нежно зажимаю нужные точки

Для Игоря, после озвученного приговора всё дальше калейдоскопом вертится. Вспышками цветастыми. Солнце ли напекло, а может мысли собственные остатки трезвого сплавили. Игорю дурно. Дышится хуже, видится мутнее. Одна новость ему ахуительнее другой кажется, но всё же, та, что второй шла, более горькой чувствуется. Как если корвалол прям на язык капать не запивая. Такая же вонь в пасти и зуд в глотке стоит. Вроде лучше должно стать, помочь как-то, но только хуже делается. А чё такое, Гром? Сам же спросил. Сам же догадывался. Наверное. Наверное и правда догадывался, но боялся. И лучше бы про Разумовского гаденькое что-нибудь сейчас слышал, чем это. Понимал же, что всё так и закончится. Закончится. Конец ли? Или новое начало? Волковский поцелуй до боли родным стал. Правильным. Нужным. Даже эта их вечна осторожность [и не очень], даже в этом они стали находить что-то своё, что-то приятное. Конечно, в вынужденной скрытности не было ничего хорошего. Это мерзко. Это отвратно. Но если ты не можешь повлиять на обстоятельства, то тебе стоит выжимать из них максимальную выгоду для себя. Думал ли ты, Волч, о том, как Игорю теперь других целовать? Как ему теперь вообще быть с кем-то после тебя? В грудине больно. Очень. Сердце в кулак схватили, и дышать совсем-совсем нечем. Это далеко от приятных ощущений, когда Волков целует или трогает. Далеко от всего хорошего. Это мерзко. Это ноет. Это хочется вырвать и растоптать. Игорю больно. Чувства перемешиваются. Все проведённые вместе дни сереть начинают, быстро совсем. Что это? Странное совсем что-то. Грому кажется, что Олег после этих слов разделил их сотнями километров. Хочется схватить его. Хочется встряхнуть со всей силы, чтоб мозги на место вправить. Не надо оно тебе! Тебе со мной надо, слышишь? С нами! Как же мы теперь без тебя? Как? Он делает всё, чтоб глаза напротив не ощутили этого, когда на губах ещё тепло и вкус его. Даже улыбаться пытается, уголками одними совсем. Бредёт по лестнице, а сам, голову в пол опустивши, теперь об одном лишь только думает. К лучшему это всё. Олег уйдёт. Так нужно. Так [п р а в и л ь н о]. Так ему самому хочется. Олег уйдёт, а там начнёт жизнь новую, нормальную. Там всего э-т-о-г-о не будет [один лишь только, сука, Вадик]. Вернётся, а тут всё другое. Новое. Правильное. Такое, как у всех. Такое как надо. Осознание того, что так будет лучше, наверное не такое болезненное как то, что Игорь точно не забудет. И благодарить будет Волкова до гроба самого, за такие прекрасные дни вместе. Да, скорее всего, общаться они перестанут уже совсем скоро после его ухода. Никаких тебе писем. Звонков. Ничего. Но на настенном кухонном календарике будут каждодневно появляться новые пометки с красным крестиком в углу. Игорь преданный. Игорь собака. Он достаточно взрослый, чтоб отдавать себе отчёт. Чтоб понимать, что всему всегда приходит свой логический конец. И это хорошая концовка. Правда. Просто это не может спасти от собственной разбитости. Как бы ты не готовился к худшему, тебя разъёбывает в секунду. – как же, не нужны. В окно глядит, на подоконник широкий усаживаясь, джинсой стирая потрескавшуюся краску, да цепляясь за торчащие куски старого дерева. – смотри сам, Волч. я это ежегодно по несколько раз наблюдаю, тут уж как хочешь.. Яд больнючий по венам течёт, за собой все клеточки живые умерщвляя. Игорю слишком дурно. Ладно, когда сам думаешь о чём-то, но открещиваешься от этих же идей. Авось пронесёт. Авось захочется в сказке задержаться, полагаясь на крепкое плечо рядом. Всё ж совсем иначе могло бы пойти. Могло бы, да Гром хорошо знал: если Олег решил, то так и будет. Да и кто он такой, чтоб пытаться его переубедить? Глупо. Он уважает его выбор. И Олега уважает [любит] всем сердцем. Теперь только поторопиться слегка нужно будет. А если учесть, что Волков теперь каждый день у Игоря дома, то проблематично это всё будет конечно, да. Ну ничего. На тренировку сплавит, а там уже.. И поздравления эти радостные, и то и сё и пятое с десятым. Но сначала они на дачу. Сколько там? Неделю Прокопеныч говорил? Ну за глаза и за уши. Эти мысли уже каплю надежды дают. В море правда, но для Грома это сейчас хоть