Взаимопонимание

На кухне раздается неприятный писк — микроволновка. — Серега! — Юра, не отлипая от телевизора и звёзд русского юмора, машет рукой в сторону сына и не видит, какое тот недовольное лицо ему состроил. — Чего? — Сережа разочарован: ему наконец удалось удобно устроиться под теплым пледом на мягкой кровати, но непутевому папаше от него что-то понадобилось! Снова. — Это ну... — И, видимо, кто-то в телевизоре смешно пошутил, потому что в следующее мгновение Юра сосредоточенно замирает, а после резко сгибается пополам от хохота. «Бля, надо было идти гулять с Никитой, когда тот звал. И плевать, что холодно», — размышляет Сережа как типичный подросток, наблюдая за скрючившемся от смеха Юрой. — Уф, — Татищев старший берет себя в руки и с озорной улыбкой наконец уделяет внимание сыну. — Ты это… — Только он успевает кивнуть в сторону кухни, как его губы искривляются в безуспешной попытке сдержать смех. — Понял. Глаза сами закатываются от этого безобразия, ну серьёзно, Сережа их вообще не контролирует. Он молча идет на кухню, вытаскивает из микроволновки горячие бутерброды и вдыхает приятный аромат сыра. «Какие динозавры вообще смотрят КВН? — думает Сережа, пока неторопливо наливает Юре чай с лимоном, — Похоже только мой». Челябинск помирает на диване, пока какие-то ребята в телевизоре изображают пингвинов. Недовольный Серёга ставит чай и бутерброды на табуретку рядом, разумно подкладывая пару сухих и влажных салфеток под тарелку, чтобы потом не ходить сто раз по отцовским указам. Сережа думает о том, чтобы от него отстали. А Юра, успокоившись, думает, что у них с сыном полное взаимопонимание. Татищев младший снова уходит в свою комнату, где у него есть около двадцати минут покоя, пока батя не доел бутерброды. У Юры — на зло Сереже — сегодня очень веселое настроение, которым он стремится поделиться. А делится он им через нескончаемую болтовню и рубрику тупых шуток про заводы. Повезёт, если дядя Костя позвонит: тогда Юра все на него выльет. Ну или тетя Аня, Илья, Коля там, но никто сегодня не звонит, и только КВН и бутерброды временно удерживают Татищева от приставаний к сыну. «Бзынь», — новое уведомление на телефоне. от: Придурок Сережа! Ты не поверишь! Татищев хмыкает и уже представляет, во что он может не поверить. Неужели Московский опять поел на бюджет Магнитогорска? Или он наконец купил новый «Айфон-150»? от: Придурок Я папе про нас рассказал! И тут Сереже уже не до глупых размышлений. Он напрягается, подбирается весь.

кому: Придурок

Ты серьезно?!

