нежно зажимаю нужные точки

Игорь кривит губы. Не от рукопожатия, нет. Видит кровь на чужой губе, да и в целом видок не такой презентабельный, как был до того, когда Гром только подошёл. Вечно вот ты, Игорь, с этим своим “как лучше, как лучше”. На, зырь. Лучше? Имя чужое во рту прокатывает, смакует. Олег. Вкусно. О л е г. Чернявый. Глаза такие.. такие.. Игорь улыбается, вовсе не собираясь пресекать чужую инициативу. Дают — бери. В невербальном Игорь не так силён, как хотелось бы. По крайней мере, начинать слепнуть к тем, кто рядом. Именно поэтому периодически обжигаясь, он не подпускает к себе никого на пушечный выстрел. Но здесь ведь никакой анализ и не нужен был. По крайней мере, так внутри чувствовалось. Парнишка не выглядит как пацан, что крышует ближайшую пару-тройку районов. Или.. Нет, Игорь. Ты не будешь у него это спрашивать, да ещё и в лоб. Сощуривается, недоверчиво поглядывая. Как же. День открытых дверей. А сам Гром писатель. Вот по улочкам расхаживает, чтоб о чём новое стихотворение написать было. Слушает внимательно, даже перебивать не думая, а про себя уже усмехаться начинает. Губы в улыбке растягивает, на сигарету поглядывая. Протянутая. Его глаза. Вновь на протянутую. Конечно же не курит, куда ему. Физическая подготовка должна быть на пятёрку с плюсом, не меньше. Хотя, этому вот, судя по всему, пока ещё не мешало. Но это всё накопительное, не так сразу же себя проявляет. Гром хорошо помнит отцовский кашель, и густые, почти чёрные клубы дыма у окна. Наконец-то коротко мотает головой, но стоит отдать должное, задумался. Носом шмыгает, пару раз понимающе кивая. — да, русский народ, что с него взять. видят диковинку какую, и как дикари спешат сразу же сломать. это ж куда интереснее. Игорь помнил Балканскую звезду у Смирнова [того самого, да], и синеву отцовского Космоса, который он периодически притаскивал с яйцами из магаза у дома. — красивые. Где-то пометочку сделал. О чём, пока говорить не станет. Так, на будущее, мало ли. По карману шарит, выуживая чуть помятую пачку Друга из кармана. На той красуется довольная морда псины, которой он пачку и тянет. КОМИЧНО, ИГОРЬ, ха-ха! — сам не курю, так что.. На, мол, подгон тебе такой. За встречу, или чёрт знает за что ещё там. Гром и сам, в принципе, не понимает как и почему. А почти полная пачка карман все эти недели не сильно больно то и тянула. Пачка ему то ли от Лёши перешла, то ли от Вани. Мнётся секунду. Вторую. Третью. Четвёртую уже не выдерживает, всё-таки выцепляя из пачки протянутую. — слу-ушай, ну такие места знать надо. ты как, приезжий? коренной? Рукой показывает вправо, следом туда же и сворачивая. Ещё какая-то пара минут, и они уже стопорятся у ларька, с которого шумит что-то, нарушая утреннюю тишину. Гром стучит с перебивкой, тут же расплываясь в радостной улыбке. — Сафар! — Гром! Крепкое рукопожатие с хлопком, а седовласый усач глядит на спутника [слово то какое, Гром!], приветственно и тому руку протягивая. — Мамедыч, сделаешь две по-братски? — ну какой вопрос, конечно, Игорёк! ты ж сам знаешь. Из открытого окна орёт телек, транслируя какой-то спортивный матч, на который периодически отвлекается ловкий шаурмист, ака Аббасов Сафар Мамедович. У них с Игорем была огромная [и не одна] история за плечами, но о таком при первой же встрече не рассказывают. — если захочешь, то здесь тебе в любой момент и день недели продадут. а у тебя это.. ну.. Сигарету меж пальцев прокручивает, наконец-то в рот вставляя. Зажимает передними чуть пожёвывая фильтр, и ближе наклоняется, огоньку спрашивая. — значит