3: Концепция (зарождение)
25 января 2023 г., 15:07
В жизни могут быть две трагедии. Одна — потерять желание, другая — желать.
Джордж Бернард Шоу
* * *
Они лежали в объятиях друг друга на мягком покрывале, средь сатиновых и пуховых подушек. Оба полностью одетые — и не было ничего непристойного в том, как они соприкасались. Он покоил голову на её груди, обняв за талию; ноги их переплелись. Галадриэль опиралась спиной на гору подушек, слегка приобняв его, пальцами лениво копошась в его волосах. Она неотрывно смотрела в пламя, наблюдала, как языки его скакали, плясали, мерцали, — и размышляла. За годы, что минули с тех пор, как ей пришлось согласиться на его условие, она много раз задавалась вопросом: а не сон ли это? Может, она вот-вот проснётся? Годы тянулись, а Халбранд всё не уходил — отказывался уходить, пока не выполнит свою часть уговора. Но дитя не появлялось. Они, конечно же, пытались. Много раз — во гневе, срывая друг с друга одежды, делая друг другу больно; в отчаянии, когда она била его по щекам и плакала, а он всё равно терзал её — и слёзы лились не от того, что он брал её силой — хотя именно это он и делал, — а потому что они пытались, и пытались, и пытались, и ничего не получалось. Они пытались и в порыве страсти, разумеется, и оба — добровольно, оба искренне хотели этого действа, столь же волнующего, сколь и отвратительного — слиться в одно разумами, телами, душами. Они даже пытались делать это с нежностью — лёгкие, неторопливые касания перемежались с робкими поцелуями в полумраке, и его пальцы едва дотрагивались до её кожи — так он бояться попрать святость мгновения. Но годы шли, а дитя всё не зарождалось. В глубине души она смирилась, что никогда больше не увидит Келеборна — что из насмешки судьбы вместо него это подобие человека так и останется навечно в её доме — продолжит ходить по коридорам, где должен был ходить Келеборн, сидеть за столом, за которым должен был сидеть Келеборн, купаться в ванне, в которой должен был купаться Келеборн, спать с ней на ложе, на котором должен был спать с ней Келеборн. Но всё это делал призрак. Он даже носил одежды Келеборна, что было, пожалуй, гнуснейшим из всего. С течением лет она теряла чувствительность к боли и обидам, пока они не перестали волновать её вовсе. Пока он не заставил её забыть об ужасе, который вообще свёл их вместе, и пока не стали они просто жить этой ненастоящей, уютной домашней жизнью, казавшейся ей каким-то наваждением. Она словно застыла на краю пробуждения и всё никак не просыпалась, оставаясь наполовину во сне — и так каждый день. Узы их нитями вплелись в ткань хрупкого существования. При посторонних он принимал обличье Келеборна, но здесь, в этой обители, что предназначалась ей с Келеборном, он всегда был только Халбрандом. Сейчас он тоже выглядел как Халбранд, отдыхая в её объятиях и поигрывая с тканью её платья в той же ленивой манере, что и она с его локонами. Он чуть подвинул голову на её груди, чуть приблизился к прикосновениям ладони. Галадриэль скользнула по нему взглядом, отмечая то, как он лишь наполовину накрыл её собой — всегда на краю, никогда не в середине. Он зашевелился, медленно приподнялся и навис над ней, упираясь руками по обе стороны от её тела в подушки, что их окружали. Поднял лицо и взглянул ей в глаза. Смотрел долго, будто силился в них что-то отыскать. Галадриэль уставилась на него в ответ, её черты были бесстрастны. Тогда он оседлал её бёдра, не торопясь, устраиваясь поудобнее, чтобы не слишком придавливать её своим весом, перенося большую его часть на колени. Затем взял её лицо в ладони, касаясь ошеломительно бережно, большими пальцами очерчивая круги на её