от: Придурок Да! И он сказал, что рад за меня! Сказал, что если я правда тебя люблю, то все верно. Сереже от этой новости становится одновременно спокойно и паршиво. Ведь он своему отцу об отношениях с Даней рассказать не сможет, а если и расскажет, то вряд ли Юра когда-нибудь будет рад. Эта мысль давит на Сережу, а когда Даня отправляет фотографию их с Михаилом Юрьевичем счастливых лиц и подписывает ее как: «Привет от Москвы», — ему охота разреветься. Так не по-мужски, некрасиво зарыдать. Даня всегда завидовал наличию такого отца, как Юра, у Сережи. Как он говорил: «Твой батя реально крутой! Время с тобой проводит, в футбол играет, разговаривает… — Даня вымученно вздохнул. Он тогда вообще много вздыхал, — А мой даже «как дела» не спросит, потому что меня не видит толком». И что бы Даня тогда не говорил, насколько бы крутым он не считал Юру, свои заморочки с ним все же были. Например, такие заморочки как сейчас, от которых хочется плакать. — Серега! — вспомнил лучик, называется, — Иди сюда! И Серега послушно идет. Юра выглядит до жути довольным. Он весёлый и улыбается так лучезарно, что злится на его упертость и глупые принципы сил не остается — Сережа смягчается. — Чего тебе? — Чаю нальёшь? «Эксплуатация детского труда! — Серега возмущен, но кружку берет, на кухню идет. Вот зачем люди детей рожают». Челябинск снова посмеивается над шутками из телевизора. Таким расслабленным он бывает не часто: напряженная работа обычно высасывает из Татищева все силы и дома он остается способен лишь на крепкий сон. «Может сейчас самое время?» — мысль неожиданная. Выбивает дверь в Серегину голову с ноги и остается на месте без возможности отойти. «Мне придётся когда-нибудь рассказать об этом, я не смогу иначе. Так почему бы не сейчас, когда Юра такой веселый?» Он аккуратно ставит чашку перед Челябинском на табуретку. Мысль до сих пор не ушла — значит верная. И так как Сережа любит выдавать все по фактам, он сразу же начинает, идет на пролом, так сказать: — Юра, нужно поговорить. — В его тоне нет ни намека на свободу, только тяжелые и непробиваемые рамки серьезного разговора. — А? — Юра переводит веселый далекий взгляд на Серого. Серёжа вздрагивает от раздражения: он успеет передумать, пока Юра будет догонять. — Поговорить надо. — Четко, по буквам, повторяет он. — Ну, говори. — Юра хлопает рядом с собой, и пока Сережа усаживается на диван, успевает снова звонко расхохотаться. Жаль, что в Магнитогорске не проходят конкурсы по самой недовольной роже: Серега бы Гран-при взял. — Уф, что ты хотел-то? — приступ прошел, и пока не начался новый, Сережа убавляет звук телевизора пультом. — Э, ну я смотрю ж, — как-то вяло Юра высказывает недовольство. — Так, в общем… — да, Серый, да, в голове звучало проще и лучше. И там не было этого страшного контакта одинаковых глаз, не было видно этих тонких отцовских губ, готовые вот-вот искривятся в гримасе отвращения. — «Кто не рискует, тот не пьет! — сказал ему как-то Юра, протыкая колеса внедорожника, который занял его место на парковке. — А я рискую, я ж не трус.» Да, хорошие слова... хотя в тот раз рисковать лучше не стоило: камеры видеонаблюдения, знаете ли, многое могут, например, показать соседу-боксеру — владельцу внедорожника, кто испортил его выходные на даче. — Серега? «Ой, завис, — Татищев выдыхает. — Была не была.» — Тут такое дело… — руки дрожат. — Я встречаюсь с Даниилом Московским. — Выпаливает на одном дыхании. Веселые искорки в черных глазах гаснут так быстро, что это становится страшно. Губы не гнутся в безобразную кривую, но открываются в удивлении. — Что? — Тихим осипшим голосом спрашивает Юра. Сережа уже жалеет, что затеял это, но обратной дороги нет. — Я сказал… — сглатывает комок в горле. — Я встречаюсь с сыном Московского. Юра выглядит так поражённо, так неверяще смотрит на него, словно бы дает шанс сказать «Это шутка», но Татищев младший уже пошел в бой, вот и будет солдатом до самого конца. — Ты… — Юра резко вскакивает с дивана и стрелой подлетает к окну. «Наверное на балкон пойдет закурить» — Но вопреки мыслям Сережи, Юра не делает никаких действий дальше. Он просто встает у окна спиной к сыну, и напряженно вцепляется пальцами в подоконник. Тишина. И только тихое, едва слышимое бурчание телевизора. Сережа не знает чего ожидать, о чем вообще думать. Юра сейчас на стадии отрицания, наверняка. А далее принятие, гнев. — Я… — Юра шумно дышит, его плечи подрагивают. «Наверное сейчас как врежет» — Сережа съеживается, старается стать таким маленьким, чтобы не заметили, чтобы по башке цветочным горшком не попали. — Я рад за тебя. — А?! — слуховые галлюцинации?! Зрительные, кажется, тоже. Потому что Юра оборачивается и представляет миру свои влажные красные глаза. — Я… — слезы стекают по бледным щекам Татищева, и он пытается утереть их руками. — Я так рад. «Что?!» — Сережа уже не в шоке, он в ахуе. Чтобы его отец?! Его Юра сказал такое на признание сына в том, что он встречается с парнем?! Да не в жизни! «Это либо не