поступать к нам? ну, это дело благое, хорошее. а это, на кого планируешь? какие вообще на жизнь там планы? Блять, Гром, ты же сейчас не на полном серьёзе вынюхиваешь не занимается ли тот чем-то мутным? Ну ещё раз тебе говорю, ты посмотри на него! Кивает на скамейку рядом, предлагая перекурить спокойно, пока старина готовит. Пачка Друга удобно ложится в ладонь. — Невыездной, — предлагает Волков третий вариант, выискивая признаки смятения на лице Игоря. Просто красные пятна на шее после такого откровения — сержант. Вена на лбу под вихром вздуется — лейтенант, значит. Волче мигает одним глазом: ну, служивый, с кем якшаешься, не стыдно тебе? — Я имею в виду, после времени отбоя невыездной, — объясняет Олег мягче, щурясь уже не на Игоря, а на низкое белое солнце и заледеневшую Мойку. — Детдомовский, то есть. Пока что. Было бы чем гордиться. Сколько прошлых выпусков «Радуги» закончило в психоневрологических диспансерах, на теплотрассах и стройках, в колониях? Олег не такой. Он это для себя давно решил. Брусчатка ускользает из-под мыска, резко заворачивая за угол, под тень арки Банковского переулка. Сердце екает. — Мать местной была, — торгуется. Ресницы у Волкова не местные, не аристократические, вот что. В детстве, после лета у эби Асылгюль, выжженного нещадным степным солнцем Олега заново учили разговаривать по-русски — он этого не помнит, ему потом рассказывали. Грому идет быть Громом. Только — наглотавшийся холодного воздуха Волков приваливается к ларьку и глухо кашляет в сгиб локтя, — у Грома душа нараспашку. Потеснив Игоря, Олег склоняется к окошку и после рукопожатия просит вдогонку два чая, нашаривая по задним карманам мятые десятки и сложенные гармошками пятидесятирублевые. Спешит и подсовывает, разглаживая в движении, купюры Мамедычу под тяжелую руку: сказал же, заплатит — заплатил. — Олег, — представляется зачем-то только сейчас, выхватывая в полумраке два смеющихся глаза. Мамедыч возвращает ему календарик с картой метро. Сине-бело-голубые ведут у «Химок» со счетом два-ноль. Олег разгибается, поводит плечами, не глядя, подается в сторону и едва не врезается в край потертой кожанки. До него не сразу доходит, чего Гром ждет. Глаза в глаза (Волков сканирует: взгляд расслабленный, беззлобно-выжидающий, прошибающе-ясный), вниз вдоль спинки носа и до кончика подрагивающей сигареты. Так ведь Игорь не курит — точно не курит. Волков сомнамбулически щелкает зажигалкой и, кивнув своим мыслям, тоже берет в зубы. Вместо так и не прозвучавшего в ответ на подарок «спасибо» он показательно крутит в пальцах красную пачку, ногтем прочерчивая невидимые линии от угла до угла. Первую затяжку, горьковатую, крепкую (не то, что «Ермак»), Волков выдыхает через нос, медленно опускаясь на скамейку и на секунду закрывая глаза. Он на портике так и не докурил свою английско-ростовскую, не распробовал даже, а сейчас вот расслабился, согласный на любые вопросы и допросы. На день открытых дверей он в таком виде уже все равно не пойдет. — В армию хотел, — неожиданно честно, почти не размыкая губ. Наполняясь дымом, собственный голос мягко звучит где-то за ушами. — Но ты сам понимаешь, социальные лифты... Да нет, не понимает: не из того теста, и на клерка с двумя высшими не похож. Сам Волков, если честно, не понимает тоже. Так, говорит что-то, не слыша слов, фразочками Разума и Марьиванны. Пальцы прочерчивают в воздухе трамплин, который по идее должен недвусмысленно изобразить лифт (видимо, образец из старого фонда), и опускаются на коленку, снова натыкаясь на пачку Друга. Олег