нежно зажимаю нужные точки

Страх в Игоревых глазах единственно верным откупом кажется. Это значит, что Волков к самой сердцевине подобрался, ноющие клыки медленно-медленно в расходящуюся под усиливающимся нажимом плоть погрузил — ближе некуда. Препарация нутра окончена. Скальпель отброшен к пропитавшейся темной влагой ветоши на поднос из нержавейки. Мясо вовсю дорезают косые солнечные да резкие крики падальщиков в [си-неве]. Близко. Грудину пережимает паническим приступом асфиксии, когда Гром тянет на себя. Волков вслушивается в ощущения, в звук собственных зубов, завороженно-послушно схлопнувшихся в нескольких миллиметрах от чужих искусанных, влажно блестящих губ. Дышит [нет, в самом деле не может. воздух узлом вяжется в гортани и бронхах, слишком легкий, чтобы его можно было протолкнуть дальше с вязкой слюной] загнанно. Осознание приходит со смазавшей кадр выдержкой, когда Олег бедрами чужие рефлекторно крепче обхватывает, жмется пахом и животом, перенося вес на колени и слегка приподнимаясь. Плечи расправляются, поджатая диафрагма где-то в хрипящем нутре реберной клетки опускается мед-лен-но. И только тогда, ощутив каждым сантиметром кожи всю остроту и незащищенность новой позиции, Волков наконец выдыхает громко, через слегка приоткрытый рот, облизываясь и кривя губы в улыбке. Это ремни дебелой советской кобуры, под пиджаком широким кожаным крестом перетянувшей спину, наконец ослабили хватку. Сжалились. Отпустили. От неотрегулированных фиксаторов на коже точно останутся вмятины и розовые следы тупых металлических зубов. И от того, насколько все на грани, хочется ослепнуть. Но Олег упрямо заставляет себя, чтобы глаза в глаза [бешеные, налитые кровью, бычьи], когда руку за спину заводит, чтобы одну из оглаживающих ладоней поперек перехватить и с нажимом, неожиданным, резким, перетянуть вверх до поясницы: — Я знаю, что я делаю, — шепотом свинцовым сквозь стиснутые зубы плюется, шкварит в ответ, каждое слово по-военному провисающей паузой отделяя, и, ощутив, что удалось урвать кусок прежней свободы, плотнее притирается к стояку и покачивается, имитируя возвратно-поступательные. Испарина по вздувшейся на виске вене уже капли катит. А сам не дышит, не чувствует ничего: челюсть сжал сильнее. Он Игорю его скорбь преждевременную никогда не простит. Он Игоря хочет всего, без нерешительных поцелуев, вьющихся у ключиц бесконечными обиняками, без этой его морали ебаной и выворачивающих наизнанку прозрачных глаз. Чтобы не костюмная ткань, а собственное сердце по швам расходиться перестало или надорвалось бы уже окончательно, сука. — Тебе нравится, — слова ненависти. Разоблачения, азарта. Олег нападает в ответ, грызется, а сам с завороженной покорностью помогает выпутать собственную [чужую?] руку из вымокшей [быстро остывающей, сырой и холодной от пота вразрез с горячим хлопком и кожей], наэлектризованной подкладочной ткани. Не определился еще до конца, в чью шкуру пытается втиснуться: факира или кобры, — но немеет, загипнотизированный, под каждым хлестким ударом тяжелого слова и давится ядом, по команде подрываясь с места. Ноги оказываются неожиданно легкими: Волкова пьяно заносит в сторону, он оступается, протащив лаковую бочину уже трижды ободранного за день оксфорда. Возбуждение пробирает низ живота, отдается выше через все тело, опуская шоры на глаза. Олег теряет бдительность, благодарный за то, что его так предательски просто разложили под вплавленные в кожу пальцы и глаза трех мутных зеркал. У Олега зависимость. Хлеще пристрастия к дешевому, прошибающему насморк куреву. Страшнее утреннего похмелья. У