Сексомнамбула

С подоконника донесся несчастный стон, пробившийся через наушники. Влад поднял глаза: сосед схватился обеими руками за голову, уронив учебник на стол, а выражение лица его очень уж напоминало тициановского Себастьяна. «Тоже мне, мученик науки», — Влад вздохнул и тоже отложил книгу. Как будто он один такой. Вся общага сейчас дружно страдает, а ближе к ночи начнет завывать, призывая халяву. Вроде пока только зачеты, до экзаменов еще дожить надо, а спроси у любого обитателя района даты студенческой сессии — безошибочно ответят. Скорее всего, матом. — Ты, главное, не торопись вниз прыгать, — он снял наушники и встал, чтобы потянуться: все тело затекло от сидения в позе зю, — пока с двадцатого этажа лететь будешь, точно передумаешь, а до прудов уже не допрыгнешь. — Прыгать я не буду, — Федя, все еще сидя на подоконнике, вытянул ноги на стол у окна, — у меня плавание, а не прыжки в воду. Кстати, насчет плавания… Я вот что подумал: если завалю сессию и сменю общагу на казармы, как мне тренироваться-то? В армии с плаванием заморачиваться не будут, за год скачусь, а как вернусь — тренер посмотрит на мои результаты, махнет на меня рукой, и, что называется, приплыли. — Так нельзя же разучиться плавать, — Влад оценил бы шутку, если бы не опасался того же. Не похеренных спортивных результатов, которых у него не было, а смены общаги на казармы. — За год можно так одичать, что и за минуту стометровку не проплывешь… И тогда хоть топись — а не получится, потому что разучиться плавать невозможно, в этом ты прав. Вот если бы современная армейская подготовка была похожа на древнеримскую, тогда другое дело. — А что там было? — Влад принялся судорожно вспоминать обрывочные данные по истории Древнего Рима: что-то он не припоминал такой информации. Это нужно на экзаменах? — Римские воины должны были уметь плавать в полном вооружении. И ведь плавали, причем неплохо. Насчет скорости не знаю, нормативы с тех времен, видимо, не дошли, но подозреваю, что нас они могли бы уделать. — С таким багажом знаний тебе казармы точно не грозят. Чего тебе-то сессии бояться? — Так экзамены не по истории плавания, вот в чем загвоздка… Слушай, давай чайник поставим. Как насчет еще одной чашки кофе? Влад уже сбился со счета, сколько чашек растворимой бурды они проглотили. Подготовка к первой сессии проходила со скрипом: было страшно, нервно, непонятно и сумбурно. Вроде первое полугодие пролетело бодро, да и учился он далеко не хуже всех; но когда дошло до дела, выяснилось, что половина вопросов в билетах для него великая тайна. Хотя они это точно проходили. Мозг, почему ты так устроен? Почему помнишь всякую херню многолетней давности, а то, что было пару месяцев назад, отказываешься хранить, хотя человек тебя очень просит? Вот и приходится перед самыми зачетами и последующими экзаменами заново перечитывать толстые учебники и запоминать события, даты, имена, определения, и желательно в какой-то логической связке друг с другом. Ночами не спишь, все учишь, а КПД стремится к нулю, и паника с каждым днем накатывает все сильнее. Во-первых, страшно не сдать, во-вторых, страшно опозориться. И результаты многолетних школьных стараний пустить псу под хвост. Далеко не каждому удается поступить на бюджет — а ему вот удалось, значит, не самый тупой. Вот только сессия стремилась доказать обратное. Время, нервы, бессонные ночи. Во всем этом хаосе один Федя — луч света в темном царстве. Когда Влад уезжал из родного города, чтобы поселиться в общаге, он крепко переживал: кто ж ему, хорошему, достанется? Вдруг какой-то раздолбай, который будет пить, играть на гитаре по ночам, орать песни, буянить и всячески мешать учебному процессу? Ботаником Влад не был, но историю любил и подаренный судьбой шанс планировал использовать по полной программе. Ему чертовски повезло. Во-первых, его поселили в двушке, а не в трешке, что само по себе чудо для первокурсника. Во-вторых, его сосед, тоже поступивший на бюджет, оказался классным парнем, следующим принципу «делу время, потехе час». Федя учился весьма прилежно, но не брезговал и студенческими вечеринками, и дружескими посиделками, и исследованием города. Одним словом, нормальный первокурсник без заметных перекосов. Пьянками он не увлекался, музыкой тоже, а все потому, что главным увлечением его жизни, помимо истории, было плавание: Федя являлся обладателем первого разряда, не пропускал тренировки, участвовал в городских заплывах и, поступив, записался в университетскую секцию. Теперь готовился к соревнованиям. Тут поневоле начнешь стрессовать. Влад переживал за Федю, как за самого себя, имея