внимательно рассматривает подгон. Красный, как советский паспорт. И пес — друг — на Игоря похож. — У меня от таких крышка была... В лёлики играл с пацанами когда-нибудь? — слово-то какое. Олег зыркает испытующе. Да, сейчас ему мент так и признается: и в лёликов этих ваших играл, и Толиков этих ваших приютских сажал. — Крышками, как в фанты. Чем ярче снаряд, тем лучше. Какие нахуй лёлики, Волков? Олег стряхивает пепел в серый сугроб, отряхивается невесть от чего сам, поднимается. Сначала приносит и шлепает Игорю на колени два теплых свертка в тонком нежно-розовом целлофане, потом, уже медленнее, проделывает тот же путь от ларька до скамейки с двумя пластиковыми дымящимися стаканами, наполненными до краев. — Машина у тебя есть, Гром? — спрашивает, рокируя в четыре руки одну шаверму и чай. Новое имя хочется примерить на Игоря как можно скорее, пока не попрощались, и Олег сразу пробует в полный голос, обжигая пальцы. — На концерт Арии хочешь? Есть в Олеге что-то такое, что покоя молодому [не шестнадцать, но и не сорок два всё-таки ещё] организму [сердцу ли?] не даёт. Может потому и слушает его бесконечно. Слушает, уши развесив, впитывает, не хуже губки хозяйственной. Той, которую небрежные хозяйки порой месяцами не меняют, пока не почернеет, ну или в труху не превратится в нежных дамских пальчиках. Его такой подход забавляет. Да, точно. Забавный. Это вертится где-то рядом с новым именем. Это, и что-то ещё. Ответ на эти мысли он сыскать пытается в снежных лужах напротив. В коленках чужих. В каждой тяге, что меньше горчить не начинает. Сигареты может и неплохие, но не вариант для некурящих. Ну так Игорёш, нечего было и начинать, правда ведь? Ан нет. Держится твёрдо. Даже кольцо выпускает, резко Олега локтем толкая. — хватай! Обрывком бросает перед тем, как он вопрос о лёликах задаст. — под футболку, быстрее. и желание. желание загадывай! ну не смотри на меня так, загадывай. Пошла бы Олегу армия? Пара секунд в собственных мыслях, и тот уже разодетый честь отдаёт. Пошла бы. Армия вещь такая. Идёт не всем и не каждому. Да и, увы, и ах, не в форме дело. Но было в этом новоиспечённом знакомом что-то эдакое.. Давай, Гром, раскуси уже. — ну, с пацанами.. скажешь тоже. играл, да. Но в ту пропасть воспоминаний Игорь нырять не спешит. Ему то время нравится, но возвращаться к нему неприятно. Чем чаще туда, тем меньше хочется здесь. Пальцы обжигает аккурат к последней затяжке. Игорь потерян. По утру по этому. По встрече. По жизни, Игорёш, смотри уже правде в глаза. Вроде и есть всё. Вроде как и место своё знает, но что-то внутри гаденько грудную обскрёбывает, лишь бы скорее наружу выбраться. Вот уже и товарищ с кульком, аккуратно тот на коленки укладывая, со своим вместе. Руки неприятно пощипывает от стаканчика с горячим, и Игорь [логично, Игорёк], припадает к тому губами. Не отпивает, сёрбает скорее. — с какой целью интересуешься? Ах, за этот аромат и [мать родную продать? ну нет], но сделать что-то гаденькое можно было бы за милую душу. Гром в пасть толкает с таким удовольствием, словно в мире ничего лучше и не существовало. Забудьте про всех ваших раков заморских, креветок и устриц, тут.. Ахх. Тут такое! Лаваш хрустит в пасти, вслед за луком и огурцом. Свежее, сочное. Ах, Мамедыч, ну что за кудесник. — вот знаешь как говорят.. Игорь было говорить начинает со ртом набитым, да на Олега удивлённо глядит, часть соуса с губ слизывая. — а чё, зовёшь? давай тогда, почему нет. Порцию откусанное ранее по глотке прокатить, чутка неприятно, но удовольствие иногда наступает не