Можно выдохнуть

Это только кажется, что можно выдохнуть, когда звучат последние ноты отбивки, и гул зала оказывается где-то за спиной. Когда чьи-то руки лезут под одежду, помогая вытягивать опутавшие тебя провода. Когда рушишься на скрипучий кожаный диван в гримёрке со старческим кряхтением. Только кажется, что можно выдохнуть, когда зал пустеет. Когда техники разбирают микрофоны на свои и местные. Когда Стасу отправлено сообщение «Закончили. Всё ок». Антон запрокидывает голову на спинку дивана, пялясь в поеденный пятнами потёков потолок. На фоне шум. — Вы не представляете, как я хотел срать начиная с «Опоздания» и дальше! — делится Серёжа, хлопая дверью туалета за собой. — Вы не представляете, как я хотел бы и дальше жить без этой информации, — ехидничает в ответ Позов. Все шелестят, шебуршат, шумят, шуршат — пока Антон пытается молча прийти в себя, вытянув ноги и прикрыв глаза. — Дома поспишь, — раздаётся над головой. Арсений легонько трогает его ногу носком ботинка, и Антон открывает глаза. — Давай, Шаст, раньше уедем, раньше доедем. Он прав, он прав. Сколько ни сиди вот так без движения в гримёрке, за отдых это не зачтётся, нужно собираться. И Антон собирается — сгребает вещи в рюкзак, выкидывает недоеденный салат, нехотя стягивает с себя концертную футболку и лонгслив, ныряет в мягкую и удобную дорожную. Хотя сегодня ему ещё не пора в дорогу. — Ты чё как до города? — интересуется Матвиенко, тряся мокрыми руками — помыл, слава богу. — Я на… вот этом вот жеребце, — улыбается Антон, кивая на переодевающегося в углу Арсения. — Это я понял, — закатывает глаза Серёжа, — а до города-то на чём поедешь? Антон фыркает и отмахивается. Шутники. Ха-ха. Арсений, просунув голову в ворот толстовки, ловит пробегающую мимо Оксану с охапкой цветов: — Глянь пожалуйста, у заднего входа нет никого? Она кивает, находит цветам место на опустевшем столе, где они обедали, и отправляется на разведку. — Чисто, — докладывает Окс. — Если поедете вместе, бегите сейчас давайте. И они бегут, бегут, наскоро пережав руки всем, кто попадается на пути, на прощание. — Завтра в двенадцать! — голос Оксаны эхом отражается от стен пустого коридора. — Как штык! — Арсений прикладывает руку к голове, словно отдаёт честь, и толкает дверь чёрного входа. Это только кажется, что можно выдохнуть, когда они садятся в машину. Антон дышит на руки и хохлится, словно голубь, пока печка не заработала в полную силу. Арсений воровато оглядывается, ищет то ли пешеходов и другие машины, когда даёт заднюю; то ли коварных папарацци. — Далеко отсюда? — интересуется Антон, потерявшийся в расстояниях. — М-угу, — кивает Арсений. — Минут сорок. — Кайф, — Шастун откидывается на спинку. Не хочется включать ни свою музыку, ни радио. Хочется немного тишины и, может быть, голоса Арсения — настоящего, здесь, рядом, не через усилители и мониторы. — Щас доедем, душ, чай, кинчик, кровать, — мечтательно тянет этот самый голос Арсения. — А я сразу кровать, — отзывается Антон вяло. — Чёт пиздец рубит. Ещё бы, в тепле разогретого автомобиля. Арсений кидает на него короткий взгляд, улыбается еле заметно: — Что, и без… вот этого самого? Антон хлопает глазами: — Без этого са…? Слушай, я тебе могу предложить только ролевую игру, где я морская звезда, я буду вот так вот лежать, раскинувшись, а ты похотливый аквалангист — и вот делай что хочешь там, но я чур реагировать не буду. — Ну, так не интересно, — куксится Арсений, а потом всё-таки улыбается, когда снова смотрит на дорогу. Думает о чём-то своём. О ком-то своём. У Шастуна тоже есть кто-то свой и что-то своё в доме этого кого-то своего. У него есть там своя зубная щётка, которая сначала была одноразовая зубная щётка для гостей, а потом стала лично Антона. И своё полотенце есть. И свои тапочки, но Арсений их убирает в шкаф, когда Антон в Москве, чтобы ни у кого из гостей не возникали вопросы, почему по дому разбросано так много тапочек. И свой Арсений, конечно. Когда они доезжают до Васьки, уже кажется, что совсем поздно, хотя часы показывают всего пол-одиннадцатого. Дома тихо и спокойно. Шторы задёрнуты — как всегда. Если напрячь фантазию, можно, наверное, даже решить, что Арсений вампир, а не просто параноик. Антон кидает рюкзак у зеркала в прихожей, стягивает куртку, сам ищет свои тапочки без лишних инструкций. Время инструкций давно прошло. На кухне копошится Арсений и шумит чайник. Антон открывает будильник на айфоне и гипнотизирует цифры на экране, пытаясь вычислить, во сколько им нужно встать завтра. — Так, — считает он вслух. — Завтра надо выехать чёт в районе одиннадцати, чтобы к полудню быть в Колпино… — В Колпине! — поправляет Арсений из кухни. — Чего? — подвисает Шастун. — Колпино склоняется? — Угу. — А ты-то откуда это знаешь? — Я там работал же раньше, — поясняет Арсений, появляясь на пороге комнаты. — В клубе. Считай, почти местный. — Да ты везде «считай, почти местный», — фыркает Антон. Арсений смотрит на него снисходительно и как-то тепло, качает головой: — Так чего, чай и в душ не будешь? — Не буду, — мотает головой Шастун, выскальзывая из штанов. — У меня встречное предложение: ты тоже душ оставишь на утро и как грязный пещерный человек ляжешь вместе со мной, но зато утром сходим вместе. — Зар-раза, — восхищённо цокает языком Арсений и возвращается на кухню, но уже только для того, чтобы выключить свет. Антон, словно норное животное, зарывается между слоями одеял, вытягивается, тихонечко мычит от удовольствия и вяло командует: — Включи что-нибудь на фон, под что можно уснуть. И Арсений включает «Офис». А свет выключает. Раздевается, ныряет в океан одеял к Шастуну и прижимается к нему своими безобразно холодными ногами. Тот возмущённо бурчит что-то, но не отодвигается. Лежит, греет. Сегодняшние шум и хаос остались позади, звеня в ушах эхом прошедшего дня, а завтрашним только предстоит ворваться в их день. Предстоит подняться на ноги с самого утра, предстоит снова ехать куда-то, и говорить с людьми, и скакать на сцене, и тарабанить заученный текст о том, что всё, происходящее на сцене — это импровизация. Предстоит снимать микрофоны и переодеваться из концертного в дорожное, и прямо из зала пилить в аэропорт, и там жадно жевать гречку с курицей в бизнес-зале ожидания Пулково. Но это завтра. А сейчас они здесь, в штиле между штормами, затерянные в безвременьи и мягких одеялах. Антон прикрывает глаза, утыкаясь лицом в изгиб чужой шеи, слушает, как на фоне бубнит телевизор. И тогда сейчас, хотя бы на мгновение, можно выдохнуть.