что-то. – а чё, когда ты там на треню то по возвращению собираешься? Башкой чуть потряхивает, будто бы в себя возвращаясь. Всё, приём, возвращаемся на землю. К Олегу горячему. К взгляду его обеспокоенному и настороженному. Всё реакции Громовской ждёт, но уже по происходящему и молчаливому обо всём и сам мог догадаться. Они ж, блять, губами через рот не могут, всё невербальными этими своими. Вперёд подаётся, Волкова за подмятую рубашку пальцами цепляя. К себе тянет, снизу вверх глядя поплывшими. – ну что, выпускник, готов за аттестат сражаться? По карману с тем похлопывает, а сам ржёт низко, обратно откидываясь, да его на себя утаскивая. За руку берёт, к щеке колючей прислоняя. Трётся о ладонь тёплую, целует запястье, а сам глаза от удовольствия прикрывает. Медленно, тихо совсем, запах Волковский втягивает, стараясь навсегда в подкорке оставить тот. Вот бы ты мог просто стать частью меня. И не было бы всех этих мучений. Но ты, как и я, не можешь. Мы как бабочки на лампочки. Летим к лучшему, по итогу всё равно разбиваясь. – если честно, то у меня слегка башка болит. солнце это, да и.. Да и день пизда какой тяжёлый вышел. Сначала моделинг этот, потом парад планет, а затем и вовсе.. Короче да, не разболеться здесь было невозможно. – так что если тебе правда не нужны мосты, то я бы с радостью домой. Домой. Сколько у него ещё есть времени побыть рядом? В глаза смотрит, на самый честный ответ на свете рассчитывая. Врал ли ему когда-нибудь Волков? Сможет ли соврать сейчас, если нужны? Игорь ведь знает, что пока на чаше весов с выбором перевешивает он. Но совсем скоро.. Совсем скоро всё изменится. И как бы нам не казалось, что всё стремительно катится в пизду, не стоит забывать, что всё что ни делается – всё к лучшему. Сизой зовущей чердачной пустоты впереди больше нет. Первая ступенька очередного лестничного пролета — предпоследнего от намеченной цели: сверху уже ощутимо тянет сыроватой свежестью сквозняка, слезящимся битумом и голубиным пометом — вырастает перед носом ощерившейся кирпичной кладкой. Бесконечно красной, как в день Гайдуковской казни, до зеленых пятен перед глазами. Волков спиной делает осторожный шаг назад и вниз, не сразу оборачиваясь на Игорев голос, стараясь по одной интонации вырисовать всегда такое предательски точное выражение лица. До очередного взгляда глаза в глаза — излом света по пиджачной темени спины, по затылку влажному, ухо плавленым железом поджигает, горбоносый профиль, по-юношески тонкий еще, не оформившийся до конца, трогает контражуром. Не парадная, а так, толстостенная банка из зеленого бутылочного стекла, прогретым солнцем безвоздушием глотку пережимает. На лице татарском — лишенное всякого притворства смятение. Олег подходит к окну следом, почти шаг в шаг с десятисекундной киношной выдержкой, виском ткнувшись в щербатый угол проема и передней частью бедра на подоконник напирая. Через брючину тонкую чувствует тепло согретого дерева, через нос, на вздохе каждом — гаденько сквозящую где-то промеж бровей и легких тревогу. Понимает и не понимает одновременно, слепнет к горечи чужой: как так, Игорь, сам же до дембеля дошел, а Волкова малодушно отпускать не хочешь? Олегу по следу его до остервенения хочется. [Слышу голос, и спешу на зов скорее По дороге, на которой нет следа] — В секциях летом каникулы, — отвечает он как можно мягче, напоминая Грому о забытых школьных порядках. Умалчивает только то, что не вернется уже. Перерос. Из-под бровей глядит: чего ты, мол, запамятовал совсем, как оно бывает? Как мел под пальцами крошится, как припыленные монстеры и пушистые аспарагусы в конце класса в зеленом уголке подрагивают, льнут к рыжему лаковому дереву стен. Неужто пахнущие крахмалом и вплавленным в ткань жаром утюга красные галстуки тоже не помнишь? Во втором классе был ведь, когда в последний раз старших товарищей по секции в пионеры принимали. «Я клянусь, что стану чище и добрее и в беде не брошу друга никогда…» Октябрёнком Волкову нос расквасил. Стыдно? Едва ли с того времени переменилось что-то. Для подавляющего числа восьмилеток характерен ясельный страх остаться в пустой квартире один на один с тишиной и открытыми настежь дверями в каждую