Гиперопека по-доминантному

      Некоторые вещи слишком дороги. Они живут в душе, а не тупо стоят на полках и пылятся, но только в момент возможного расставания по-настоящему можно понять, насколько они близки сердцу. Арсений разбирает свои шкафы всю ночь, стирает пыль с фотографий, где они вместе с Димой, Серёжей, Пашей и ещё несколькими довольно близкими знакомыми стоят в обнимку возле ночного клуба, все, как один, пьяные, довольные, Серёжа обнимается с Настей, его омегой на то время, а Паша в полувменяемом состоянии облокачивается на своего друга-человека, с которым в последнее время совсем перестал общаться, а раньше почти каждый выходной ходил с ним то в одно место, то в другое. Таких фотографий много. Разных, то парами стоят, то обнимаются в поезде, то в парке или у кого-то дома. Арсений смотрит на своё улыбающееся лицо с грустью, трепетно протирает фотографию последний раз, щёлкает её на телефон и выкидывает в чёрный мусорный пакет, набравший запрещёнки уже под десять килограмм. Особенно печально ему расставаться с кинематографом. В какой-то период своей жизни он мечтал быть актёром, притом не БДСМ-ной культуры, а межклассовой. До сих пор в глубине его памяти остались уютные фрагменты жизни, где он сидит с чашкой чая, смотрит в экран ноутбука и думает: «может, уехать?».       Теперь таких мыслей нет. Все кассеты летят за фотокарточками или перед ними. У него такой бардак всегда дома был, никогда не было времени убраться, зато теперь это стало необходимостью, уже не отвертишься.       Всех врачей Арсений успел пройти до восьми вечера, потом ещё слушал небольшую онлайн-лекцию по работе с неправильными и заскочил буквально на полчаса к психологу для доминантов. Последнее далось хуже всего, потому что психолог ему попался искренне повёрнутый на контроле за нижними. Он рассказывал про то, как хорошо жить с сабом, как классно удовлетворять его желания, в каких случаях можно немного перегнуть палку, а в каких — категорически нельзя. Всё то же самое, что Арсений день изо дня говорит домикам при подготовке их к смежным.       Профильная литература оказывается слишком дорогой, чтобы её так просто выкинуть, поэтому Арсений её откладывает в отдельную коробку и ставит прямо возле входной двери, чтобы точно не забыть отвезти её на работу. Круглая наклейка «ЗСЛ» на каждой обложке рябит в глазах, вызывая небывалый ранее по силе прилив раздражения, так что перед сном он опрокидывает в себя полстакана коньяка. Саму бутылку решает выкинуть от греха подальше.       Дома чистота. Он даже перестилает постель и моет полы, чего не делал уже практически пару лет. Даже жить можно.       Утром просыпается за пару минут до звонка будильника. Старая полезная привычка. Едет на работу, быстро здоровается со всеми, прощается на их удивление, и укатывает к Паше.       — Хреново выглядишь, — первое, что говорит Паша, стоит ему оказаться в кабинете.       — Иди на хуй, — огрызается Арсений. Без спроса проходит за чайником и заваривает себе чай с ромашкой и зверобоем. — Лучше скажи, — говорит он после первого обжигающего глотка, поворачиваясь к Паше, — чё у него по психологу и по сессиям.       — Я тебе вчера отзванивался же, — вздыхая, отвечает Паша.       — Забыл к чертям, бывает. И? Сложно повторить?       — Остынь, а. С ним, тем более в таком состоянии, ничего не проводи. Хочешь сессию — сходи на открытку. Ему только не говори. Он за монополию в отношениях. Чтобы без измен, ревности и тому подобное. Лучше ещё с ним посети открытку под любым предлогом. Через неделю из отпуска возвратится Арина, вот возьмёшь выходной под предлогом провести больше времени с новым сабом, а они на такое редко, когда отказывают, и…       — И что? Весь день торчать на открытках?       — Я вчера до Димы дозвонился. У него график свободный, через неделю можете встретиться, поговорить, выпить. Только немного. Тебе нель…       — Иди ты, знаю я это, — перебивает его Арсений. Вздыхает. Вдыхает. Закапывается через чёлку в волосы, шебурша себя по голове, и выдыхает. — Идея неплохая. Что с мелким?       Паша тыкает пару кнопок на ноутбуке, мычит, щурясь в экран, и отвечает:       — Проснулся.       — Он, надеюсь, не всегда так рано просыпается?       — Думаю, это от волнения. Обычно он дрыхнет до полудня.       — Хорошая информация. Ладно, пойду к нему. Напомни номер комнаты. Да ты сиди, и так видишь всё. Мы перед уходом зайдём.       Дальше Арсений идёт в неизвестные ему коридоры, ориентируясь по хорошо сделанным табличкам. Некоторые двери сабов разукрашены или обклеены то постерами, то наклейками разного характера. У кого котята, рыбки, цветочки, у кого порка, порка, порка и немного верёвок. Очаровательное место. На пути попадаются хозяева комнат. Ещё сонные личики, растрёпанные, без идеально сидящей одёжки и косметики. Они трут глазки, удивлённо округляют ротик и лезут здороваться, обниматься, напрашиваться на сессию или чего-то больше. Звучит это всё играюче, кокетливость вообще одна из главных черт, которую прививают нижним в этом месте, и прививают успешно. Но, конечно же, они предлагают это не серьёзно, максимум только экшн хотят, но быстро остывают, стоит сказать «занят».       Для Арсения вообще было удивительно, как здешние доминанты управляются с сабами. Как они умудряются оставаться холостыми, находясь практически всё своё время среди вожделеющих их нижних. По его мнению, это какой-то запредельный уровень профессионализма. Вот он всего пару раз пересекался с Антоном, а тот уже затребовал его на постоянку. Нет, и раньше, конечно, случалось, что нижние баловались, кадрили, пару раз пришлось даже сессии провести, но это было довольно давно, когда он только начинал работать куратором и не всегда фильтровал базар, из-за чего на него случайно кадрились некоторые особо впечатлительные особы, которые потом не слезали со своими просьбами о сессии. Паша тогда научил с ними работать, показал, какую дистанцию нужно держать, как лучше говорить, и, самое важное, какие есть отмазы. «Занят», «Работа», «Саб очень ревнует», «Улетаю в командировку, давай позже обсудим”(а позже, разумеется, не случалось) и т.д. Главным было — не попасть в ловушку неправильного обмана. Когда сказал, например, что улетаешь, и в этот же вечер вновь объявился с делами. Или сказал, что есть нижний, а потом проговорился, что никогда его не было.       Правильно пиздеть — вообще отдельные лекции в ВУЗе. Называются они, разумеется, не так, а: «Правила общения с нижними». В быту все кликали ПОН и делали вокруг этой аббревиатуры кучу приколов. Но одно дело проходить это в теории, а другое дело применять на практике. Паша раньше стал стажироваться в пансионе, поэтому к тому времени уже успел приобрести какой-никакой опыт, которым успешно поделился.       Во все времена единственной проблемой оказывались «поздние». Зачастую поздние даже не были таковыми по той трактовке, какую предлагали другим учащимся нижним, чтобы представить аномальное поведение новенького. Поздние в умах доминанта представлялись получившие браслет нижние, которые из-за разных обстоятельств не оказались в пансионе, как минимум, в течение недели. Браслет в огромном большинстве случаев генерировался в двенадцать-тринадцать лет. Указанный максимум в шестнадцать годиков был такой редкостью, что вносился в особую книжку с аномалиями — по ней учёные старались выяснить, как именно происходит обращение в доминанта или сабмиссива, из-за чего оно случается и в каком конкретно возрасте, то есть искали предпосылки, чтобы как можно эффективнее вылавливать себе подобных из общей кучи детей.       