сразу, правда же? Главное там расслабиться и всё такое. — ты тут.. Салфетку протягивает, кончиком чужих губ касаясь, к щеке ближе, но.. — говорят, что люди на этот свет по какой-то причине приходят. не всем, конечно, везёт. да и многие этого до самой смерти и не понимают, но вот Сафар, как мне кажется, это ещё из утробы понял. таких ведь людей просто не бывает! понимаешь? чтоб так сильно любить и знать своё дело. Отец, Игорь. Костя твой знал и умел. Гром следующий укус злостный совсем делает какой-то. Хрустят уже то ли огурцы, то ли собственная пасть. Сбавь обороты, ментяра. Ты в какие-то не те дебри лезть решил, дядь. Оставь этот ящик Пандоры до следующего случая, а? Чай залпом, полностью пасть добивая. — бл-лять.. Скулит псиной побитой, широко рот открывая. Воздух жадно хватает, резко, и ржать начинает в голосину. Басом таким, хрипло [от мороза ли или съеденного]. — так что там, машина, да? хах. есть машина.. а что, прокатиться хочешь? Остатки шавермы проваливаются следом, а Игорь, чертыхаясь, с места поднимается, взад-вперёд расхаживая. Чё, думаешь поможет жжение в глотке унять? Ну мой ты хороший. — я как помню там речь про открытие дверей шла, подбросить надо? или ещё куда? в принципе, если помощь какая нужна, то я за милую душу. У Волкова реакция. Волков — взведенная пружина. С такими жизненными порядками не забалуешь. Гром говорит — Олег дергается, группируется, выполняет. А сам и сообразить не успевает, что именно, только глазами стреляет непонимающе. Но загадывает, с глухим хлопком воздушного пузыря между футболкой и кожей хватаясь за ребра. И ржет тихо, подтягивая ногу на скамейку. Сам пять лет курит, а кольца выдувать не пробовал даже. Ну ничего, думает, надо научиться. Пытается припомнить, что загадал только что, но не может, путается в показаниях перед внутренним дознавателем. Темные брови идут изломом. На подкорке сознания — белый шум. Вот и пропал Волков на пару с лезущими наружу лёликами, сдался подскочившей внутри энтропии, пожирающей весь Банковский, серый гранит и чаячий крик. От Грома точно волна жара исходит, как если бы он был вернувшимся из армии или из заграницы знакомым, — нет, — чужаком, таким, который на электромагнитном уровне в новом диапазоне. Жонглировать окурком и жратвой не получается, как Волков ни старается приноровиться к вынужденной многозадачности. Тогда Олег жертвует сигаретой, вгрызаясь в край божественного свитка. С первым уксусом на него нисходит откровение. Волков, оказывается, голодный. Размазанная по тарелке казенная каша, оказывается, не удовлетворяет потребности доросшего до всех верхних полок организма. Дерьмо. Не то что творение Мамедыча: соус даже на верхушке лаваша (редкость), овощи свежие, хрустящие до цветных кругов перед глазами, и мясо — мясо, мать его, — настоящее, сочное, не такое, как в столовке напополам с хлебным мякишем. Стаканчик Олег сначала держит за жесткий ободок двумя пальцами, а потом забывает его, отпив только пару раз, на углу скамейки. Не может оторваться, кусает чаще, чем глотает, размазывая соус по губам и роняя крошки на джинсы. Жадный. — Ария в конце просто... — дожевав, пытается объяснить, но стопорится, забывает, что и как именно сказать хотел, сминая поднесенную к лицу салфетку. Слушает. Мимолетно больно кусает нижнюю губу. Сколько он ментяру колол и так, и эдак, подначивая, а тут... Гром ему душу изливает, кажется. Олег Игоря и понимает, и не понимает одновременно, но сканирует. Между ребер схлопнувшимся воздушным пузырем вяжется дымное кольцо. Мамедыча, виновного во всех