комнату. Но откуда ему, Волкову, знать. Локоть не разгибается, когда Игорь его на себя за руку тянет. Олег чувствует парализующую слабость в прикосновениях, и оттого еще сильнее сводит брови, уже до саднящих язвочек прикусывая щеку. О решении своем не жалеет, но торгашество в грудине с новой силой разворачивается: когда момент для прощания выгадать? Не завтра, так послезавтра, может быть? Не год, а два? Или за два? У Олега принципы. Чувство справедливости обостренное, железобетонное — и пули не возьмут. Кулаки. Упрямства без меры. А еще тоскливая тяга примкнуть к тому огромному всеобщему, которое восемнадцать лет жило по другую сторону шахматки глухого забора Лахмана. Только тропа хоженая, которую поколение за поколением детдомовские выкормыши обновляют, не по Олегу совсем. Даже то, что они любовно семьей называть условились, вся эта буффонада подкидышей из таких же осиротелых Игоря и Пёсы, до конца осмыслению Волковскому не поддается. Он, положим, точно чувствует-знает, что за Игоря и умрет, и убьет. Он и в квартире Громовской по[д]кинутой состариться готов, да только все равно ноги сами вперед несут, в неизвестность. Волков чувствует [привык уже]: он своей максимальной полезности достигает примерно в тот момент, когда расшибается почти [за дело, за чувство, за того, кто слабее]. Вот какой он, предельный оптимум собачьего существования, когда вся любовь с самого детства в кулаке на морде обидчика сходится. Нет никаких полумер. Просто сейчас Игорь слабее, а Волков еще не понял, что умеет скучать. — Десять лет сражался, — от смеха этого громоподобного губы в скупой улыбке начинают кривиться. Первый класс, когда оценки ставили только карандашом на полях тетради, Олег в расчет не берет. Только вот ответ в три слова, несмотря на выверенность, таким же пластиковым получается, как и предыдущий, и Волков башкой бараньей твердой встряхивает, старательнее скаля белые зубы. И рапортует уже задорно, раскатисто, с вызовом таким, после которых они с Игорем из раза в раз на диван валились, друг друга поколачивая: — Доблестно сражался, не один интеграл взял, ге-рой почти. Так чем же таким непозволительным я аттестационную комиссию прогневил, Игорь Константиныч? Пальцы на скуле колючей вздрагивают. Олег Игоря, лихорадочного, в испарине влажной, мнет и ерошит, как солдатика пластилинового. Нежно совсем, сомнамбулически и по скулам большими пальцами пройтись успевает, всю башку обхватывая и за ушами зажимая, и веки [под обветренными губами вздрагивающие] расцеловать, и плечи рубашечные смять, Грома в грудь носом утыкая с натиском. — Тем, что курил за стадионом, или… По затылку колючему и вихрам, под пальцами мягким совсем, каштановым, вверх-вниз да по кругу. В близости этой отчего-то болезненной Олег себя даже дыханием не выдает: задерживает, легкие пережимает. В лоб Игоря целует, жилистое бедро через брючину сцапывая, и дует на макушку дурашливо. Правда горячий. Очень. Это Олег так прощения просит, заражаясь эмоцией предсказуемо-чужой. Он же самим собой, Волковым, был и остался до последней педантичной точки в редких СМС-ках и родинки на животе. Обещал себе проявить должное мужество. Ну так вперед. — Успеем, когда у выпускников и туристов горячка пройдет. Совсем как у тебя, Игорь. — Гром, знаешь, о чем я думаю? — пиджак хлопается на пыль вековую, а сам Олег осторожно, чтобы штаны казенные не ободрать, запрыгивает на подоконник, притираясь к брючине и бочине родной локтем и ребром ладони. Всякий раз, когда Волков на шепот переходит, голос его начинает звучать слегка сипловато, не бархатно совсем, и оттого он непреднамеренно смягчает гласные. Паузы между словами держит бесконечно, в глаза не глядя. — Если у человека нет истинной бараки, жажда к ней растет. Рано или поздно разум начинает приписывать качества бараки страхам… надеждам, может быть. Понимаешь меня? Колдует что-то, кажется, последний вопрос уже в смазанном поцелуе вдоль яремной вены прокатывая по солоноватой шее и прикусывая под подбородком в излюбленной своей шакальей манере. В воротник вцепляется: — Сине яратам. Остальное не важно. Понимаешь? Христос тоже нарекал уныние тягчайшим из грехов. Волков не то, чтобы об осторожности забывает, но