щеках. Медленно наклонился и прижался своими губами к её. Может, это был самый его нежный поцелуй из всех. Противоречивые чувства, что одолевали каждый раз, когда бы он ни бывал так ласков, накатывали на неё, словно бурные волны на берег, поднимаясь выше и выше, пытаясь снести, смыть всё на своём пути, утопить всё остальное вместе с ней самой. Она ненавидела это всем сердцем. Все эти годы с ним она не прекращала это ненавидеть. Она откинулась головой на подушки и приоткрыла рот; она уже давным-давно перестала с ним бороться. Закинула руку ему на шею и ответила на поцелуй. Она знала, к чему он клонит, знала, чего он хочет. Но в этот миг что-то изменилось, и вместо того, чтобы лечь и позволить ему вести за собой, она решила, что этот сценарий ей надоел. Ей хотелось чего-то иного, поэтому она подалась к нему, толкнула и перевернула их, оказавшись сверху. С Келеборном она делала так много раз. Она уселась на Халбранде, отметив, как переменилось в скудном свете от углей выражение его глаз. На лице отразилось удивление, и это было непохоже на всё остальное, что она видела прежде. Уже одно это было приятной сменой привычного ритма. Она подтянула наверх платье, чтобы не мешалось, затем взялась за его бриджи, ловко расстегнула их и выпустила его мужское естество. Обхватила и принялась ласкать. Он с шипением втянул воздух, уронил голову на подушку, и, казалось, всё его тело трепещет, вздрагивая с каждым движением её руки. При этом она ритмично тёрлась о него бёдрами чуть ниже, покачиваясь, отчего по всему телу её тоже вспыхивали искорки удовольствия. В следующий миг она сделала ещё кое-что, чего сама от себя не ожидала. Ей не хотелось терять времени, ублажая его руками, и он сам бессчётное число раз пользовался ртом — и чтобы удовлетворить её, и чтобы подготовить. Какой мог быть вред в том, чтобы отплатить ему тем же? Это было бы быстро, это бы сделало своё дело. Она отсела чуть дальше и взяла его в рот. Халбранд встрепенулся, открыл глаза и посмотрел на неё с неподдельным изумлением. Она тоже подняла на него взгляд, когда её губы сомкнулись на нём, задвигалась ртом вниз-вверх — и он задрожал, а глаза его закатились. Он схватил её за волосы, стиснул в кулаке. Она закрыла глаза и сосредоточилась на своих движениях, и ласкала его, пока он не затрясся и каждый стон его не зазвучал прерывисто и слабо. Тогда она отстранилась. Она ступила ближе, расположилась над его естеством и, придерживая рукой, насадила себя на него. Получилось немного болезненно, и она охнула и замерла, пережидая. Но он был влажным и скользким от слюны, и, когда Галадриэль опустилась до конца, стало легче. С её губ сорвался лёгкий вздох. Она наклонилась вперёд и обхватила его обеими руками — одной под плечо, другой за шею, — повела бёдрами и тоненько всхлипнула, а он гортанно застонал. Он обнял её, притянул ближе. Она подсунула ладонь ему под затылок. То, как они ухватились друг за друга, позволило ей обрести опору и каждый раз приподниматься на достаточную высоту. Она двигалась на нём на мягком покрывале, средь сатиновых и пуховых подушек, и тесное их объятие, сплетение тел, не распадалось до самого конца — когда оба они уже задыхались, целуясь, и трогали лица друг друга, будто занимались любовью — хотя это была не любовь. Это никогда не было любовью. Галадриэль продолжала мучительно насаживаться на него, и он встречал каждое движение толчком снизу, пока не настигла её дразнящая разрядка. Тело содрогнулось, стало сжиматься на нём, и эти спазмы заставили его освободиться — он излился в ней, исторгнув рваный стон. После тронул её лицо самыми кончиками пальцев, едва ощутимо, поймал её губы своими и поцеловал. На миг