нежно зажимаю нужные точки

Между «Радугой» и Гостинкой — два пропущенных состава и пять станций вниз по затертой карте метрополитена на обороте карманного календаря. Выщербленная необходимость отстранения от железобетонной вафельной клетки Лахмана, враждебно-родной стаи детдомовских, сгорбленной спины карпеющего над Фроммом Сережи — невроз на кончиках пальцев, сминающих заламинированный скотчем пластик. Олег путает выходы и вместо «теневой» попадает на «солнечную», четную сторону Невского, щурясь на острый шпиль Думской башни. Половина восьмого. Еще слишком рано. Сизое мартовское утро выбивает из легких воздух, и пригревшийся за время поездки Волков скрипит зубами, вжимая голову в плечи и проклиная мягкий стержень своего твердого характера. «Это надо же было подписаться...» — негодует внутренний голос. Это надо же было под казенную куртку с расползающейся молнией надеть одну хлопковую футболку и шнурок с оберегом — от всех хворей и воспаления легких. Олег замирает на ступенях портика канувшей в лету Перинной линии, шарясь в карманах в поисках пачки "Ермака". Блеск и нищета, запечатленные в обосанном граните, кощунственной вывеске Империала и листовках с рекламой массажных кабинетов, Кодака и парикмахерских: Луиджи Руска в гробу переворачивается. Холодные пальцы нащупывают теплую мятую крышку. Каждая сигарета аккуратно выкрашена в черный и подванивает спиртовым перманентом, но если не светить упаковкой, можно бесконечно хвастаться перед «своими» элитным английским табаком. Сигареты в «Радуге» — не блажь, а показатель статуса. Независимый Волков держит марку с тринадцати лет. На щелчок зажигалки из табакерки лезут черти: сначала одно засаленное круглое рыло из-за угла, следом — еще четыре. — слыш, солдатик, а что это у тебя за сигареты такие интересные? — умильно, даже как-то по-отцовски дребезжит пропитый голос. Волков понимает, что обращаются к нему, только когда в нос ударяет отчетливый душок. Он поджимает губы, роняя колючий взгляд на вычищенные берцы — оставил себе после Зарницы в десятом классе, — и медленно отступает в сторону, не выпуская сигареты из зубов. — а ты чего такой молчаливый, парень? русский не понимаешь, аййй? — теперь в дребезжании слышится натянутая струна. — как тогда за Валеру пояснишь? — а это уже в сторону мелькнувшей футболки. Волков поясняет: уворачивается от смазано пролетевшего кулака, резко, без замаха отвечая прицельным тычком в печень. Все происходит слишком быстро, и ухнувшее в груди сердце заставляет рвануть, поддавшись импульсу, в сторону. — сука, — сухо выругивается мужик, поднимая налитые кровью глаза на дерзкого сопляка. Брусчатка гудит под толстой подошвой. Волков чувствует: по-хорошему, угостив крашеным «Ермаком», уйти уже не получится, и облизывает пересохшие губы. — из-за тебя сигарету выронил, — понимает он с опозданием, по-петушиному поводя плечами. Если драться, то за дело. — элитный табак, английский. грязная свинья. “Отличник”, ака “лучший ценитель шавермы”, пока ещё, в становлении на своём пути, неспешно [километровыми шагами] топал в сторону Думской. Игорь Константиныч, а вы как, не в курсе там о такой вещи как здоровый сон, да? Ориентирами служила брусчатка, граффити, и во-от тот мусорный перевёрнутый бак. Стабильно и неизменно перевёрнутый каждый, мать его, божий день. Под нос совсем тихонько бубнил что-то до боли знакомое. — не страшны тревоги, нам любые.. Зенки щурит, выцепляя посреди пустынной [ещё бы в таком то часу, да посреди недели] улицы силуэты больно бодрые. Скользили вдалеке туда-сюда силуэтами, судя по всему, совсем не вальс разучивая. Руками оттягивает карманы в косухе, в параллель ускоряя шаг, хотя казалось бы, ну куда ещё больше! Гром частенько обходил любые правила физики и математики, [туда же ещё и любые науки естествознания, да не будем о грустном]. — дороги дороги. Каштановые волосы небрежно торчат из-под батиной твидовой кепки, по бокам едва доставая до ушей. Когда там по планам парикмахерская, тв-щ Гром? В нынешней реальности Игорь достаточно импульсивен [агрессивен], ещё не достаточно вкусивший всех прелестей жизни. Ну неужели мужики не видят, что нельзя компанией на одного? Да ещё и какого.. — ба-а, братцы. а я и не знал, что сегодня внеплановая сходка любителей Арии наметилась. чё не позвали? Лыбится во все свои [пока ещё] тридцать [коренные, что периодически почёсывают нижнюю, в счёт не идут]. — ладно, раз такое дело, то погнали! раз, два.. жить надеждой иллюзорной, отвечать на жест любой.. Отстукивает по плечу одного из бухариков, который зенками ошалевшими пялится, совсем не отдавая отчёт в том, что происходит, и тем более, что может быть дальше. Пацан, к которому мотыльками налипли алконавты, был где-то на пол башки выше самого Грома [ого, это что, возможно?!]