пока автобус по мостовой грохочет, предзакатный оранжевый свет по затертым цветастым сиденьям расплескивая, его пальцы упрямо сходятся на острой Громовской коленке. По плотно сжатым губам и виску, меланхолично притёртому к вибрирующему стеклу, понятно: насмерть вцепился [зубы разожмет, только если палку в пасть успеть сунуть], самому себе доказать что-то пытается. В прямом эфире, режущем спертый воздух рекламными вставками и пластиковым звуком телефонных гудков, заказывают прошлогодний хит The Killers, а потом «Районы-кварталы» под скомканное поздравление отличницы Иры с золотой медалью и красной коркой. У Иры по планам кока-кола и ленинградское. Волков смеется одними глазами, щурясь на Игоря. Свое что-то припоминает, но от такого целомудрия, выплюнутого сотой радиочастотой в разгар выпускных и студенческих пьянок, даже лапу с приватизированного бедра снимает. Дворцовый мост, гудящий потоком машин, и Кунсткамера по левую руку после резкого поворота проплывают, и Олег ментяру локтем в ребро пихает: смотри, мол. Напряжение то, с каким Волков всю дорогу до дома провел, никуда не исчезает. Он и отвечает Игорю что-то, и сам обрывками темы какие-то затрагивает по верхам: про грядущую Универсиаду, про погоду и про лучшее время для покупки свежей сдобы — да только воздух от [не]статического электричества уже трещит натурально, пока Гром связкой ключей в парадной гремит. [Нестатический — (прим.) читать как «термодинамический, осуществляющийся с конечной скоростью (но бесконечно медленно, как квазистатический процесс)», (ред.) «необратимый»] А все из-за того, что каждое промежуточное состояние системы неравновесно, и… [по нарастающей катится в пизду с самого утра?] случайно не из-за физики корочка так обидно посинела? Олег наглухо пиджак застегивает и манжеты оправляет размеренно [хоть сейчас фото для альбома усаживай делать, лохматый только, красными пятнами на шее изошел] перед тем, как к Игорю со спины притереться, накрывая пальцы на замочной скважине своими: — Что ты дома перед выходом говорил? Напомни? [успеем, когда у выпускников и туристов горячка пройдёт] [никогда типо??] К величайшему сожалению Игорь не тупой, он понимает. Понимает, просто принимать не хочет. Тяжело это всё. Так, что вот-вот и кошки под грудаком скрести начнут с воплями. Он Олега отпускать не хочет. Знает, что надо и придётся, но не хочет. Он это признание сохранил уже давно в корке. Подальше от глаз чужих и мыслей противных, колющих сильнее, чем щетина собственная. – мин сине. Голос низкий, тихий. Но даже через гул с улицы доносится точно до цели рядом. Уши щекочет, нутро греет. Собираются совсем скоро, периодически в дороге обмениваясь больше разговорами дежурными, чем стоящим чем-то. Теперь словно всё ерундой кажется. Каждый разговор этот за плечами напоминает раскраски детские. Только вот карандашей и красок нет, так чёрно-белым и остаётся. Это всё уже перед квартирой настигает обухом по затылку. Перед глазами вспыхивает самая большая Громовская потеря за все эти годы. Как же Волков не понимает, как же не догадывается, что рвёт его всем этим на куски. Да так, как и Игорь не понимает, что во многом собственная фигура [натура] сыграла с ним такую злую шутку. Насмотрелся, блять, и на тебе. Расхлёбывать это уже нечем, да и незачем. Будь что будет. Это навсегда останется лучшим периодом в жизни Игоря за последние годы. – я.. Про счастье хочет сказать. Про то, что в Волкове его нашёл. Игорь напрягается. Лабиринт лестничный сворачивается в спираль, стоит Волкову сзади прижаться, вынуждая того к двери приблизится, упираясь в ту на руку вытянутую. – Волков. В парадной сейчас только двое этих, да муха о стекло разбивающаяся, в форточку всё не попадающая. Воздух, раскалённый, по загривку колется, пощипывает. Игорь голову поворачивает, встречаясь с каким-то новым выражением морды чужой. Тут и к бабке, блять, не ходить, чтоб понимать о чём именно говорит сейчас Волков. – это ты т-а-к решил свой аттестат забрать? Лапой назад, по бедру в брюках оглаживая. Морда только смотреть продолжает так.. Так, что выть хочется. Он Волкова любым любит. Сонным. Побитым. Мокрым. Загнанным. Л ю б ы м. И с радостью знакомится с