утратив над собой власть, она откликнулась на поцелуй со всей теплотой. Но очень скоро явь вползла обратно, вытесняя дымку блаженного забытия. Отстранившись, она разомкнула их крепкое объятие и легла рядом с ним на мягкое покрывало, средь сатиновых и пуховых подушек. Теперь это было почти привычкой — ложиться и уповать на то, что на этот раз получится, что всё это закончится и к ней вернётся Келеборн. Только вот на самом деле она уже едва ли думала об этом. Она просто делала машинально то, что дóлжно, и не важно, как нежен, добр и мягок был Халбранд — это не меняло ровным счётом ничего. Он вновь пожелал прильнуть к ней, вернуться в то мгновение, когда они мирно лежали на подушках. Она позволила. Он лёг на бок, с ней рядом, уложил голову ей на грудь, просунул предплечье под талию и закрыл глаза. Ладонь легла ей на живот — кажется, он сделал это почти неосознанно. Он повернулся лицом к её груди и поцеловал через ткань, прямо над сердцем. Рука её вернулась ему в волосы, пальцы возобновили свою ленивую игру с локонами, массируя подушечками кожу головы. Это убаюкало его, и он благополучно уснул у неё на груди.* * *
В последующие недели в их распорядке дня совершенно ничего не поменялось. Всё было как всегда. Однажды после ужина она готовилась принять ванну. Хотелось погрузиться в горячую воду, скользнуть под её гладь и просто забыть обо всём хотя бы на время. Сделать передышку от этого безумия. От ванны поднимались завихрения пара, и она опустила руку под отражение комнаты в ней — проверить, насколько тепла вода. Вдруг ни с того ни с сего на неё накатила волна дурноты. Галадриэль поднялась с табурета рядом с ванной и положила руку на живот. И в мгновение ока рухнула на колени, исторгая из себя съеденное за ужином. Началось с губ, а затем всё её тело яростно затряслось. Она оторопело уставилась на беспорядок на полу перед собой, и тут её наконец осенило. Годы. Потребовались годы, но в конце концов это всё-таки случилось. Сперва она испытала радость, чистое ликование, а затем пришёл страх, который тотчас же сменился всепоглощающим отчаянием. Теперь, когда дело было сделано, она всем своим существом осознала, как же она этого не хочет. Она поднялась, кое-как вышла из умывальной, и тут её вновь затошнило и заставило ещё раз схватиться за живот. Ноги пронесли её через весь дом, и спустя пару мгновений она уже шарила по ящикам — так шумно, что шум этот эхом понёсся по коридорам. Наконец она остановилась; её глаза зажглись светом, когда взгляд упал на предмет, всё же найденный. Она схватила его — одинокий нож с изящной, увитой лиственным орнаментом рукоятью. Сделанный из чистого серебра. За поступком не было конкретных мыслей. Она направила клинок на себя, остриём к животу, сжала рукоять. Руки жестоко тряслись. — Нет! Она оцепенела от его вскрика, не в силах пошевелиться. Он врезался в неё, одной рукой выхватил нож, другой обхватил за талию и притянул к себе. Клинок звонко ударился об пол, и Халбранд отшвырнул его ногой прочь. Она услышала, как тот стукнулся о стену на другом краю комнаты, а после обе его руки оказались на ней, и он крепко её обнял. Запустил ладонь в волосы на её затылке, погладил, баюкая. Будто сквозь пелену в сознании Галадриэль ощутила, что его колотит дрожью так же, как её. Перед глазами всё расплывалось, и она ощутила, как он стал успокаивающе гладить её по волосам. Так она поняла, что плачет. — Тише, — пробормотал он, гладя её по голове, снова и снова. — Я с тобой, Galadriel. — Он произнёс её имя нежно и по-эльфийски. — Nanyë nyérinqua, nîn meleth (Прости меня, любовь моя), — прошептал он, и потом: — Amin mela lle. Amin mela lle… (Я люблю тебя. Я люблю