него, дурака, вообще все до крайностей, без полумер. Сначала он просто пружинисто нависает над рыжим лаковым деревом, упрямый, пальцем сам не поведет, быстро впитывая новые правила игры. В тусклом отражении, в разводах деревянных у носа самого пляшут невнятные пятна. Присутствие Игоря в комнате сужается до расстояния, способного покрыть острие ножа: первое мажущее прикосновение, уверенная хватка, ощущение крепко стоящего члена через ткань. Волков не успевает вовремя сжать зубы и с глухим ударом кости о дерево заваливается вперед на локоть. Напряжение в выкрученном предплечье усиливается невыносимо медленно. Молчит. До упора, зафиксированный в хватке. У Олега буквально шерсть на руках и загривке дыбом встала, он это теперь не только чувствует, но и видит, пытаясь сфокусироваться [хотя бы на чем-то, кроме]. Дальше только зеркальная гладь и Игорев голос. Хочется просто послать нахуй. Или засадить по самые гланды до рвотного, чтобы заткнулся. Каждая мышца кора поджимается под давлением шероховатых [подчиняющих] подушечек пальцев. Волков где-то в глубине души, на уровне бессознательного, хороший мальчик: тело, уже не справляющееся с напряжением, предательски ведет мягкой волной вслед за каждым новым заходом Громовской руки между [под] рубашкой и верхним краем брюк. Олег [уже] согласен даже через одежду. Но молчит. Первый удар принимает беззвучно, хотя не ожидал. Голову роняет вниз, до упора лбом на рефлекторно сжавшийся кулак. Освободившейся пятерней по стеклу мажет, отпечатками следя. У Грома рука блядски тяжелая. Запоминающаяся. Еще долго расходится пульсирующим теплом по коже. И этого достаточно, чтобы сочащийся смазкой член болезненно дернулся, и яйца поджались. На звук гремящей бляшки плечо, изломом скосившееся в сторону, вздрагивает само. Весь Олег сейчас — судорога, нерв. Только в крови гордость татарская вскипает. И голову Волков вскидывает только тогда, когда сам считает нужным: — Дядь, тут только ты дрессированный. Дожимает. Знает правильные точки. А внутри все холодеет и опускается [от предвкушения ли]. Олег красивый. Красивый потому, что сначала делает, а потом думает — и так у него во всем. Красивый в этом своем совершенно естественном контрасте накрахмаленного хлопка, лоснящейся оливковой кожи и полоски темных волос на груди. Краповое по обветренной губе мажет, на кончики пальцев взгляд скашивая ненадолго. То ли прокусил, то ли ранка сама треснула. [Дедовщина, да?] У Олега второе дыхание открывается ровно за секунду до следующего удара наотмашь. Импульс проходит по жилистому напряженному телу и почему-то отдается ноющей болью в кулаке. Доходит с секундной выдержкой клинящего затвора: собственный сжатый кулак с такой силой по тумбе грохнул, что вниз повалились аэрозоли какие-то. Зеркало покачивается перед мордой тошнотворно медленно, гипнотизируя. И все равно, когда просят, когда самому так мучительно хочется во всю глотку, Волков молчит. Мычит. Брови изломом исходят. Как будто ответит вот-вот. Расколется. А сам вязкую слюну под языком прогоняет и, извернувшись, так по-взрослому, с вызовом ебаным сплевывает Игорю под ноги, и уже не может снова схлопнуть пасть до сжатых зубов. Сипит с приоткрытым ртом загнанно, чувствуя, как в коленях расходится тянущая тяжесть. Это так по-мужски, так правильно, кажется. Как в гребаной Спарте. Даже если Игорь его сейчас этим блядским ремнем душить начнет. [Может быть, Олег так быстрее в штаны спустит]. До звезд красных перед глазами. Красных. Краповых. В треугольники сходящихся. Сморгнуть не получается. [За ушами оглушительно стучит кровь после огненно-штурмовой