Почему поздние были проблемой? Всё просто. Они были неправильными. Они думали не так, как надо. Задавали слишком много ненужных вопросов, не хотели учиться по данной им программе, старались стать самостоятельными, развращали неверным мировозрением остальных, плохо показывали себя на сессиях. В одно время предлагалось вообще не трогать поздних. То есть, обнаружился он каким-то чудом в восемнадцать лет, так пусть дальше живёт так, как жил. Разумеется этот подход посчитали негуманным. Нижние дохли от самоубийств или насильственной смерти и не доживали даже до тридцати лет. Рекорд установил один парень, продержавшийся до тридцати одного года, но у него было несколько способствующих жизни факторов в виде жестоких родителей, любящих его время от времени побивать да запирать, и изолированность от социума. Он жил в небольшом селе, выходил только на поле, в магазин и воздухом во дворе подышать. Но всё равно не вынес гнёта такой жизни, не смирился со своей сущностью и застрелился отцовским дробовиком. Картинки были отменные. Брызги крови на обоях, перекрывающие его улыбающееся десятилетнее личико, безжизненные глаза, смотрящие в потолок и маска мученика на застывшем поблевшем лице. В дрожь бросало, но подобное тоже входило в план обучения в ВУЗе с обязательным рассмотрением всех деталей отвратительнейших дел, а таких было не мало, и это даже не являлось таковым. В кругах ВУЗа его называли всего лишь «печальным».       Остановившись напротив нужной двери, Арсений замирает, как делал это несколько раз при нём Антон. Замирает не в нерешительности, а нагруженный чёрными мыслями. На его счастье этот коридор пуст, и никто не может уличить его в непрофессионализме. Кроме, пожалуй, Паши. Камеры никогда не бывают выключены.       Ему достался поздний. Поздний с ломкой, нежелающий участвовать в нормальных сессиях и любящий абстрактную свободу. Помимо рабочих проблем нужно теперь корректировать это поведение. Арсения из всех этих отталкивающих факторов радовало лишь два обстоятельства: Тоша в него влюбился настолько, чтобы запихнуть своё неправильное ребячество подальше, закрыть ротик и слушаться без смены тона на приказной, и пока ещё невидимая возможность удовлетворять себя дома да порой отдыхать. Всё же, а натура, и правда, размягчалась от самого факта того, что у тебя живёт нижний, он тебя ждёт и тебе всецело принадлежит. Ну не очаровательное ли это чувство? Да лучшее из возможных, несмотря на то, как многие верхние не хотят к нему приближаться.       Комната Антона оказывается невероятно обезличенной. В ней лёгкий бардак, относительная чистота и никаких особо выделяющихся вещей. Творчество обошло её стороной. Ни рисунков на стенах, ни музыкальных инструментов, ни фанатских плакатов, ни фигурок, ну вот просто ничего. Тоже плохо. Но Паша говорил, что явного хобби Антон не завёл, только спортом слабо интересуется и играми в приставку. Арсений для себя сразу делает пометку с тем, что нужно докупить и куда это существо требуется записать. На футбол не хочется, конечно, опасная и скучная игра среди нижних зачастую, а вот на какие-нибудь занятия по растяжке будет не лишним. А то ни связать нормально, ни подвесить замудрёно.       Стоп, перегиб. Далеко посмотрел. У них ещё ни одной обвязки не было, а он уже на подвесы с шибари разогнался. Арсений себя осаживает, подгоняет Антона и помогает ему с вещами. Выглядит сам Антон прелестно: обескуражен, но пребывает в восхищении. Глазки сверкают, ротик говорит междометиями, лохматые кучеряшки то и дело прилизываются, а куцое (да ладно, наконец) количество колец на пальцах постоянно вертится, перемещается, снимается и возвращается на своё место. Весь он такой дёрганый, шебутной, но в этом непременно милый. Всё дело в восприятии: люди в подобном состоянии — раздражительные. Сабы — само очарование. Да, двойные стандарты, но какому доминанту есть до этого дела. Арсению точно нет.       