тебя…) От сказанного она затряслась сильнее и заплакала пуще прежнего, поднимая руки и вцепляясь в его одежды, яростно сминая ткань в кулаках. Никогда ещё за годы, что провели они вместе в этом зловещем сне, не говорил он ей этих слов. Не то, чтобы она хотела их услышать, потому что чувства были взаимными. И не то, чтобы они могли успокоить её и принести хоть какое-то утешение. Ничего из этого. — Nanyë nyérinqua, nîn meleth (Прости меня, любовь моя), — повторил Халбранд тихим шёпотом, затем наклонил голову и запечатлел на её лбу долгий поцелуй. — Namárië. Hara máriessë. Amin mela lle. (Приди к благодати. Будь счастлива. Я люблю тебя.) Галадриэль склонила голову ему на грудь и зарыдала ещё горше.* * *
В последующие дни Халбранд обыскал дом снизу доверху и избавился от всех предметов, что Галадриэль могла бы использовать как орудие, чтобы нанести вред себе или ребёнку, которого ждала. Ещё он не спускал с неё глаз, никогда не оставлял одну надолго. Задерживался в дверных проёмах. Настаивал на том, чтобы помогать ей с тем, с чем помощь совершенно не требовалась. Будь то умывание, одевание или подъём и спуск по лестнице — везде и во всём он навязывал ей себя. Всё что угодно — лишь бы она не перенапрягалась. Всё, чтобы предотвратить несчастье, которое могло постигнуть дитя, что носила она под сердцем. Где дни — там недели, где недели — там месяцы. Эльфы поздравляли её и подбадривали с тех пор, как стало заметно, что она в положении, и за совсем короткий срок об этом узнали все вокруг. Принимая их добрые пожелания и подарки, ей приходилось улыбаться. Приходилось держать его за руку при посторонних. А по ночам, ложась с ней в постель, он часто клал голову на округлость её живота и слушал, как шевелилось и толкалось в ней дитя. Ладонью, ласковой, как летний ветерок, он гладил чувствительную кожу поверх тонкой ткани её ночной сорочки. Иногда он так и засыпал. Иногда он целовал её живот — нежнее нежного, в самую его верхушку, — а затем возвращался в её объятия, чтобы крепко прижать к себе, убаюкать. Как-то вечером Галадриэль осмелилась задать вопрос, который мучил её с тех самых пор, как она узнала, что внутри неё зародилась жизнь. — Ты заберёшь у меня ребёнка? — прозвучал вопрос, и она неосознанно обхватила живот руками в защитном жесте. Халбранд замер в другом конце комнаты, где прибирался; он взял на себя многие обязанности по дому — по своему желанию, и не жаловался. В конце концов, всё складывалось так, как затеял он. Медленно, он оставил то, чем занимался. Подошёл к кровати, на которой она отдыхала полулёжа. Срок был уже большой; теперь недолго оставалось. Он сел на край кровати, не очень далеко от Галадриэль. Хотя он на неё не смотрел. И не делал попыток к ней прикоснуться. — Хочешь его оставить? — спросил он вдруг, по-прежнему предпочитая смотреть не на неё, а в стену перед собой. Она опустила взгляд на живот. На руки, что обхватили его, будто силясь уберечь. Ныне, когда время почти вышло, мысль, что он отнимет у неё малыша, возьмёт себе, казалась невыносимой. Она была уверенна, что именно так он и замышлял изначально. А иначе в чём смысл всего этого? Сделать ей ребёнка, а потом бросить их обоих? Это направление мыслей вело в тупик, одно не вязалось с другим. Наверняка он хотел забрать у неё своё чадо и взрастить его сам, сломить и извратить его, ввергнуть во тьму — воспитать по своему подобию. Она не отвечала, и он продолжил говорить. — Однажды ты попыталась… — напомнил он, хотя произносил слова медленно и осторожно, — …покончить с его жизнью, как и со своей. — Повисла короткая пауза. — Теперь ты хочешь его оставить? Она сглотнула ком в горле. Погладила живот, ощутив, как