полосы, марш-броска, поединка, дикая. Напряженные мышцы под экипировкой плавятся, вскипают. Когда на вручении надевают краповый берет, боец опускается на одно колено. Сложнее всего просто подняться. Собрал все силы в кулак, поднял рывком всю тяжесть, на душу навешанную, сказал…] — Служу Отечеству! На святое, значит. До издевки. Олег себя как абсолютного ублюдка в этот момент осознает совершенно ясно, и потому дыхание в легких пережимает. Он Игорево «до самого утра» не в часах, а в ударах сердца измеряет. Тянет как резину, как каучук до надрывов. Волкову мало. Сначала Игорь не давится даже. Глотает его этот укор про дрессировку. Колоть пытаешься, Волков? Сейчас даже? Ну хорошо. Резьба срывается в момент плевка. Назад дороги нет. Это уже личное что-то затрагивает. Пробуждает что-то с того болота, в которое Игорь никогда не совался. Никогда с тех самых пор, когда на похоронах головы поникшие, а у самого сердце свинцом облитое. Закрытое навсегда [до встречи с ебаным Волковым]. С тем, кто плюёт на все твои устои и хочу не хочу. С тем, кто вытащит всех твоих демонов наружу, потому что кайфует от этого. Потому что удовольствия и желания во взгляде столько, что невозможно ему это не дать. И Игорь, будучи человеком простым, идёт на это. – сука. Коротко и достаточно понятно, правда же, Олеж? Сейчас он тебе и Отечество покажет, и мать кузькину, и всё-всё, да побольше. Волча за брючину подтаскивает, вновь разворачивая. Но спешка на второй план отходит, пока Игорь на лицо его смотрит. На взгляд поплывший, на губы приоткрытые, [что такое, Олеж, чё кровоточат?]. Олег сука. Олег блядская сука. Хочется прямо сейчас сунуть ему в рот до звёздочек. Толкаться грубо и быстро, чтоб давился и захлёбывался. Ещё немного, и Гром точно бы так поступил. Но нет. Н е т. Так просто не получится. Ремень на шею закидывает, как ошейник завязывая [не затягивая, спасибо, смерть нам пока тут не нужна]. За подбородок хватает сильно, властно. Вздёргивает вверх, и большим рот приоткрывает с нажимом. В глазах собственных черти не пляшут, нет. Там Сатана уже пир закатил, но не позвал правда, в одно рыло всё празднует, наслаждается. Слюну ниткой вязкой вниз, до пасти чужой. На губы припухшие, в язык такой же вязкой перемазанный. – глотай. Гром совсем не такой, каким был когда-либо. В голосе металла скрежет, а взгляд злобный совсем, будто бы убить сейчас способен. Другой рукой затягивает импровизированную удавку, и сука, точно уголок губ вверх плывёт довольно. Буквально на долю секунды совсем. Глаза блестят победно. Игорь теряется в этом. Тонет в Олеге. В его восхищенно-презрительном. В том, как он дышит. Как оказывается в уязвлённом положение, полностью открытый и готовый на всё. Жжёт загривок. Руки крепче жмут, чтоб рывком на себя утащить, шаг назад делая. К харчку его опускает, вероятно коленки и руки отбивая по пути такому резвому. Ему хватает ещё одного шага в бок, чтоб устроить ногу на его плече, надавливая на то. – да, Олеж, тебя ещё дрессировать и дрессировать. ну давай продолжим, мальчик мой. [мальчик мой вспоминай меня] Чувства бешеные. Противоречивые. Но всё-таки желание и укол Волковский верх одерживают. Гром прекрасно знает, что Волков действительно может остановить это всё в любой момент. Может, но ведь не хочет же. Нравится. Не меньше, чем самому Грому. До ноющего и сочащегося члена. До спёртого воздуха. Мелкой дрожи. – слизывай. Ногой напирает сильнее, рукой утягивая язычок ремня вверх. Слышит как Волков задыхаться начинает, как хрипит, но всё равно держаться продолжает. Отбивает мыском по рукам. Ша! Склоняется к нему, по сучьи совсем