каждой его новой гранью [взросления ли?], получая какое-то особое удовольствие от всего этого. Сам ведь молодой ещё, зелёный совсем, а этот и подавно. Удивительно, но именно такой Волков сейчас успешно справляется с тем, чтоб успокоить Игоря. Осадить слегка. Гром поворачивается, губы подсохшие облизывая. Смотрит чуть хмурясь, губы в линию стягивая, а кончик носа подрагивает предвкушая. Даже замечает то, что тот застегнуться успел. Ты его этим всем так просто не испугаешь, понимаешь же? – что хочу тебя. В глазах вызов нескрываемый. Спиной к двери прижимается, рукой пиджака касаясь у пуговицы первой. Пальцами обводит ту, взгляда не сводя. Сердце пару ударов пропускает. На выдохе одном шипит лишь. – сука. Усмехается, отводя зенки, что мутнеть начинали от собственных мыслей, да увиденного. Сглатывает громко, чувствуя мурашки неприятные по плечам. Высверливает последнюю ступеньку, в каплях краски с последнего местного ремонта. Это не только Олег с ним всё делает, но и сам Игорь подначивает. Заставляет демонов плясать в предвкушении, вынуждая кровь быстрее течь по жилам собственным. – не здесь. Целоваться с солнечными зайчиками ещё ладно, но всё-таки парадная эта почти что святая святых [ебать, а хата нет типа?!]. Щелчок. Дверь на себя, Олега, за рукав, внутрь. Толкает его в грудь, лопатками о дверь только-только захлопнувшуюся. Залипает на добрых несколько секунд, теряясь в том, с чего начать. Пальцы в кудрявые запускает, назад прядки упавшие убирая. Другую руку с грудины так и не убрал жеж, ей оглаживать и начинает, к вороту рубашки подбираясь. Медленно совсем, с волнением [предвкушением] лёгким. Грудь чаще подниматься начинает, пока в ушах гул громче не становится. Глаза наконец-то на Олега поднимает, отрываясь от созерцания, и от этого сглатывает вновь. В глотке сушит. Ладони стали слегка влажными, далеко не из-за бьющего в кухню солнца. Не может, блять, выше всё это Игоревских сил. Руку убирает от того, и в карман. Быстренько находит аттестат, протягивая тот Волкову. – на, заслужил. Можно ли это будет отнести к разрядку того-самого-секса после ссоры? Ведь они даже не ругались. Так, молчаливо обменялись собственными мыслями и желаниями. – Волч.. Гром больше не делает попыток совладать с собственным нутром. Хуй с ним. Похуй, блять. В пизду! Будь нахуй что будет. Это Олег перед ним! Его Олег, блять. Он всё примет. Он всё поймёт. Поэтому шаг, сокращающий расстояние до [вот-вот и губами о его стукнется] – это какой-то пиздец. Смешок с губ срывается, когда Игорь голову приподнимает, но в глаза не смотрит. К уху тянется, дыханием мочку обжигая. – я просто ужасно тебя хочу. Воздух носом со свистом втягивает, глаза прикрывая сразу же. – так сильно, что сейчас скулить начну. Видать реально напекло Громовскому, иначе откуда вот эта вот бесовщина вся? Перенервничал за Волкова походу. Мочку прикусывает, ладонь на плече устраивая. Ж а р к о. Волков скалится довольно, когда к нему по фамилии, на официозе этом выебанном. У него все под контролем. Сейчас — да. Не в тот момент, когда водой из-под крана давился. Не тогда, когда ноги свинцовые по ступеням переставлял от пролета до пролета. Когда поцелуем пытался огрызнуться посреди залитого светом двора-колодца, препарируемого взглядами дюжин окон, шкварящих затылок и плечи страхом разоблачения и усиливающимся желанием. «Мин сине» это выученное, [в лоб, промеж глаз] с грубоватым прямолинейным акцентом [каждый чертов раз, когда Игорь голос понижает, Олега до костей пробирает, как сопливую девчонку] где-то под мозжечком все еще свербит отчетливо. Он смирил в себе что-то за этот день. Вынашивал долго. Предвосхитил пальцы эти на броне пиджачной. И слишком много думал о том, что будет после. Аттестат ему сейчас отдают, капитулируя, и Олег кивает одобрительно, пряча корочку в нагрудный карман. По классике жанра с минуты на минуту в него должны выстрелить. Пуля застрянет у сердца между слоями дебелого картона, и среднее общее образование в общем-то перестанет быть пустым звуком [одновременно с отдачей заложит уши]. Но ничего такого не происходит, не считая метафорического дула, до упора толкнувшегося в глотку, когда Игорь г о в о р и т. Гром, настолько