Жаль, судьбы насмешкою я в рясу облачен

Лето. По главной улице, украшенной различными цветами, что отображаются разноцветными пятнами в глазах, идет епископ, чьи волосы сливаются с бутонами алых роз. Из этих же цветов сделаны венки на головах девушек, встречающихся на пути. Шел праздник Пресвятого Тела и Крови Христовых*, поэтому весь город был усыпан пестрыми лепестками. На главной улице расположились священнослужители, поющие церковные мотивы. Музыка была повсюду. Однако в этом году людей, собравшихся на праздник, было намного меньше, чем в прошлые разы. Все еще идя вперед, Дилюк заметил, что в конце дороги столпились горожане. Подойдя ближе к ним, епископ услышал звонкий громкий голос, поющий веселую песню, даже близко не напоминающую церковный мотив. Сделав еще несколько шагов вперед, проталкиваясь сквозь толпу, чтобы узнать, кто посмел прерывать церковный праздник, он остановился в оцепенении. Мужчина увидел перед собой цыган, вокруг которых сейчас собрался народ. Взор каждого жителя сейчас падал на девушку, с короткими волосами винного оттенка, играющую на потрепанной, старой гитаре и на поющего юношу, чьи концы прядей имели лазурный цвет, словно море. Но епископ не мог отвести взгляд от другого. Он танцевал в лучах солнечного света, длинные распущенные волосы, обрамляющие светящееся от счастья лицо, переливались, словно россыпь сапфиров на его голове. А на макушке находился венок из красных бутонов роз, что так выделялся среди синих прядей. Объемная белая рубашка с глубоким вырезом на груди, давала возможность увидеть загорелую обнаженную кожу, с которой скатывались капли пота, вызванные энергичными свободными движениями. Облегающие брюки, закатанные до колен, подчеркивали стройность ног танцующего. Его танец притягивал к себе взгляд епископа, его вид заманивал в свою ловушку. Цыган продолжал кружиться, полностью отдаваясь веселой музыке и моменту. Соберемся все вместе и будем плясать, не стесняйся, мой друг, нам пора танцевать. Раскрой руки свои, словно птица в ночи, вкус свободы пойми, в пляс меня забери. Дилюк еще долго смотрел за синеволосым парнем, с чьего лица не исчезала улыбка, не в силах сделать что-либо, чтобы остановить это представление, опорочившее празднование церковного праздника. Красота танцующего была дьявольски пленительна. Однако вскоре к толпе прибежали стражники, чтобы разогнать толпу и поймать свободу нарушителей спокойствия. Так и закончилась их первая встреча. Епископ, по возвращению в храм еще долго не мог выкинуть из головы танцующий силуэт, который проникал в глубоко запрятанные порочные мысли и желания священника. В следующий раз Дилюк встретил своего личного беса ночью. И снова цыган танцевал под музыку, создаваемую его друзьями. Танцуют тела в освещении звезд и слились воедино они. Помогает им ночь, скрыть огонь на щеках, ведь слились воедино они. Чувствуют они жар в столь холодной ночи, ощущая друг друга вблизи. В этот раз его движения не были веселым и энергичным. Они были плавными, они соблазняли и манили еще ближе к себе. Волосы, едва заметные в синеве ночи, закрывали  томный взгляд парня. Яркие языки красного пламени освещали то, как руки, обрамленные золотыми браслетами, блуждают по телу, задевая ткань белой рубашки, оттягивая ее и показывая нагое тело. Танцуя так в окружении огня, он казался воплощением самого дьявола на земле, иначе никто не мог так искушать. Мужчина точно одержим им, словно бесом, ведь забыть эту картину он не сможет никогда. Этот парень- его личное проклятье. И снова слышатся шаги стражников, желающих поймать правонарушителей порядка, распевающих посреди ночи. Третья их встреча опять пришлась на праздник. И вновь епископ ищет своего личного мучителя в толпе. Заприметив синюю макушку, Дилюк протискивается между граждан, выходя на то место, откуда будет наблюдать за цыганом в этот раз. Вместо молитв в храме, не смотря на дождь, множество людей пришли посмотреть на выступление цыган. Впрочем, и сам священнослужитель вновь совершает грех из-за того что повелся на поводу у своего личного беса, который сейчас танцевал под каплями воды. Его синие волосы, собранные в небрежный хвост, из-за того что намокли, стали темнее, словно глубь океана.  И епископ, безусловно, хотел ощутить этот океан в своих руках, он хотел бы прильнуть к нему  губами и утонуть в его глубине. Он желал снять с парня эту промокшую насквозь рубашку, которая уже не могла прикрывать его наготы. Он нуждался в том, чтобы оставить на его порочном бесстыдном теле красные пятна. Тишина. Начинается новая песня, и к синеволосому юноше подходит та самая цыганка с волосами винного цвета. Они сливаются в отчаянном танце. Цыган притягивает к себе взгляд епископа еще сильнее. Распутной девкой, словно бесом, одержим. Цыганка дерзкая мою сгубила жизнь. Жаль, судьбы насмешкою я в рясу облачен, На муки адские навеки обречен. И после смерти мне не обрести покой… -я душу дьяволу б продал, за ночь с тобой,- шепчет Дилюк, смотря на танцующего цыгана. И снова шаги солдат. Но в этот раз никто не успеет убежать. Шум дождя и музыка заглушили звук опасности. Три часа и цыгане привязаны к трем столбам. И теперь вместо алых бутонов роз или красных языков пламени, он обрамлен багровой кровью, как и камни, упавшие к ногам. Говорят, что три- это счастливое число Бога. Но действительно ли это так? Епископ, поддавшись греховным плотоядным желаниям, уже не сможет искупить вину за столь тяжкие деяния. Первым грехом стало то, что он перестал ходить на молитвы, вместо этого, наблюдая за синеволосым парнем, вторым стало познание страсти, а сейчас, стоя у колокола, смотря вниз на столбы, к которым привязаны люди, он собирался совершить третий.