продолжая. – не хорошо, Олег Батькович. и что же мне с вами делать? мне казалось мы с вами давно уже уяснили, что вы мне – а я вам. может вам и не хочется? а, Олеж? хочется? С плеча ногу снимает, носком блестящим у морды тычась. Собственно терпение сдавать начинает. Тормоза скрипят, но тормозной путь оказывается дольше положенного. Ближе наклоняется, рыча в ухо на выдохе одном. – л и ж и. Хороший Олег. Крепкий. Стойкий. Дерзкий. Его проблема лишь в том, что у Игоря нервишки шалящие, травмы похороненные колокольчиком из могилы позвали, а он и повёлся, дурак такой. Доказать что-то нужно. Себе ли? Хуй знает. Отчёт не отдаёт. Не думает, как папка велел, действует. А ведь, Игорёш, иногда лучше послушать чужих советов, нет? И он упёртого Волкова этого за ремень приподнимает, на коленки перед собой усаживая. Наклоняется, в глаза заглядывая. Рассматривая эту новую их сторону. Что там в них сейчас плещется? М? Хлёсткий удар. Звонкий. Игорь бьёт Олега по щеке, тут же дёргая лицо на место. Молчит. Хмурый весь. Сейчас вот-вот, и взглядом испепелит. – и что мне с тобой таким делать теперь? Пальцами хватает волосы взмокшие и спутанные, за ремень к себе притягивая. В морду Волковскую стояком тычется, довольно мыча через полуприкрытыеполуоткрытые глаза, которые уже жаром горят вслед за телом. Не может больше так. Ещё немного, и точно кончит в штаны. В сознанке другой совершенно их раз всплывает, первый, и Игорь давится этим воспоминанием. В нос резко ударяет запах крови, а левое ухо простреливает звоном. Кровь дорожкой сочится с ноздри вниз, по губам, подбородку, на пол, и почти что морду Олеговскую. Гром даже бровью не ведёт на это. – отсоси мне. Сипло. Хватка с ремнём слабеет, а рука на скулу перемещает. Привычная капелька нежности в прикосновение подушечки пальцев. И капли алой на пальцы, мелкими брызгами пачкая щёку с губами. – пожалуйста. Расстёгивает брюки, наконец-то ощущая лёгкость от стянувшего напряжения. Член болезненно подрагивает в очередной раз, а на серых трусах расходятся пятна смазки. Он Олега назад толкает, а сам за ремень придерживает, медленно того на пол опуская. – не могу больше, блять, я не могу. Коленки по бокам отбивает, чё, самого Волча пародируя, м? Пальцами трясущимися внизу расправляется спешно, рукой хватая стояк, и в рот толкая. Разрядом грудину прошибает. Плечи. Руки. Игорь мычит довольно, не обращая внимания на то, как слюна водопадом с глотки стекает вниз и по подбородку вязкой тянется. Сосёт жадно, под Волковский скулёж и судороги. Под собственное желание невероятное. Давится, захлёбывается, но всё равно толкается до глотки ещё и ещё. Извините, не вы тут случайно 69 заказывали? Ну как же, вот адрес вот ваш тут указан.. Получите распишитесь, милейший. В моменте трудно представить, что у них теперь может быть нормальный секс. Что вообще хоть что-нибудь впредь уложится в рамки определения нормы. Нихуя. Не было никогда такого, товарищ Гром. Натолкнулись друг на друга, как две голодные собаки, и так же слепо нечувствительные подушечки пальцев в первый раз на ширинку легли. А дальше... Природа подскажет, так об этом принято? [О, как бешено хочется плюнуть В этот нагло смеющийся рот!] Только вместо сытых, здоровых социальных инстинктов сапиенса нутро раскуроченное. В глазах Волковских испитых — моральные якоря, да цепи оборваны, надвое перебитый хребет контрфорса противодействием на действие больше не ответит: лед тронулся, и глубину маслянистую, нефтяную грязно-серые тучные крыги облизывают наружу изнутри острыми зубами. Морду кровавую Олег вскидывает беззастенчиво: любуйся, сука. Губы под