ворохнулось внутри дитя. Глаза защипало. Она не отвечала ему долго. Она до безумия боялась, что он обернёт её ответ себе на пользу и сделает что-то, что больно её ранит. Но солги она — и рано или поздно он всё равно узнает правду. Солги она — это не изменит конца. — Да, — шепнула она в ответ и моргнула. Слёзы потекли по щекам. — Я бы хотела его оставить. Халбранд сидел неподвижно. Наконец, спустя, казалось, вечность, он забрался глубже на кровать и прилёг рядом. И молча обнял. — Ná, nîn meleth (Да будет так, любовь моя), — проговорил он тихо и поцеловал в макушку.* * *
Роды были мучительными, но длились недолго. На свет появилась девочка. Когда всё было позади, и новорождённую помыли и передали ей в свёртке цвета слоновой кости, Галадриэль взяла её и вдруг поняла, что улыбается, и даже ухмыляется. Наконец она тихонько рассмеялась. Безграничная радость этого мгновения затмила всю боль, которую ей только что пришлось вытерпеть, и Галадриэль нежно погладила пальцами крошечные розовые щёчки, с восхищением глядя на создание у себя в руках. Все служанки и помощницы не спеша покинули спальню, давая им уединиться. Галадриэль едва это замечала, совершенно очарованная малюткой в своих объятиях. — Можно мне её подержать? Голос выдернул её будто из другого мира, и в смятении она подняла взгляд. Единственным, кто не вышел из комнаты, был он, Халбранд. Он стоял в углу, у окна. Галадриэль глянула на свою дочь. Она сомневалась, что хочет передать её ему. Он мог взять дитя и уйти, а она была слишком слаба — не смогла бы его остановить. Пока она пыталась побороть этот страх и сердцем, и разумом, Халбранд оттолкнулся от стены, на которую опирался, подошёл к кровати и стал с нею рядом. Он медленно протянул руку и дотронулся до головки девочки. Прикосновение вышло нежным и лёгким, почти невесомым. — Можно? — повторил он. Галадриэль чувствовала, как дрожит от ужаса перед тем, что случится дальше, но она собралась с духом и протянула ему малютку. Он осторожно принял её, беря в обе руки её крохотное тельце, ладонью поддерживая голову. Долго-долго смотрел на неё, и Галадриэль увидела, как, вновь подходя к окну, он едва заметно покачивает её дитя… «Наше дитя», — пришлось ей напомнить себе, и мысль эта уколола, точно игла. — Amatúlië. Vandë omentaina (Будь благословен прибывший. Добрая встреча), — поприветствовал девочку Халбранд. — Elen síla lúmenn’ omentielvo. (Звезда осветила час нашего знакомства.) — Он медленно наклонился и запечатлел на крошечном лобике поцелуй. — Hara máriessë. (Будь счастлива.) Ещё на мгновение он задержался с нею у окна, стоя в лунном свете, после чего снова подошёл к постели и вернул дитя Галадриэль. Она легко приняла малышку в свои объятия, слишком поздно осознав, что перед глазами всё плывёт от слёз. Долгий, долгий сон. Самый долгий в мире кошмар, что всё больше и больше напоминал какое-то извращённое подобие семейного счастья. Она не знала, что хуже — то, что в конце это больше не было кошмаром, или что всё-таки было, невзирая ни на что. Халбранд тронул её за подбородок, поднял к себе так, чтобы она смогла на него взглянуть. Наклонился и поцеловал её в лоб, едва касаясь губами кожи. Взял в ладонь её щёку, объял своим теплом. — Hanta hantanyel, nîn meleth (Благодарю тебя, любовь моя), — прошептал он. А после он поцеловал её, и губы Галадриэль задрожали от неизъяснимой мягкости этого жеста. В ту ночь он остался с ней в постели. Её девочка лежала в колыбели рядом с кроватью, не дальше чем в шаге от Галадриэль, и она всё время смотрела на малютку. Халбранд потревожил её раздумья, положив на неё руку — ладонью на плечо. Заметив это, она поняла, что ей хочется повернуться к нему лицом — и так она и поступила. Он обнял её, прижал к себе под одеялом. Она обняла в ответ. Теперь это просто привычка, убеждала себя она. Просто так было у них заведено. Они уснули в объятиях друг друга; их дочь мирно спала рядом, путешествуя по царству грёз.* * *