разъебанный, трясущийся почти, для Волкова в новинку. Доскональный анализ всей этой невербалики сраной давно запущен с животной дотошностью [не знающей границ, слепыми тычками морды подчиняющей представление о запахе и плоти]. На уровне инстинктов. — Стоять. Хрипло, даже не пытаясь понизить голос и подчинить эмоции, рявкает по-медвежьи, уворачиваясь от горячего дыхания у уха. Еще одно сраное телодвижение, еще одно слово [о том, как сильно…] — и у Олега, вжатого в дверь, откажут тормоза. Утягивает Игоря в короткий поцелуй, чтобы отвлечь. Чтобы руки его, в кожу вплавленные, хотя бы на секунду остановились. Срабатывает ли? Обоих несет на полной скорости как от нескольких бутылок крепкого. Внизу живота раз за разом сбитое дыхание обрывается горячими импульсами. — Я тоже хочу посмотреть на тебя. Можно? Вот оно. Олег морду Игореву держит крепко, позволяя Грому вдоволь налюбоваться на то, что что тот разбередил на дне лихорадочно блестящих коньячных [таких колючих обыкновенно, не теплых совсем] глаз. Желание. Мягкое, обволакивающее, [как бархатная беззвездная жила на дне гортани, может быть], срывающееся в остервенелый натиск на кончиках сильных пальцев, когда Волков в первый раз по шее и плечам проходится широкими мажущими, не оглаживая, охватывая скорее. Руками пытается сожрать, едва ли кулаки не сжимая. Отчаяние собачье. Олегу почти хуево. Но страшнее всего — абсолютное отсутствие страха или удивления. Не отпуская шеи [мускулы, мясо вкусное, просящее через скользкую ткань, чувствует, давит большим пальцем, считывая заходящийся пульс], Волков рывком опускается в сторону и вниз, рукавом смахивая хлам с пыльного трельяжа. Ворох желтых газет ботинки облизывает, и что-то пластиковое, по скрипучему полу запрыгавшее, укатывается к стене. Бесконечно похуй. Отражение в трех узких зеркалах расщепляет замедленный кадр, множит спину Громовскую, со всех ракурсов подставляя под внимательный взгляд, когда Олег напирает и, с силой надавив на плечи, заставляет Игоря рухнуть на низкую, в половину высоты обычного стола, тумбу. Сверху вниз. Сытый, смеющийся взгляд. Лоб Игорев, горячий, твердый, Олег к животу прижимает, с натиском оглаживая за ушами, по затылку, вниз вдоль шейного столба, каждый гребаный позвонок прочерчивая. Тени от дрожащих, через силу опускающихся ресниц подрагивают на напряженном Волковском фейсе. Он легким тычком заставляет ментяру отклониться, обе руки резко под ворот рубахи пропихивая, собирая жар и влагу. Наигравшись, одну за другой верхние пуговицы расстегивает, не глядя, и подключичные впадины на кончиках пальцев изучает. Медленно. От сращения костей до сильных плеч, на секунду с тихим «блять» глаза прикрывая. — Красивый, Игорь. Говорил? На этот раз Олег почти нежный, когда двумя пальцами подбородок охватывает и заставляет голову поднять, а сам мягко колено между Громовских ног пропихивает и, голенью по голени проходясь, силой заставляет бедра раскрыть. Волков не пьяный даже, хотя правда планировал, пока Разумовский всю водку не выжрал и флягу не проебал. — Точно костюм не хочешь почаще надевать, опер будущий? Вниз смотрит. На брючины не-красноречиво натянутые. Ногу по-снайперски точно ставит в крошечный островок дерева между разведенных бёдер, твердым лаковым по паху мазнув. Грубый шов через боксеры врезается почти болезненно, и Олег слегка бедром покачивает, не стесняясь даже. Губу прикусывает — лишь бы ебала серьезного не потерять. — Или тебе больше вставляет, когда на ком-то другом? Волкову ответ не нужен: все понял давно. И поэтому приторно нежный такой, когда подушечками пальцев по бровям проходится, на шраме задерживаясь и дыхание задерживая, и когда потом на нижнюю губу надавливает, на две фаланги во влажный рот пихаясь и слюной по подбородку чертя. Его колено примерно на уровне грудины Громовской оказывается: любуйся, сука. Хоть до потери пульса, если утром еще не насмотрелся на половину жизни вперед. Брючина на бедре лопнет вот-вот кажется. Складка ткани от колена до паха ногу обвивает, как пульсирующая вена на вставшем хуе. У Олега, задроченного ожиданием, действительно стоит. Болезненно почти, иррационально крепко. Плечо Игорево сцапав, чтобы равновесие не