пальцами мелко дрожат, челюсть в ответ на нажим сначала смыкается до боли за ушами и поплывших перед глазами бензиновых пятен, но потом ничего, поддается. Это Олег любит, как выучил. Как оба знают, но в доведенной до сердечной атараксии форме. Легче, может быть, когда так? [Кош ба кош, Игорь?] Нихуя не легче. Но поздно уже, в сущности. Даже для того, чтобы будущее переиграть. Оба эту партию проебали оглушительно. Признание сегодняшнее громче, чем любое «люблю» звучит. Волков глаза закрывает и вздрагивает крупно от пережимающего глотку контраста отвращения и больного совсем, не знающего границ азарта, харчок во рту перекатывает и языком по губам проводит, не слизывая, а так, дразня, смакуя как будто свое, родное, заслуженное. Слюна, затопившая пасть, срывается вниз по подбородку медленно. Игорь сильный, убедительный, подлинный. Но псине, упрямо пузыри пускающей, он свое право на власть еще не доказал: Волкова конвульсией в ответ на рык прошибает, ведет вслед за голосом, но Олег, [тварь, Иуда настоящий] не сглатывает. Ему нужно минимум три десятка уколов под кожу живота, чтобы уверовать — а как хотелось бы прямо сейчас, без синтетического самообмана и собачьего кайфа. — Терпения не хватит. Регулярности. Результат закреплять нужно, — речь Волковская сипом, рычанием на каждом «р-р» исходит. И слова сами собой подбираются отрывистые, перхающие. В такт стремительно поднимающейся и опадающей грудине и участившемуся сердцебиению. Олег сам перед собой палится по дурости своей, нутро с потрохами выворачивает, до ощущения болезненно свербящей пустоты [за душой, под ребрами, в паху] дожимая остатки чувства самосохранения, когда вперед заваливается, не сгруппировавшись и не выставив руки. Ботинок Игорев на плече уязвляющей слабостью в затылке отдается такой, что Олег воздухом с запахом лаковой кожи, тяжелого уксусного смрада обувного крема и пыли захлебывается, когда мысок перед взглядом маячить начинает. Волков ответить хочет, а не может: сил только на взгляд хватает презрительно-непонимающий: «отравой гуталиновой, товарищ Гром, потчуете, а кусок булки под протокол не предложили». Или на какую выдумку голь ленинградская хитра была? У Игоря шерсть на загривке дыбом встала бы, поведай ему Олег все тонкости существования неблагополучной прослойки замкнутой детдомовской экосистемы — вот он, кровящий ранними беременностями, отсидками и подростковой смертностью криминогенный фактор из подручных средств. У Волкова, может быть, еще не до конца мозги раскурочены: в харчок он только плотно сомкнутыми губами утыкается, потеряв равновесие, и скулой по влажной паркетной доске мажет до ощущения жжения. К ботинку [без булки-то, без хлебушка белого с коркой промасленной, Игорек, как так?] не притрагивается даже. Хватает, стервенея под осекающими выпадами, Грома за лодыжку, вверх под брючину проскальзывая с нажимом, а сам зубами за шнурок дергает с такой силой, что ногу Игореву повело бы, не сожми Волков перебитые пальцы до ощущения пульсации крови, мышц и сухожилий под сухой ладонью. Перед глазами темнеет и в шейном что-то щелкает от рывка. Олег треск ткани слышит и сплевывает, не видящий [не-навидящий], рычащий, закашлявшийся, на пол конвульсивно дергающееся, змеящееся подношение с ампутированным металлическим эглетом на конце, растягивая нити слюны. Удар принимает молча, со сцепленными зубами. Когда за дело, принимать легче. Только рука у Грома тяжелая: Олега ведет, если бы не пальцы в волосах, завалился бы лбом и на локти. [Вы качаетесь в ритме соседа Без конца, без конца, без конца...] Олег послушный [вдохновленный, как