Он сажает ребятёнка в машину, следит за ним через зеркало (а вдруг выпадет), не беспокоит разговорами, а продолжает летать в своей голове, перестраивая свои будни. С учётом саба, к тому же неправильного, ему сократили рабочую норму и увеличили число обязательных к прохождению курсов. Накопленные дни отпуска теперь заморожены, но не сгорели. Ждут своего часа. Помимо этого Арсений вспоминает, что забыл проверить один шкаф у себя в спальне. Слишком забегался вчера и растрогался ночью, выкидывая старые архивы. Но основное он всё равно выбросил, так что те жалкие остатки можно будет вынести на мусор потом.       На улице Антон ведёт себя подобно щенку. Удивляется со всего подряд, пытается отойти подальше, но скоро вспоминает о своём хозяине и с невозмутимой моськой возвращается. Лезет во всякие кусты, лапает деревья, будто никогда их не видел и желает пометить, а потом вообще знакомится с другой собакой. Действительно, на прогулку вывел щенка лабрадора. Из интересного: несмотря на запрет врать это существо спиздело на проверке старшего психолога. По отчёту Паши этот Реман вывел, что у Антона, как и у многих поздних, излишнее свободомыслие, из-за чего он часто заезжает вопросами на опасные зоны (а то они сами не знали), зажатость и скрытность, но сформировавшееся доверие к некоторым доминантам, которое требовалось укрепить. В его пометках было сказано, что к побегам он уже не склонен, познал правильность и единство мысли нахождения рядом с доминантом или в обществе других нижних, но ещё озирается на неверные компании в виде людей или оборотней (Серёжа здесь, конечно, подляночку сделал своими добротой с простодушностью). Про возможность самовольного покидания квартиры в этих записях ничего не было. Значит, всё-таки провёл товарища начальника. Это Арсению очень понравилось. Значит пиздеть, когда нужно, может. С его жёстким разделением на доверенных домов и чужих и верностью к одному партнёру (пока что на словах, но у многих поздних формируется всё именно так), этот навык можно прекрасно развить и использовать в свою угоду.       Опять же, Арсений не тупой. Он видит, что хоть Антон инфантильный, как любой нормальный сабмиссив, он достаточно прожил в мире людей, чтобы иметь представление, какие на самом деле в жизни творятся порядки. Прямо-таки наебать его не выйдет, но вот подвести к нужному — вполне себе. По крайней мере Арсений постарается не сесть и не обанкротиться, то есть полностью удовлетворить своего нижнего и пройти все эти ФДиСовские проверки.       В доме это любопытное существо (сравнение с щенком всё ещё актуально) находит не выкинутую кассету с Титаником и выпрашивает её оставить. ФДИС по квартирам с проверкой не ходит, но… Здесь должен быть печальный вздох Арсений — на запрещёнку выставляют жёсткие штрафы. Минимум тысяча за каждые песню или фильм, да что угодно. За литературу с ЗСЛ вообще на пятьдесят тысяч в лёгкую можно попасть — это ещё довольно мало. Но всю зсл-литературу он точно вымел, здесь не прикопаются. Да и узнают они только на ежегодных проверках, если усомнятся в словах нижнего. К тому же такие малости часто прощались и не вносились в протокол, если психолог нормальный, свойский, а не наглухо промытый праведник.       По итогу Арсений соглашается на мольбы Антона. Этот фильм всего лишь в запрещёнках, но не в списке ЗСЛ, так что пережить удар по кошельку можно. Да и на учёт ставят только от двух провинностей или одной крупной. Дальше происходит первая сессия. От обычных она отличается слишком сильно. Режет глаза. На открытках или смежных уроках нижние обычно не стесняются, а заигрывают и с большим энтузиазмом принимают все нравящиеся им правила, а остальные чётко посылают или по-забавному ломаются, как бы готовые пойти на поводу у верхнего, но недостаточно уверенные, что им действительно этого хочется.       