откровениях, Волков быстро в расход пускает: — Плесни, — говорит, — отец, треть холодной, — и тянет старику, незаметно опрокинув в сугроб остатки чая, свой стакан. — Так вот, Ария последней выступает на майском «Наши в городе». Метро уже закрыто будет, мосты разведут, — останавливает Грома рукой со стаканом, предлагая, и смотрит в глаза, — никак без машины, понимаешь? Отмечает про себя: не зря позвал. Теперь точно. Быстро остывающую на морозе шаверму Олег добивает стоя, снова пачкаясь, но почти сразу пряча нижнюю половину лица в салфетку. Дышит шумно, с тихим присвистом — нравится ему, что тут еще скажешь. Но решает, что сюда просто так не вернется. Это Громовская вотчина. Почему это важно, не знает. — Есть у меня знакомый... В общем, билеты с меня, только на большую или малую арену — не знаю. Вроде без разницы, внутри проход. До университетской набережной — рукой подать, только ветер над Невой колючий. А если на машине, Волков вовремя на дне открытых дверей будет и даже регистрацию пройдет. Ему еще предстоит доказывать, что он не просто так на метро катался. Увидят разбитую губу, приметят зашитый рукав — на ковер к директору попросят за очередную драку, даже разбираться не станут, кто и когда. А если карманы вузовскими брошюрками набить и другой полиграфической продукцией (макулатурой, — думается Волкову), может, получится сгладить углы. Только до Олега вдруг доходит: Гром за все время даже ксивой не светанул, хотя мог бы. Что, если Игорь и не мент вовсе? Ты бы, Волче, спросил хотя бы. Уже можно. По всем правилам приличия. Спрашивает: — Ты разве не торопишься? Это Волков так соглашается. Любезно кивая он, конечно же, принимает протянутый стакан, и опрокидывает тот полностью. Легче. Не так, чтоб сильно, но он всё-таки не перец ел, чтоб от воды было хуже. — благодарствую, дружище. Дружище. Ой, Гром Громыч, ну какой ты всё-таки.. — а, да, слышал об этом. ну.. билеты с тебя. сильно, конечно, но я так не могу. Ну начинаешь опять, да, Игорь? Помнишь как батя то учил? Жизнь большая, сочтётесь. И всё в ту же категорию, где предлагают, а ты берёшь. Грех ведь отказываться. К тому же, он там через знакомых как-то всё это дело решил организовать ведь. Значит, знает о чём говорит и что предлагает. Будь проще, расслабься и получай удовольствие. — тороплюсь? да как-то.. К часам в будке подбирается, недовольно цокая при этом. Теперь уже точно не торопится. — ну давай, погнали, прокачу с ветерком. конечно же, на установленных скоростях. Дальше всё как в калейдоскопе, что за тридцать рублей на Апрашке продавался. Отец частенько оттуда добра всякого приносил. То наклейки, то пистолеты пластиковые, из самой Америки! Вот в этом цветном калейдоскопе их жизнь то и закрутила. Случайности ведь не случайны. За два полных месяца они успели столько дел переделать, да столько слов наговорить, что у некоторых на такие вещи жизни целые уходят. Гром возил его на рабочей тачке до Сада дружбы, недалеко от бюста Маяковского, рядом с которым всегда голуби сидели. А стоило тем на башку Володину залететь, как Игорь, без малейшего угрызения совести, предлагал тех закидывать мелкими камнями. Там же, в шутку, срывал цветок с посаженной рядом клумбы, и торжественно вручал за героический поступок. У Игоря была ксива, у Олега был Игорь. Вместе они смотрелись не хуже старых напарников. Волков рос не по дням, а по часам. Обрастал то и дело щетиной грубой, которую периодически [всё той же шутки ради], ему почёсывал Игорь, причитая что-то в духе “трах-тибидох”, Волков? Да что уж там греха таить. Они