потерять, он за лапой Громовской тянется и, накрывая его пальцы своими, позволяет провести от колена вверх по внутренней — но не до конца. Тормозит, запястье перехватывает и тянет к губам, склоняясь и целуя в середину ладони. По жилам и сбитым солоноватым костяшкам языком горячим проходится, средний палец до конца внутрь пропускает и отпускает с громким причмокиванием. Нравятся ему эти руки. Во всех возможных состояниях и местах. Глаза у Олега темнющие. — Шире, [блять], можешь? Ногу с трюмо на бедро перемещает медленно, безотрывно мыском туфли по внутренней поверхности прочерчивая. Обстоятельный. Взгляд вниз скашивает ненадолго и в самый последний момент голень слегка разворачивает вовнутрь, широким каблуком прицельно хуй, отчётливо вырисовывающийся через ткань, прижимая к бедру. Глаза в глаза. — Ошыймы? Вот Олегу охуеть, как сильно. Губы дрожат слегка то ли от возбуждения, то ли от истерической почти, с трудом сдерживаемой насмешки. Волков пяткой несколько круговых, приминающих по стволу прочерчивает, снова в плечо Игорево впиваясь. Колено вверх-вниз ходит, покачивается плавно в такт движениям. Пальцы снова в рот пропихивает, а другую руку, приноровившись, с плеча на затылок перемещает и за волосы тянет, короткими ногтями царапая кожу. С отражением взглядами славливается, натурально себя до конца не осмысляя. — Так если ошыймы, Игорень, поскули немножко? — Волкову жарко. Так, что пиздец. Сам не понимает, что творит, когда ускоряется и увеличивает нажим. — Хороший мальчик. Насколько сильной была потребность в таком Игоре он только сейчас понимает. Равновесие сохранить уже не может: его ведет до спазма мышечного. Олег прекращает дрочку эту, от которой шерсть на загривке дыбом встала, и, сипло через нос воздух выпуская, упирается подъёмом подошвы в край обшарпанной дверцы. Горбится, за обе щеки Игоря стремительно схватывая и утягивая в поцелуй. — Блядская ты сука, — кусает, лижется влажно, с языком и причмокиванием шлюшьим, носами то и дело сцепляясь бестолково. Ошыймы. Охуеть, как сильно.  Нет, Волков, нельзя. Смотреть нельзя, а трогать тем более, блять! Его Олегу, тому, что сейчас смотрел на Грома т-а-к было, по собственным ощущениям, что-то типа между похуй и абсолютно поебать. Игорь в нём столько решимости будто бы и не видел никогда до этого. Это что в тебе сейчас так кричит громко, Волчонок? Но вопросы все в башке остаются. Вопросы. Мысли. В с ё. Всё, кроме взгляда пробивающего зенки чужие. Игоря усаживается громко. Волковские руки горячие. Знающие. И Олег действительно понимает всё, что, сука, делает с ним сейчас. И то, к-а-к именно. Благо, что порцию воздуха новую получить удаётся, но свободнее становится на ничтожные несколько секунд, потому что дальше ноги расходятся. Конечно, ещё не как мосты в Петербурге, однако, медленно и верно. Взгляд даже не отслеживает, прекрасно понимая, что стояк ща собственный под прицелом. Конечно, ещё б ему не взяться. Уже пасть открывает, чтоб Волкову про форму что-то вякнуть, как губы стискивает, челюсть до скрипа сжимая. Глаза чуть прикрывает, левой рукой в кулаке о тумбу ударяя. Жар опаляет поясницу. Грому и без того было ахуительно жарко, но сейчас.. – с-сука.. Эта Волковская нежность сейчас, вразрез с тем, где нога его.. Игорь не шевелится. Весь в струну натянулся, так и крича о том, что ща к хуям собачьим порвётся. А вас что, при покупке не предупреждали, что с инструментом осторожнее нужно? Пальцы Олега как должное принимает, манной небесной. Смотрит на него злобно. Щурится. Медленно воздух носом втягивает. Вообще-то, Гром не шибко послушный. Да и мысли не читает, но сначала ебало Волковское обводит злобно ещё раз. Ща пара минут и зарычит. Пёса, кстати, на их приход лаялась заливисто, а ща мордой довольной спала под солнцем на кухне. А дальше больше. Дальше хуже. Когда Игоря пожирать его взглядом начинает. Коленку острую сначала, бедро, выглядящее сейчас.. С т о я к. Ровно в этот момент свист фляги достигает разрывных децибелов. Сейчас Гром позволяет. Отдаётся в Волковские руки [во всех, сука, смыслах]. Оглаживает ногу, не поспевая зрительно за ним. Слишком плавит. Вмазало не хуже той воды с концерта. Не может, блять! Не будет. Р а