С Антоном ситуация во много раз хуже. Всё выходит до безобразия неловко. Он хочет, но стесняется. И это «но» портит всю картину. На практических уроках по БДСМ как раз и убирали эту скованность. Сабы спокойно взаимодействовали с любого вида игрушками, находясь при этом друг с другом. То есть им сразу прививалась там любовь к публичности и отрезался весь человеческий стыд. На этом был нацелен каждый фильм. Всё демонстрировало: секс — это нормально. Это не дома между двумя в тёмной комнате. Это удовольствие для всех желающих. Любое сексуальное желание — правильное и должно исходить от нижнего. Ну или подстраиваться под верхнего, но с поздними такое практиковалось, как ни иронично, в последнюю очередь.       Так что нормальной сессии у них не было. Только приватный урок. И потом подобное Арсений устраивал ещё раз восемь, прежде чем Антон свободно стал таскать из ящичков игрушки и бесстыдно умолять-требовать от него плеть, фаллос, прищепки или чего там он захотел в тот момент. Но это происходит не сразу. До этого его приходилось долго и муторно распалять ограничением. Изматываясь своей ломкой, Антон всё лучше и лучше становился на всё согласным.       Распаляя Антона, Арсений ненароком распалялся сам. Он прекрасно понимал, что ещё рано проводить нечто нормальное да даже обычных на уроки похожих экшенов он не проводил. Сессионная комната на ключ не закрывалась, если бы Антон хотел, уже давно бы переборол себя и понапримерял разных БДСМ-ных вещичек и поделился этим. Но раз он не делал подобное, Арсений терпел.       — Ты злой, — констатирует Паша, стоит Арсению зайти в его кабинет. — Что случилось и с чем связано? Личная жизнь или работа?       — Я могу сказать комбо?       Его слова рычат, каждый звук выговаривается чётко, губы спешно выводят одну за одной буквы. Без просьб и вопросов, он закрывает на ключ дверь, идёт к шкафчику с тайником и достаёт оттуда коньяк. Выпит наполовину, хотя в прошлый раз был всего лишь на треть. На вопросительный взгляд в свою сторону Паша хмыкает и спокойно поясняет:       — Дима приходил. Он дело провалил недавно, очень подавлен был.       — Чё за дело?       — Статья 35, пункт 2. Подсудимый провёл второго провайдера, в обход БРДком.       — О, у нас так одного на восемь хотели посадить недавно, но на днях буквально отмазали. У него контракт был заключён до того, как он саба взял. И саб сам напросился, это была не его инициатива. Засчитали. Выписали штраф шестьдесят пять тысяч, провайдера второго отключили, на учёт поставили. И чё Димозавр выбил? — Арсений, пока говорит, ставит чайник, по привычке перебирает все чаи огромной Пашиной коллекции, заваривает один и льёт в чашку три чайные ложки коньяка. Вменяемая доза, чтобы быстро протрезветь. Как-никак он на работе. Но выпить хочет жутко.       — Двенадцать лет.       — Сколько? — давится воздухом Арсений. — Блять. Они там совсем охерели? Это ж крыша. У Димы совсем не получилось его отмазать?       — Совсем, — со вздохом отвечает Паша. — Он устанавливал коробку, когда уже имел саба. Поставил на второй провайдер пароль. И ладно, если бы он это нормально сделал, тогда бы от пяти до восьми лет с лёгкой возможностью выйти досрочно, годика через три, и получить жёлтую карточку на открытки. Но этот уникум поставил пароль из четырёх единиц. — Он делает паузу, давая Арсению ударить себя по лбу и с готовым чаем усесться на любимое кресло, и продолжает: — На ежегодной проверке психолог выяснил, что нижний каким-то образом узнал о внешнем тренде. Ну и так беззаботно, как обычно бывает, саб поделился, что увидел на балконе интересную коробочку, пароль на ней, потыкался на телике и вышел в открытый интернет.       — Ебала. Как нижнему объяснили, что у него теперь верхнего нет?       — Да просто. Командировка. Саб погундел немного, но, насколько я знаю, уже подал на разрыв домства и переехал в общежитие. Они не особо близки были в духовном плане.       — Всё как ФДиС любит.       — Не всё, — с грустным смешком говорит Паша, — ФДИС любит, когда дом следует всем предписаниям. А здесь такой запрет нарушен. И всё ради того, чтобы футбол по телевизору смотреть, пока саб с друзьями находится. У тебя как? Чисто, надеюсь?       Арсений мычит, осматриваясь, делает глоток чая.       — Я проверял недавно. У меня нет слежки.       — Хоть одна хорошая новость. В прошлую проверку поставили прослушку в 12-й пансион.       — Да, помню. Одного учителя уволили за потерю доверия. У меня недавняя проверка нормально закончилась. К тому же женщина нормальная попалась. Она нашла коньяк и с непроницаемым лицом закрыла шкафчик, будто его не видела. В протокол не внесла.       — Ну за это не сильно дерут.       — И всё же. Приятно знать, что можешь позволить себе такие мелочи и не получить по шапке. Так что, ответишь?       — Блять, — со вздохом отвечает Арсений. — Знаешь, снежок, иногда хочу стать нижним. Такое беззаботное существо, одно удовольствие. Антон меня развёл на кассеты и диски с фильмами. Всего пару штук бородатой классики. На тюремное заключение не тянет. И на том спасибо. Ещё… очень он гулять любит. Один пока не выходит. Я-то двери закрываю, но ему это очень уж не по душе.       — Мгм, от улицы скорее отучай. Дима слух притащил, новые поправочки. Во-первых, МДМС практически доделали. Забыл? «Мой дом» — версия для саба. «Мой саб» — версия для дома. Обяжут всех с договором на домство установить и настроить. Там в том числе будет показано местоположение саба. И для тебя, и для сам знаешь кого.       — Слышал об этом, но при чём здесь прогулки?       — Там будет установлено максимальное расстояние, на которое саб может выходить из дома. Красный круг, так сказать. Новые поправки как раз хотят ограничить нахождение саба на улице, вне безопасных зон. Один саб может выходить, только если есть собака, с которой нужно гулять. И то, только рядом с домом, там сейчас решают, какой метраж допустим. Даже на такси хотят ограничить возможность садиться самостоятельно, только под присмотром дома.       — Ебала. Это с работы надо срываться, чтобы просто в такси его посадить? Они там не охуели?       — Пока только на рассмотрение. Но сам знаешь, такие нововведения нынче очень популярны. Возможно их поменяют немного, уже довольно много голосов против. Дима сказал, будет в курсе держать. Надо вам встретиться, или нам в целом всем. А то последний раз почти год назад собирались. Номер у него прежний. Ты с Серёжей общаешься ещё? Как он там?       — Да почти нет. Наслаждается жизнью. Проводит гон, счастливый, что пиздец. Неделю назад меня звал в бар, но у меня дел дохера. К тому же Антон. Слишком много телится и стесняется, невозможно в таких условиях нормально вечер проводить.       — Так у вас сессии были?       — Мариную. Пусть сам просит. Знаешь, у тебя в кабинете магическое свойство. Я бы даже сказал читерское. Он успокаивает. Вот вроде напряжённый и злой пришёл, а уже так фиолетово на всё. Но за порог выйду, поеду на следующий смежный, опять ёбнет. Иначе и быть не может. Хоть самому подходи и подчиняй. Смотреть на эти жалкие потуги домиков так утомительно.       — Ты сам был таким же. Для них саб — сокровище, которое им показывают на короткий момент. Ясень хрен они ссутся. А тебе, друг мой дорогой, на открытку сходить надо. Хоть немного пар выпусти. И Антона к себе расположи мягкостью. Мне кажется, что вы с ним сойдётесь нормально, просто дай ему шанс. Детьми он тебя не обязывает, а когда освоится, удовлетворять тебя будет после работы. А может даже во время. Главное не спугни сейчас.       — Да знаю, — протяжно отвечает Арсений. Допивает чай, хлопает себя по бёдрам и, встав, говорит: — Это да. Тут, снежок, ты абсолютно прав. Надо открытку, иначе скоро я его к стенке прижму, и он охуеет от того, насколько я не добрый и пушистый.       Паша по-доброму усмехается, кивает и на прощание тянет руку. Арсений смотрит по часам, насколько отстал от графика, оставляет на столе несколько файликов — причина визита, — и скорее уходит. Возле двери стоит компания из трёх девочек. Они синхронно все пугаются, взвизгивают, заливаются лёгким кадрящим смехом и выкручивают то свои волосы, то тела таким образом, чтобы показать свою симпатию. Арсений с привычной улыбкой с ними здоровается, отправляет к Паше и сбегает, пока язык не сказал чего-нибудь лишнего. Ему станется — в главном холе на колени поставит. Скопил напряжение, называется.       К тому же он вспоминает, что Антон сегодня в пансионе. Раз Паша про него ничего не говорил, то всё проходит нормально, как всегда. Играет с другими, беседует, отдыхает. Ведёт правильную жизнь саба. Выкидывает это из башки, катается по делам. Отпрашивается немного пораньше, неважное дело перекидывает на коллегу, а сам несётся на вечернюю открытку.       Народа много. Даже очень. Знакомых лиц нет совсем. От этого скопища лиц, криков, стонов, разговоров Арсений отвык совсем. Любое взаимодействие с нижними ему хочется проконтролировать, оценить со стороны и прервать, если вдруг лица нижнего касается какой-то неправильный эмоциональный оттенок. Это называется профдеформация. Когда не можешь расслабиться, везде мерещиться работа и хочется интуитивно делать так, как надо делать в рабочее время. Но здесь для этого присутствуют специальные люди. Такие же кураторы, только открыток. И на входе ещё куча работников, которым нужно предъявить свою рабочую карточку, паспорт, зелёный пропуск, от руки написать заявление на проход со всеми обязательствами, понаставлять кучу согласных галочек и, наконец, поставить заветные дату, время, фамилию, роспись. Карточку отдадут только на выходе с повторного предъявления паспорта.       Сперва Арсений даже теряется. И правда, давно не был. Но скоро берёт себя в руки. Всю молодость провёл в подобных местах, как никак. Быстро осваивается, находит кучку свободных о чём-то беседующих сабов, проходит мимо, бросая оценивающий взгляд. Ловит три ответных. Зацепил. Останавливается у стенки, откровенно флиртует: выгибается, вытягивая шею и руки, как бы разминается, но при этом демонстрирует всё, чем богато тело. Устало поправляет волосы и целенаправлено идёт к той кучке. Две девушки готовы отсосать моментально, вторая заинтересованно стреляет глазками.       Что по желаниям? Думает про себя Арсений. И находит, что ему хочется без кокетства и манер, взять посадить перед собой, выебать в рот, а потом крепко связать и хорошенько выпороть. В процессе, может быть, остынет. Но пока так. По девушкам болевой порог не виден, они одеты довольно просто, не тематически, хотя большая часть откровенно.       — Дамы, я без реверансов. Кто-нибудь желает чего-то быстрого и жёсткого? Прямо здесь, без покату́шек по дома́м.       — А ты красивый, — говорит одна заискивающе.       Арсений смотрит ровно на неё, без всяких эмоций, потому что не хочет, бросает:       — Мне похуй. Я говорю — без реверансов.       