разделяли даже походы к чете Прокопенко. Лепили вместе пельмени с варениками, пили самогон, и долго говорили, расходясь в первом, а то и третьем часу. Гром, каждый раз как в первый, звал Олега к себе. То извинится за отсутствие чая, то за вечный бардак, что был для него данью прошлому и творческим беспорядком. Дни летели друг за другом как стаи чаек, вечно роящихся в помойке у мостовой. Игорь даже успел познакомиться с Разумовским. Больше вскользь, как-то забирая Волкова с учёбы, чтоб доехать до Васьки [ВО], но даже это “вскользь” ему не понравилось. Знал бы он ещё, что это у них семейное, возможно, позабавился бы. А так, лишь раздражался каждый раз про себя, когда слышал имя или фамилию того. Но в чужие жизни Игорь не лез. Ведь его это всё касалось не больше, чем глобальное потепление [о котором кричали сумасшедшие фанатики и провидцы]. Ох и несчастная же Ванга.. Во всей этой ленте успела замаячить и Саша, неожиданно вернувшаяся [ворвавшаяся вихрем]в Громовскую жизнь. Саша, на которую было не так много времени. Ведь были патрули, и Олег Волков, которого хотелось впихнуть во всё это. Вот что сейчас было Громовской жизнью. Всего лишь одна случайная встреча, а он уже приоткрыл дверь собственного сердца, и не противился бы, поставь туда кто-нибудь [Он] ногу в проём. Люди такие забавные, ей Богу. Прям как собаки. Вон, один Гром чего стоит. Дай немного внимания, и всё, поплыл уже. Как жаль, что ничто не вечно. Ничто, кроме Волковских завтраков [периодически и в постель]. Ах, эти завтраки.. Эти завтраки, редкие обеды, и незабываемые ужины, когда горящие глаза Волкова скользили по старой, Богом забытой кухни Грома. — клянусь, я в жизни не ел яичницы вкуснее! Каждый раз говорил ему Игорь, как только вилка оказывалась во рту. Своеобразная плата за ночлежку. Наверное это было именно это. Н а в е р н о е. — уу, шеф, а это что у вас тут? Игорь уже принял стойку. Напрягся всем телом. Почти что вылизанная тарелка была пустая, но взгляд выражал обратное. Иди, мол, тут тако-ое! И вот шаг. Ещё один. Под Громовские причитания о яичной скорлупе он тащит Волкова на себя, резко того разворачивая, да приставляя пальцы к пояснице. — ай-ай, молодой человек, б-а-м! Спускает импровизированный курок, и стреляет, пока тот пытается вырваться. Уже без слов они пыхтят в клубке из человеческих конечностей, заканчивая всё смехом, оказавшись уже на полу. День за днём. Ночь за ночью. Разумовский часто вырывает Олега к себе, и тот каждый раз возвращается погружённым во что-то, чем делиться, судя по всему, не очень то и собирается. — пойдёшь со мной на свидание? Саша красивая. Саша пахнет цветами, а нижние нотки что-то древесное с ванилью. Неделя перед концертом получается поганой. Гром тонет в бумажках, и редких, но таких точных Сашиных прикосновениях. Вновь несправедливость, да ещё и вселенского масштаба. Она прибыла на растопленный ледник, к которому были приложены чужие руки. Со знанием ли дела или без, но Игорь чувствовал.. Он точно знал, что между ними с Олегом что-то изменилось. Волков стал казаться ему каким-то.. иным. И каждый раз. Каждый ёбаный раз встречаясь с его глазами он начал спотыкаться, проваливаясь в их бездну. Это ли начало конца? О том, что их будет встречать большая очередь догадывались оба. Нужно было [думать, Игорь, д у м а т ь]. И у Грома был особый подход. Что-то типа ксивы в блестящей упаковке, которую он протягивает вместе с билетами одному из мимо проходящих вдоль очереди работников. Давай же, видишь какие тут люди серьёзные к вам на мероприятие заглянуть решили?