тонущая в окуренном опиатами сумрачно-синем членящаяся натура у Пикассо, как поднимающий тяжелой двуручный меч над головой крестоносец, как почувствовавшая на дрожащем хребте опасное тепло хозяйской руки шавка]: ему нравится то, что в последний раз в глазах Игоревых увидел. А потому награждает беззастенчивой похвалой, по скользкой костюмной ткани розовым языком раз за разом проходясь снизу вверх, башкой встряхивая, чтобы волосы со лба убрать, и пальцы на бедрах сжимает до мышечной боли. Позволяет Грому эти блядские возвратно-поступательные, послушно рот открывая навстречу, губами ловя и сжимая наискось прочертившую по стояку жесткую складку с отстреливающим в горле привкусом окислившейся молнии. Взгляд тяжелеет, вниз опускается, веки свинцом налились будто: невозможно вынести, не забывшись, запах этот и то, что на коже читается, остро в паху простреливая. Выше немного — и очередным рывком Волков бездумно пуговицу из обметанной петли высвобождает без пальцев, предвосхитив это «отсоси». Сам и подумать не мог, что по-настоящему все кости разом перебьет задушенное «пожалуйста». [Это вам подменили страницы...] Олег, переживающий приступ безвоздушия [не от ремня, а от накатившего], позволяет уложить себя, сбивает об пол кулаки, с отчаянием, расходящимся по телу волной оцепенения, с нажимом проезжаясь по щелям и зазорам рассохшейся паркетной доски всей длиной пальцев, оканчивающихся короткими царапающими ногтями и ломаной дрожью. Пытается воскресить то, что еще секунду назад казалось безоговорочным. Спазм этот блядский. Ощущения, надламывающие изнутри, на которые заточен каждый Волковский нерв. Олег успокаивается только тогда, когда Игорь берет по самые гланды, и рефлекторно прогибается в пояснице, приподнимая бедра навстречу. Гром сосет как ебаный бог. Любящий, всепрощающий, кровящий за и во имя того, что смертно. Волков сипит под ним, отпускает себя со всхлипом на заклание, тычется носом в ногу, по внутреннему шву от колена до паха оглаживая просяще, дурея от ощущения того, как несколько горячих капель крови срываются на воспаленную кожу, мешаясь со слюной, потом и предэякулятом. — Игорь, Господи… Игорь сука. Игорь бесхребетная тварь, отъявшая последнее. Олег голову тяжелую, непослушную, на ватной шее покачивающуюся, раз за разом поднять пытается, сбитым дыханием через влажную ткань боксеров обжигая просящую плоть, но не может. Сдается дрожи и слабости, от которой ноги самопроизвольно пытаются подогнуться и сойтись в коленях, пережав Игорю голову. — Сука, — руки замком сцепляются у Грома на пояснице. Волков упрямый. Дури у него по-прежнему до краев: медленно давит на подвзошие, не предлагая даже, а в приказном тоне опуская гибкое жилистое тело на себя, заставляя притереться животом и пахом. Мнет, оглаживает от пупка и тазобедренных ниже. Особенный кайф ловит, когда боксеры приспускает только наполовину, пережимая резинкой сочащийся член, и дует на крупную, раздраженную трением головку, срывая [сквозь рефлекторное дрожание задевающих кожу влажных ресниц] каплю смазки на лицо. Олег в блядь настоящую превращается, когда дело до отсоса доходит [то ли колеблется, первой неудачной попыткой наученный, то ли особенное наслаждение по грудине разгоняет]: лижется, целует, посасывая нежную кожу у основания, пока напряжение у корня языка не становится почти болезненным. Берет паузу только потому, что просто устал и уже распробовал. С нажимом проходится пальцами по обновленным синякам и укусам на бедрах, в паху и на крепком прессе, а сам краешком нижней губы к сочащемуся члену притрагивается, но не торопится взять в