Утром Галадриэль проснулась от плача новорождённой. Она обернулась и откинула одеяло. Встала с кровати и огляделась. Халбранда не было. Тут же переключившись на девочку, которой она ещё не успела выбрать имя, Галадриэль взяла её на руки и стала успокаивать, укачивая и нежно похлопывая по спинке. Когда малютка притихла в материнских руках, Галадриэль вышла из спальни и прошлась по дому. Она обыскала его весь. Халбранда нигде не было. «Значит, он вышел», — подумала она, и ноги сами понесли её к порогу парадной двери. Не одетая толком, она едва ли об этом помнила. Она ступила в яркий свет дня с малышкой на руках, в отчаянии ища… Что она искала? Она замерла от внезапности этой мысли, поразившей её. Вдалеке, на дороге, она различила силуэт. Она пошла ему навстречу. Босая, в ночной сорочке, с младенцем на руках. Наверное, для того, кто бы ни увидел её, это бы выглядело безрассудным — выйти из дома в таком виде, — но её вдруг обуяло какое-то безумие. Откуда-то она знала, кем был тот, на дороге, и ей нужно было удостовериться в этом прежде, чем хаос в её сердце и разуме засосёт её в свою непроглядную черноту. Наконец фигура обрела чёткие очертания. Галадриэль замедлила шаг, как только её настигло осознание. Вокруг — никого. В этой уловке не было нужды. Он не предупредил. Не оставил записки. Не попрощался. Он ушёл посреди ночи… покинул её, покинул дитя, которое породил с нею вместе — сделал так, как она, казалось, хотела, чтобы он сделал. Она ждала этого так долго! Но теперь, когда это случилось, в душе её разверзалась дыра, что норовила поглотить её всю без остатка. Келеборн приближался осторожным, неуверенным, нетвёрдым шагом. Он не был ни избит, ни искалечен, хотя исхудал и ослаб — но от зрелища, представшего пред ним, затрясся, и руки по бокам сжались в кулаки. Он сбавил и без того небыстрый шаг, неотрывно глядя на дитя в её руках, и в итоге так и остановился посреди дороги. Галадриэль сама пошла к нему, нежно покачивая свою девочку в надёжных объятиях. Келеборн не сводил с ребёнка глаз. Дойдя до него, она остановилась в паре шагов. На лице её супруга отразилось величайшее, безмерное страдание; за всё время, что провела с ним, она не видела его таким. Губы его дёрнулись, на скулах заходили желваки, и глаза заблестели — в них стояли слёзы, что пролились бы, моргни он хоть раз. — Чей это ребёнок? — спросил он наконец, голосом едва громче хриплого шёпота. Сотня вариантов была у Галадриэль, чтобы ответить на этот вопрос, но правильного среди них не находилось. Как же долго она к этому шла! Теперь она не понимала своих чувств, а ей просто хотелось радоваться такому долгожданному возвращению мужа… но в этом с самого начала и заключался весь смысл, верно? Он растоптал их союз с Келеборном, проложил между ними пропасть… сделал всё возможное, чтобы обеспечить такой итог — каким бы зыбким он ни был, — чтобы она навсегда оставила Келеборна и хотела, тянулась, стремилась — к нему. Такова была цель? Таков был умысел? Непрестанное напоминание об их связи — и живой пример того, на что она способна. Дитя, что живёт, дышит, смеётся, взрослеет, превращается в девушку прямо у них на глазах. Горькая правда, которой Келеборн никогда не простит и не забудет. Наконец она решила, как ответит. Только этот ответ и имел смысл; Келеборн или примет его… или нет. — Мой, — провозгласила Галадриэль, и её голос не дрогнул.