з д в и г а е т. Обе щеки закусывает в миг, впиваясь ногтями другой в икру. Сглатывает. Сердце ебёт внутри, сильно отбивая по ушам, до звона уже. Но даже через это всё он отчётливо слышит Олега. Не помнит перевода, но тело за него отрабатывает. Реагирует. Когда чуть сгорбившись, обхватывает обеими руками за ту самую ногу, надавливая чуть сильнее. Приятное мешает с болезненным, прошибая вдоль позвоночника. Игорь бьётся лбом в коленку. Вновь назад, выпрямляясь. И скулит по команде. Будто бы наконец-то с его шеи щёлкает поводок, оставляя болтаться один лишь ошейник. Олегу мало. Он ещё продолжает. Больше. Быстрее. Сильнее. От хорошего Игоря не остаётся ничего. Столько времени пытаться похоронить в себе эту сторону [отцовскую], когда глаза кровью наливаются, и чтоб вот так рассыпаться. Хотя б в надёжных руках. Хотя б перед любимым. Игорь течёт как сука, когда пасть Волковская вновь на собственной оказывается. Лижется остервенело, как в последний раз, а член пульсирует болезненно, молит за Грома о спасение, но его не предвидится. – закрой рот. Первое, что чужим совсем голосом говорит он, нехотя поцелуй разрывая. Вытирает мокрую от слюней пасть рукавом, рывком усаживая Олега на бёдра. Седлайте, Олег Тартарыч, усаживайтесь поудобнее. – ты даже представить себе не можешь, что вообще наделал. По правде говоря, Игорь и сам не знал, что всё это произойдёт с ним, да ещё и так. Может, делай Олег даже самые мерзкие вещи ему бы понравилось, кто знает. Время проверить ещё будет. Но даже это уже в среднестатистическое не попадало. Руки крепкие, с венами набухшими, на задницу Волчью устраивает. Жмёт крепко, с силой. Растягивает в стороны, и снова сминает остервенело. Штаны порвёт, да и хуй с ними. Игорь все эти батины [думай-думай] нахуй посылает, когда у них с Олегом всё вот это вот начинается. Он уже физически не способен, морально не вывозит. Зверя в нём пробуждают, а от этого самому страшно становится. Не сможет ведь остановить себя, знает. – устроил тут, блять.. Отчитывает Волкова грубо. Пиджак расстёгивает, по рубашке уже пальцами с одной пуговицы на другую перескакивает, оставляя ту расстёгнутой на грудаке чужом болтаться. Пальцами грудь гладит вздымающуюся. Царапает рёбра. Бока жмёт. Смотрит на Олега недовольно. Словно ща ещё секунда другая, и как мальчишку отчитывать начнёт. А ведь начнёт же. – встань. Дожидается. Пиджак его стягивает, на крючок замахиваясь, и по итогу даже не глядя на то, как он падает на пол. С себя так сбрасывает, рукава на рубашке закатывая. Руки у Игоря крепкие, загоревшие, с выцветшими светлыми волосками на тех. В шрамах от жизни буйной, и с горящими взбухшими венами. К уху наклоняется, за шкирку цепляя с силой. Не будь рубашка расстёгнутой, ща бы вверх потащил придушив. – поскулить значит, да? Начинает заходить за спину его, и как только обходит, тут же за запястье хватает, выкручивая то вверх, к лопаткам. Руку заламывает с тем, как на поясницу напирает, толкая Волкова вперёд, на ту самую тумбу проклятую. Пока одна из рук свободна ещё, опирайтесь, Олег Тартарович, иначе мордой вас впечатают, и глазом не моргнут. Игорь к заднице притирается, стояком с нажимом проходясь меж той. А другой лапой, свободной, под рубашку пробирается, наслаждаясь изгибами и мышцами напряжёнными. Олег самая, блять, красивая картина. Именно его в эти ваши Эрмитажи нужно, а не Гогов там и Винчей. – ну что, Волков, просить умеешь? Насмехается. Руку отпускает, и с замаха шлёпает по ягодицам. От звонкого удара не спасают даже брюки, только Игорю мало. Он отстраняется, из шлевков вытаскивая ремень, постукивающий бляшкой средь содома. – не слышу. Первый удар приходится по правой. Игорь предварительно обводит участок кожаным языком, и резко бьёт, не видя, но чувствуя как краснеет кожа скрытая под плотной тканью. Припадает лапой, принимаясь наминать место удара. Должно быть горит не по-детски просто. – я могу с тобой так до самого утра торчать, Волч. но ты же будешь хорошим мальчиком? Последнее цитирует. Выделяет. Ядовито плюёт в спину этими своими оборотами, ощущая необузданное желание. Сам долго не продержится, но до конечной точки доведёт всё, даже если для этого придётся спустить в трусы.