рот. Дышит. Горячо, медленно, постанывая сквозь зубы несдержанно. (ред.) Сам с трудом балансирует на грани, когда Игорь сбивается с ритма. [Продлевать будете?] А потом с первого раза пропускает больше, чем на две трети, до саднящего натяжения в уголках губ. Олег хороший, старательный. Снова фиксирует бедра, не позволяя Грому толкаться, и начинает двигать головой настолько медленно, насколько может вразрез со скручивающимся внизу живота спазмом, периодически с громким причмокиванием полностью выпуская отбивающий по скуле стояк. Если бы оргазм можно было словить аудиально, Олег спустил бы уже три раза. Волкову до остервенения хорошо: по саднящей гортани раскатывает застревающие в грудине стоны и благодарно втягивает щеки до мышечной боли, пережимая губами под уздечкой. Толкается языком в уретру, помогает себе, надрачивая одной рукой, потому что сил больше нет. В одном только доходит до конца: каждый рывок вверх блокирует, предупредительно оцарапывая Громовскую бочину ногтями. Не позволяет отстраниться до последнего. И на этот раз сглатывает, еще несколько долгих секунд после не позволяя вынуть. — Встань, не могу больше так, — просит хрипло, затылком по полу отбивая. Запах и вкус Игорев все собой затопили, растекаются по языку и горлу медленно, пряно, опьяняюще. Все не так: Игорь сука, Игорь бесхребетная тварь… Ремень на шее ярмом тяжелым, душащим ощущается впервые за все это время, и Волков почти готов заскулить [и скулит сорвано, размазывая по щеке семя] от бессилия: чувств и переживаний так много, что они обрываются осязаемыми импульсами сенсорной перегрузки на каждом нервном окончании, и кажется, что кончить самому уже не получится. Вот и давится он дальше, с удовольствием чувствуя напряжение в глотке, и то, как периодически толкается так глубоко, что чувство, будто бы ща своротит. Но держится. Толкается. Ровно до тех пор, пока Волков не возвращается то ли в себя, то ли в реальность, то ли хуй проссыт куда, но к действиям, что дрожью отдают аж в пятках. Игорь стонет прям с членом в пасти. Вытаскивает, со свистом пастью воздух втягивая, когда он наконец-то расправляется [с собой ли?] со всем и касается набухшей с болью пульсирующей головки. Игорь весь извёлся. Он готов молиться. Уверовать. Исповедаться. Всё, лишь бы.. – волч.. Скулёж. Стонущая мольба. Игорь кулаком отбивает по паркету лакированному, когда член оказывается внутри рта любимого. Воздухом давится, с силой глаза жмуря. Лишь бы не кончить прямо сейчас. За ебаную, сука, секунду. И не позорно, нет, слишком. С л и ш к о м! Принимается за начатое, пытаясь как-то подстроиться в такт с Олегом, что, между нами говоря, выходило ебаненько. Игорь слишком много испытал за последний день [неделю? жизнь?], чтоб быть в силах справиться со всем этим. Периодически прерывается, пытается ногами податься, тазом, голову вскидывает. Скулит и матерится шёпотом, где-то среди этого, кажется, что даже и молитвы Олегу зачитывая [не в его ли честь? не по его ли душу?]. – господи, пожалуйста, олег.. п о ж а л у й с т а.. Грудак сгорает к чёртовой матери. Гром весь горит, и озноб бьёт тело с тем, как глубже он пытается брать, чтоб заглушить это. То, как пот по спине катится горошинками крупными, по бокам уже стекая. Как по шее стекает, со лба. – волков, пожалуйста.. пожалуйста, я прошу тебя. Повторяет как в бреду, в редкие моменты, когда вдох делать нужно, а не пиздеть температуря. Один лишь чёрт знает то, сколько там времени сейчас у них прошло. И не с того момента, как вся вакханалия началась, а уже отсюда, с крайней точки. Гром хватается за Волковскую щиколотку, чувствуя