. Хмыкнул, вслед башкой покачав недовольно. — и что же это, такие теперь фанаты, да? так курить меньше нужно, а вот на воздухе свежем гулять это да. полезное дело. чё остановились только? тут слыхали чё придумали недавно? Рядом стоявший с Громовским “барабаном-подставкой” мужик начал быковато подползать, исподлобья чё-то затирая о том, что Игорю пора продолжать свою дорогу. — да вы чё, ребят, я ж к вам и шёл. слыхали о скандинавской ходьбе? лютая тема! только вот обороты начинает.. Б а м. За руку хватает замахнувшегося, пропуская второй удар в скулу. Скорее не удар, правда, а скольжение, но вот губа неприятно засаднила. — я к вам с советами, с поддержкой, а вы.. Принялся причитать с усмешкой, хватая свою “подставку-мужика” за руку, да выворачивая ту за спину. — ти-ихо, вы ж не хотите, чтоб я товарищу вашему руку сломал, да? Выше сгибает, пока тот громче орать не начинает. — а ты не ори давай, людей разбудишь. думаешь им без тебя несладко живётся? в такое время и на работу, а не малолеток тут зажимать.. как некоторые. На пацана косится довольно, уже рот открывая, но получает в бочину, тут же беззвучно выдыхая выбитым воздухом. Хрипотцу в глотке отхаркнуть пытается, ретируясь к временному темноволосому напарнику. — не хотят по-хорошему, прикинь? а я ж до последнего хотел как лучше! Ещё один б-а-м в чужую челюсть, с последующими кровавыми брызгами на второго [или третьего? а чёрт с ними..] из них. Первого и пятого сталкивает между собой лбами, слыша неприятный удар чьих-то зубов о нос. Ой-ой, ну и где теперь денег на лечение достанет? — а ты чё встал? вперёд? назад? Хмурится, на второго из них вопросительно поглядывая. Только-только вперёд подаётся, как на горизонте уже пятки сверкать начинают. — ну и ладно, не очень то и хотелось.. Под кожанкой налипшая к пояснице футболка, а кончик языка прочёсывает обветренные и искусанные губы. Игорь шапку снимает, пальцами проходясь по влажным волосам. Отлично начало дня, ничего не скажешь. Но ведь добро должно быть с кулаками, так ведь? Игорь хорошо помнил. Как и всё, что в своё время говорил его отец. Где-то под солнечным всё стянулось, а в желудке неприятно засосало, с последующим урчанием уже для всех, кто остался. — Игорь. Руку чернявому протягивает, ещё пару раз шмыгнув носом от холода. — шаву будешь? заодно расскажешь чё они тут тебя.. Из утренней хмари выплывает еще один персонаж. Олег оглядывает его и на несколько секунд заходит за широкую спину, чтобы успеть сделать вывод: этот, по законам жанра, положительный. И говорит, говорит и говорит, постепенно снижая градус напряжения. Красуется, блять, что ли. Волков нервически дергается — не зря: — сбоку, — но кепарику, спохватившемуся, уже прилетает отрезвляющий, а на Волкова валится вторая туша. Верзила метит в нос, но цепляет губу. Олег отвечает стопорящим в бицепс и от души засаживает в челюсть. На периферии мелькает: хорошо, если этот увидел. Дядя Степа методично раскидывает бухариков, на стушевавшемся Волкове — грязноватые экономные добивающие, если кто-то по инерции долетает до него. Если. Точно под дых, точно в морду при попытке дернуться в сторону кепарика или рвануть Волкова за край куртки. Так, детская забава: соблюдаем очередь. На сегодня прием окончен. Рваный рукав топорщится белым клоком синтетики. Олег скребет под губой, размазывая подсыхающую кровь. Глаза — дикие, темные, горящие азартом и непониманием одновременно. До свадьбы заживет. — Олег. — предложенную пятерню Волче крепко встряхивает, но с оглядкой, без дури, а потом сжимает сильнее предупредительно. — только плачу я. Повинуясь собачьему (нет же, — думается Олегу, — человечьему, черт бы побрал проксемику, такесику и кинесику вместе взятых) инстинкту, он идет с Игорем в ногу с почтительным отставанием на треть шага и сутулит плечи. Почти незаметно за холлофайберовым объемом куртки «на вырост». Олегу не свойственно анализировать свое поведение, но во время всего непродолжительного присутствия Игоря Волков апеллирует к матерно-научному, на котором говорят сериальные детективы, колющие «клиентов» по паре неосторожных взглядов и обгрызенной ручке. Ну нет же — губы вздрагивают — по левую руку от него не Шерлок Холмс Ливанова, так, персонаж из «Улиц разбитых фонарей». И Волче наглеет, на пробу посвящая Грома в свою версию произошедшего: — день открытых дверей в вузе, — голос Волкова нечитаемо-серьезный, даже какой-то размеренный, несмотря на сбитое дыхание и клубами валящий изо рта пар. Кажется, что эмоцию он выдерживает без труда. Но кто его, Волкова, знает. Жёлтое здание, Мойка, не заперто — точно вуз. Показания сходятся, товарищ NN, не прикопаетесь. — я ждал этих... членов приемной комиссии? — Олег сводит брови, припоминая должности (по нему плачет армия), прячет руки в карманы и после паузы ставит точку в конце предложения неожиданной улыбкой: — ну ты их и принял. Предложение все равно выходит незавершенным. Чего-то в нем не хватает после этой точки: звания, должности — впрочем, Волков даже не спрашивает, одергивает себя из уважения. Ему же понравилось — че тут бычить. И костяшки пальцев — сбитые теперь, благодарно саднящие — у него тоже чесались, он и раскрасил бы морды этим мудакам еще сильнее, если бы... — куришь? — не курит. Точно не курит. — видел такое? Волков подстраивается под шаг, задевая рукав рукавом, и встряхивает пачкой «Ермака» у плеча Игоря, на этот раз нарочно светя беспонтовым названием марки: оцени, мол, придумку. — захотели английских сигарет. Волков придурок — и скалится, не меняясь в колючих глазах. И не скрывает. Сейчас вот надышится ледяным воздухом и заговорит нормально, но позже, когда кровь в ушах стучать перестанет. — а где ты в такое время шаву купишь?