возможность наблюдать и в общаге, и в университете, как парень старается. Оказавшись в одной группе с соседом, он быстро с ним сдружился и, в том числе благодаря ему, адаптировался к жизни в новом городе. Вместе было веселее, легче, комфортнее, а во время сессии не так страшно, как могло бы. Да, ему чертовски повезло. Не каждый с ходу заводит друзей, да еще таких классных, как Федька. Это и повторял себе Влад, когда уже совершил несколько критических ошибок. Сначала он не успел занять место у окна в комнате общежития. У стенки вроде тоже неплохо: его кровать, стол и тумбочка располагались слева от входной двери, а Федькин письменный стол — напротив, так что сосед сидел к двери спиной. Конечно, в распоряжении Феди был живописный вид, открывающийся на пруды и проспект — но Влад, например, не любил находиться спиной ко входу. Дискомфортно. Кроме того, в распоряжении Влада был живописный вид, открывающийся на спину пловца. Это была его первая ошибка. Сразу после ее совершения он сел с ним за одну парту. Вот к чему такое сближение, если они и так буквально живут вместе? Но нет, перспектива болтать с ним во время перерывов и иногда во время лекций и семинаров оказалась слишком соблазнительной. И теперь Влад вынужден каждую минуту созерцать его профиль — брови вразлет, нос с легкой горбинкой, тонкие улыбчивые губы, короткую стрижку на идеально правильном черепе — и руки. Ох, эти руки. Федька имел привычку закатывать рукава лонгслива до локтя, а Влад имел привычку пялиться на сильные предплечья и с трудом следить, чтобы слюна не капнула на тетрадь и не размазала чернила. Но фатальной ошибкой стала его запись в университетский бассейн. Отчего бы и нет, думал Влад. Он, конечно, не был таким спортивным, как Федя, и в секцию не метил, но плавать умел и воду любил. Вода снимает стресс и помогает поддерживать форму. Кругом одни плюсы. А на соседней дорожке рассекает волны его сосед по общаге, каждый взмах руки — как взмах крыла, и рельеф мышц отчетливо проступает под мокрой гладкой кожей. Университетский тренер сразу положил на него глаз и с первого занятия заявил, что Федька будет участвовать в соревнованиях. А тот и рад. Влад тоже положил на него глаз, особенно когда впервые увидел его в плавках, а потом и без них, в душевой, во всем своем спортивном великолепии. Доселе он не имел счастья лицезреть обнаженных пловцов, без пяти минут профессионалов. И лучше бы не имел дальше. Потому что развидеть это тело не представлялось никакой возможности: слишком правильное, слишком красивое, слишком сильное; тициановский Себастьян, при всем уважении и к художнику, и к святому, рядом не стоял. Широкие плечи, стройные конечности, плоский живот, подтянутые ягодицы, хорошо очерченные грудные мышцы и витой узор под кожей, переливающийся всякий раз, когда Федя совершал какое-либо движение. Влад изо всех сил старался не пялиться ниже пояса, чтобы уж совсем не спалиться, и все же не выдержал, спросил как-то раз, старательно изображая небрежность: — Ты там бреешь, что ли? — Триммером подравниваю, — невозмутимо ответил Федя, — что, так же хочешь? И заржал. А Влад заржал вместе с ним. Хотя было ему в тот момент совсем-совсем не до смеха. Теперь они почти всегда вместе. На парах, в общежитии, в университетском бассейне, на тусовках. Разве что в секции Влад не состоит и их серьезные тренировки не посещает: какая-то передышка измученной душе. И без этого еще немного, и он начнет возбуждаться от запаха бассейна — что было бы весьма неудобно во время плавания, ибо гидродинамика беспощадна, — ведь Федькина кожа всегда еле уловимо пахнет им. В довершение всего они ведут совместный бюджет, вместе составляют список покупок и ходят в магазин, а Федя еще и готовит на них двоих: он как настоящий спортсмен утверждает, что надо хотя бы иногда есть, цитата, «нормальную человеческую еду». Кулинарные способности Влада оставляют желать лучшего, поэтому он взял на себя обязанность поставлять на общий стол «вкусняшки», купленные на свои деньги. Теперь он старается выбирать лакомства пополезнее, из тех, что обязательно понравятся Феде, все чаще покупает фрукты вместо шоколадных печенек и даже сам полюбил грызть мюсли. Подготовка к сессии оказалась жутким стрессом. Но она же стала своего рода спасением: мозг переключался с Федьки на зачеты. Влад сильно уставал, ему постоянно хотелось спать, а когда ты утомленный и сонный, возбуждаться не очень получается. И правильно. И к лучшему. И так слишком много ошибок в этом семестре, хотя ему чертовски повезло и у него появился такой классный друг. В ночь перед зачетом по философии Влад никак не мог