резко наступившую разрядку. Задохнуться бы сейчас, тот давится, и большую часть глотает, захлёбываясь горячей, ударяющей в нос. Оставшаяся часть стекает вместе со слюной по члену, на пол, на пах. Гром послушно перекатывается на бочину, с последних сил, как может. Осознание не резкое, нет. Оно медленно крадётся откуда-то сбоку. Игорь, только начиная вспоминать всё произошедшее, тут же погасить это хочет. Руку на лицо кладёт, в локтевом разгорячённую мокрую морду пряча, а другой Олега за ногу приобнимает. Дышит сбивчиво, теперь уже ярко пламя в грудной ощущая. Хочется литрушечку воды прям залпом. Хорошо, что они с Волковым были недостаточно громкие. То есть нет, конечно же, они стучали, бились обо всё подряд, и всё в таком духе, но громких стонов точно не воспроизводили. По крайней мере, Игорь, периодически думая об этом, очень этого хотел. Всё-таки он вырос здесь, и каждую бабку с дедкой в лицо знал. И не дай Боже кто-то из них прочухает о том, что у них тут на самом деле.. Из хорошего, что Олег сам такой же был, как и Игорь. То сумки чьи донесёт, то лампочку где поменяет. К ним может поэтому и подозрений нет никаких [пока ли?]. А разница, Гром? Забыл? Теперь уже, увы и ах, всё это никакого значения не имеет. Вот-вот всё изменится. Тише, Игорь, понимаю, тебе редко [а может и вовсе никогда никто этого не говорил], но не думай. Вновь не сейчас. Успеешь ещё. Отрефлексировать [ха-ха, надейся], пережить, переждать. Вновь стало пульсировать в височной, и Гром сильнее надавил сгибом на переносицу, медленно и тяжко выдыхая. – гафу ит. Ногу Волковскую отпускает, ещё тело чужое чувствуя на ладони, и поднимается. Как-то что-то снизу поправляет, и пошатываясь в кухню уходит. Выпивает несколько стаканов прохладной, ещё один с графина заполняя, чтоб уже Олегу отнести. Не так всё должно было быть. Не этого он хотел. Нет, в глубине, где-то там, среди спрятанных мыслей и похороненных желаний это было. Всегда. От этого никуда не убежать. Однако это всё из такого разряда, где ты сам себя пытаешься убедить в том, что всё это – ерунда, пройдёт со временем. И наверное самое страшное, что ему действительно было хорошо и понравилось. Только вот он не Олег, и знать не знал о том, какого ему было. Где-то оставалась надежда на то, что Волч его в любой момент остановить мог. Мог же? Остановил бы? Лишь бы да. – есть будешь? Оо, ну точно чувство вины начинает сжирать. Ещё и сам готовить собрался, гляньте чё творится вообще. Мышцы на спине неприятно потягивали и ныли, почему-то больше всего в лопатках и к шее. Разомнуть бы, ну или хотя бы в ванне тёплой отлежать, откиснуть. Вслед за протянутым стаканом и руку подаёт, на Олега внимательно поглядывая. Пытается оценить все масштабы содеянного. И щёку закусывает, видя ещё не прошедший след от удара по лицу. Прости. П-р-о-с-т-и. П р о с т и!! Как чувствуя и пёса уже в ногах вьётся Громовских, влажным носом тыча в те. К Олегу подползает, несколько раз лизнув тому бочину. Рядом ложится, хвостом теперь уже отбивая по ноге Игоря. — ты завтра на тренировку пойдёшь? Вот оно! Шанс всё исправить. И день рождение его прошедшее справить, и аттестат отметить. Главное успеть всё, но Игорь уж по полной программе постарается, на все сто выложится. В лепёшку разобьётся, но сделает всё, лишь бы его Волков был самым счастливым человеком на земле. — мне в участок надо будет на пол дня где-то заскочить, а потом думал, может, ну.. в кино сходить не хочешь? Как же, кино! Дома всё будет. Д о м а! Лишь бы правда тренировка завтра была, ну или какие ещё у тебя дела сейчас могут быть, м, Волче? Есть же что-то, есть?