Сразу замечает, пока ещё говорит, что тихая девочка, стреляющая глазками, ни чуть не теряется от такого предложения, а лишь внимательнее начинает глядеть и палится коротким юрким языком, пробегающим по нижней губе. Солнце, ты лучшая. Арсений без церемоний протягивает к ней руку, поглаживает по голове, обманичиво ласково сначала, и говорит:       — Чтобы волосы на кулак намотать и глубже в глотку запихнуть. Тебе как, малышка? Подходит такой расклад?       Две остальные девочки чуть недовольно мычат, дуют губки и вертят носики, но в целом не бросаются ни фыркать, ни перетягивать на себя поводья. Остальные, менее заинтересованные, смотрят на уже поплывшую девчушку таким взглядом, который возникает у людей, способных порадоваться за чужое счастье, даже если сейчас или вообще оно им не близко. Такое почти всегда в кругах друзей, потому что нижние растут, живут и умирают в атмосфере исключительного взаимопонимания — у них у всех одинаковый взгляд на мир. Кроме поздних, разумеется.       Думать о том, какую истерику закатил бы Антон, Арсений не хочет совершенно. Его очароваш даже не узнает об этом походе, зато его положительное воздействие на себе почувствует. Девушка стонет, когда в её волосы окончательно закапывается ладонь и пальцы сжимают пряди, натягивая корни волос. Стонет и шипит, потому что на этот раз контролировать силу ему не хочется. Раскрепощённой девочке такой расклад очень даже нравится.       Далеко от компании они не отходят. Арсений за волосы тащит её метра полтора, приставляет к стене, точнее почти в неё кидает, раздумывает всего секунду, как поставить на колени: словами или руками. Но психологическое доминирование ему всегда было ближе физического, так что на голову малышке он не давит. Всё также держит за волосы, наклоняется к её уху — счастье, она ниже его сантиметров на двадцать, — и метафорически плюётся своим шёпотом, чеканит два единственных слова.       — На колени.       Девочка падает на колени без всяких претензий, поднимает вверх поплывший взгляд. Нижний в нижней позиции — это услада для глаз и нервов. К тому же в этом месте даже полы мягкие, не нужно беспокоиться о том, что кто-нибудь разобьёт себе коленки или отстоит их до ужасных болей. Нет, есть и такая зона, но это уже для любителей. Иногда Арсений был любителем, но сейчас — нет. Слишком много мороки.       — Куда ручки тянем? — бросает он резко, когда девушка касается пальцами ширинки его джинс. — Спинку ровно, в позу прилежного нижнего. Молодец какая, — Арсений надавливает ей большим пальцем в уголке губ и ведёт им вниз, прекращая на подбородке, который он придерживал указательным пальцем. Повторяет махинацию, но на второй раз задевает нижнюю губу. На третий уже цепляется за зубы и давит вниз, заставляя приоткрыть рот.       Ему похуй на то, как её зовут, сколько ей лет, какого цвета у неё волосы и вообще на всё, с ней связанное, что не касается сессий. Сейчас ему даже не интересно, какие у неё желания, потому что этим экшеном руководит он, а она всего лишь ведётся на его желания, как послушный сабмиссив. В её лице и глазах читается вкусная покорность. Стой так Антон, покрылся б слоем раздражающих румян и отвёл глаза в сторону, не справившись с напряжением. А девочке нормально. Она только блаженно поднимает голову, когда головка члена ударяет ей по щеке. Правила понимает, поэтому заигрывает и языком старается провести очень вменяемо, дожидаясь направляющих действий. Арсений слишком хочет хотя бы кончить, поэтому нетерпеливо до болезненности сгребает её волосы на затылке в охапку и направляет на пах. Губы послушно и умело обхватывают член, глаза малышки смотрят прямо в глаза верхнему, руки покойно лежат на коленях, от глубоких движений головой и самой хватки она натурально стонет.       Кончив в первый раз, Арсений расслабляется в плечах, начинает слабо, но довольно улыбаться, почти скалиться, ставит девочку на ноги и толкает в сторону обвязочного стола.       Что ж, можно начинать нормальную сессию.