгкую мелодию, чей размеренный темп становился всё быстрее, подобно тому, как крепли тиски на груди, изнутри сдавливая тоской и удушая сожалением. Оглядываясь на прошлого себя, он даже не представлял, как быстро жестокая реальность потушит пылающий ярким пламенем огонёк в его глазах, сломит под тяжестью бремени одиночества и заставит отстраниться от всех, кого он знал, лишь бы хоть на миг ощутить усладу от лучшей жизни, никогда не спрашивая:

«А стоит ли она того?»

      Очередной яркий куплет разлился по залу разноцветными нотами, чей главный оттенок приходился на ярко алый, как результат бережного вплетения в немо кричащее повествование. Ни размытые до состояния пятин клавиши, ни дрожащие тонкие пальцы не останавливали пианиста.

Его долгом было завершить произведение всей его жизни.

      Громкий аккорд погрузил зал в полную тишину. Тяжелое дыхание вместе с трепетанием сердца ощущались в ушах. Оставив за собой обжигающий след, хрупкая слеза скатилась по щеке и разбилась об обагрённые клавиши, знаменуя восторженные овации публики.

Концовка № 3

«Льющейся позолоченной кровью талант озаряет дорогу к вечной любви»