Юра. Либо Юра, но он ебанулся от передоза тупых шуток.» — Что? — кажется у Сереги голос сел. — Я рад, что ты рассказал мне, — Юра улыбается и в купе со слезами на глазах, это так приторно. — Костя, главное, еще успокаивал меня, мол «расскажет позже, никуда не денется». — Ты… — дар речи и не думает возвращаться. Потому что Сережа вообще ни черта не понимает. — Юра? — Как баба реву, — Челябинск утирает редкие слезы и снова падает на диван рядышком с сыном. — Я знал, Серый. «Когда? Как? И почему я жив?» — Мысли крутятся, мозги мутятся. — Помнишь как-то в ноябре у меня было совещание в Москве? — Видимо, это вступление в интересную историю. Сережа кивает. Он помнит. Отец тогда уехал на неделю, и он очень удачно этим воспользовался: пил с Никитой, гулял до двух ночи и прогуливал школу. Досадно было лишь то, что Даня не смог приехать, тогда он был на каком-то дурацком форуме… А как еще отец мог застать их вместе? — Серег, я там нечаянно разговор интересный подслушал, — Юра пристально смотрит в глаза, но на губах так и сквозит улыбка. — Как сын Московского с Александром Петровичем советовался насчет… «О боже… О чем он мог с Саньком-то советоваться?! Под каким углом лучше?!» — Страшно, хотя вроде все прошло. Но кто знает, Юра же всю жизнь был лютым гомофобом. — Насчет защиты, Серег. А потом… — Значит, что эти лучше? — Да, чувствительность в них выше, — непринуждённый голос Александра Петровича за дверью кабинета, где уже час назад закончилось собрание привлек Юру-Большое-Ухо. «Че не закончили еще что ли?», — и только Татищев готовится войти, как слышит кое-что более интересное. — А то Серега мне втирает, что презики на кассе за двадцать рублей тоже хороши. Бр, этот надменный голосок маленькой копии Москвы он везде узнает. «Он еще и пидр, оказывается…». — Сережа просто не понимает… — слышны легкие шаги, кажется, отходят дальше, в глубь помещения. Приходится прижаться к двери вплотную, чтобы хоть что-то расслышать. — … Ну, да, но я люблю его не за это. Сережа меня понимает, как никто другой, он меня ценит и… «Сережа… тьфу, мой бы услышал, имя бы сменил». — А отцу ты когда расскажешь? — тихий, спокойный голос Саши. — Как буду готов… — и после непродолжительного молчания звучит то, что координально меняет весь Юрин мир. — Я то когда-нибудь буду, это Татищев своему бате, пока тот по факту не застукает, не скажет. «Чего? Татищев?» — и звонко, шумно у Татищева выпадает из рук портфель. — Вот и застукал получается, — спокойно пожимает плечами Челябинск. — Я сначала в шоке был, пошел напился, потом к Костяну. Он меня успокоил. — Ого. Сережа думает, что дядя Костя удивительный человек, потому что таких как он уже не делают. А еще он думает, что его батя прекрасный человек, потому что так сильно его любит. — Да, вот так, — Юра хлопает себя по коленкам и не перестает мягко улыбаться. — Но я рад, что ты открылся мне. Сереже так легко от этих слов, так свободно, словно бы тиски, которые так сильно сдавливали грудь наконец-то убрали. Он рад и верит, что у него на самом деле крутой батя. — И раз тут такое дело, — Юра задумчиво смотрит в потолок. — Я теперь с Костей. — Чего?! — Серега так и подпрыгивает на диване. Потрясения поступают одно за другим, и их не остановить. — Ну мы тогда посрались с ним, когда я высказывать начал, и тут выяснилось, что он меня типа двести лет любит. Сережу совсем не удивляет тот факт, что Костя наконец смог признаться. В последнее время он выглядел «на грани», когда Юра, не изменяя своим привычкам, лез обниматься при встрече. Костя был напряженным и угрюмым рядом с Челябинском, что не ускользнуло от внимательных глаз. Его признание — вещь ожидаемая и давно решенная, но вот ответ Юры… Сережа удивлен. — И как ты…? — А ответом тебе послужит моя задержка на еще одну неделю, когда я пил сначала один, а потом и с Костей. — Да, действительно. Было дело. У Сережи тогда камень с души упал: он же с похмелья в бардаке очухался, и утро — батя должен приехать. И драить все надо, а тут сообщение: «Задержусь», — и все сразу прекрасно стало. — Ладно, пошли поедим, — Юра хлопает себя по коленкам и пружинистым шагам направляется на кухню. — Ты же только что тарелку бутербродов умял. — Да не мне кушать, — гремит посудой Юра. — Тебе, ты же с обеда не ел. И только Сережа собирается возмутиться и сказать отцу какой он взрослый и самостоятельный, как в животе громко урчит. — Вот, — в подтверждение своих слов кивает Юра. И похоже, у них с батей правда полное взаимопонимание.

За кадром

— Блять, Юра, ты же знаешь, что я не ем лук! — Чего удумал! В войну люди кору березовую ели!

— Я не буду. — И тарелка с супом громко отодвигается к центру стола. — Ну и пошел на хуй, — да, с Юрой спор короткий. — Я вылью тогда. Отец берет тарелку, и Серёже совсем не жаль: «Не такой уж я и голодный», Юра шагает к раковине, выглядя при этом очень решительно. — Нет, стой, я съем. — А лук? — Выловлю. — Бурчит с недовольным лицом. Да, у них с сыном самые лучшие отношения.

Полная гармония.