заснуть. Они с Федей все же уговорили друг друга лечь, а не учить всю ночь, ибо толку от пустого перелистывания страниц, когда строчки расплываются перед глазами, не было никакого. В полночь они орали во всю глотку, сидя на подоконнике, свешиваясь в окно двадцатого этажа и призывая халяву, а наоравшись вдоволь, отправились на боковую. — Мы сделали всё, что могли, — заявил Федя. — Завтра — в бой с высоко поднятой головой. Fortes fortuna adiuvat. Да, подумал Влад, смелость завтра не помешает. Точнее, уже сегодня. Сон тоже бы не помешал, но перегруженный мозг отказывался выполнять команду «спать», всё прокручивая обрывки информации, никак не связанные друг с другом, и рандомно вспоминая номера билетов и соответствующих вопросов. Дошло до того, что Владу начало казаться, будто он вообще ничего не знает и что завтра грядет час его позора. Вздохнув, он зажмурился, почти смирившись с этой мыслью, лежа в темноте и никак не засыпая. И это стало его очередной ошибкой, солью на рану измученной стрессом, недосыпом, недотрахом, невысказанными и нереализованными желаниями души. Спал бы — не услышал бы этих звуков. Очень характерных звуков, которые на секунду заставили его задуматься о слуховых галлюцинациях — чего от усталости не бывает! — а потом знатно прифигеть и застыть в постели, боясь вздохнуть. Федька. Федька в своей кровати. Под одеялом. И нет, не показалось, ответил Влад сам себе, продолжая слушать, как его сосед, по которому он вздыхает уже несколько месяцев, его университетский друг и тайная зазноба занимается самоудовлетворением. Причем не тихо, без палева, как это делал сам Влад в душевой их блока, а так… от души. Не сдерживаясь. Да еще тихонько постанывая при этом, чего Влад никогда бы себе не позволил. И эти стоны делали с ним что-то невероятное; он сам бы застонал от резко нахлынувшего возбуждения, не находись он в полном оцепенении. Воистину смело. Федя думает, что Влад уже спит? Да даже если думает, это не повод… Или повод. Иногда стресс действует на мозг странным образом, решил Влад. Например, притупляет чувство стыда или опасности. Так он и объяснил себе поведение соседа, просто потому что других объяснений у него не находилось. Накопилось напряжение — о, сколько его накопилось за это время! — вот он и снимает его перед зачетом. Утром в душе все равно времени не будет… И Влад бы с радостью к нему присоединился; о, он был бы счастлив дрочить с ним синхронно, пусть даже лежа в разных кроватях. Но если он сейчас начнет это делать — точно спалится. И Федьку поставит в неловкое положение, и себя. Чертов Федька. Как будто он сам не ставит их обоих в неловкое положение… Удумал же, глаза его бесстыжие! Красивые карие глаза, обычно весело прищуренные. Невероятные руки с сильными пальцами, которые сейчас вытворяют такое под одеялом. Плоский живот, пресс, аккуратный лобок и… Влад бы многое отдал, чтобы увидеть его стояк. Отдавать-то ему, по сути, нечего, но если бы Федька попросил — что угодно сделал бы. Хоть сейчас. Всё что угодно. Но Федька не просил. Он томно стонал и продолжал свое непристойное занятие, а Влад лежал бревном, чувствуя невыносимую тяжесть внизу живота, не решаясь пошевелиться и задерживая дыхание. Сердце бешено колотилось, и он боялся, что сосед услышит его стук. Хотя какое там… Феде явно было не до его сердца. И когда он кончал, он рвано выдохнул, потом умолк, а Влад зажмурился сильнее, несмотря на то, что ему хотелось прямо сейчас вскочить с кровати и убежать в туалет… А лучше — прыгнуть в постель к Феде. И то, и другое не представлялось ему возможным. Так и пролежал в мучениях почти до рассвета, думая уже не об экзаменах, а о своем соседе, своем друге, своем желанном Федьке, который оказался таким нескромным и таким горячим. Как же ему все это терпеть?.. Влад был почти уверен, что его отправят на пересдачу, поэтому зарядился пофигизмом: неожиданно ясное декабрьское утро взбодрило мозг, который смог временно заблокировать воспоминания прошедшей ночи, хотя Федя все время находился рядом и старательно улыбался. Они оба пытались поднять друг другу настроение. Перед смертью не надышишься. И оба крайне удивились, когда сдали зачет. Странный мозг извлек нужные данные в нужный момент и позволил языку правильно их сформулировать. Значит, все эти бесконечные страницы не пролетели мимо. Поразительно. У Влада почти не осталось сил радоваться. — Я бы предложил отметить, — сказал Федька, откровенно зевая, — но чувствую, что отрублюсь прямо сейчас. Может, если забьюсь в уголок в гардеробной, меня не заметят? Или поищем пустую аудиторию, я на парте посплю? — Это уж как тебе удобнее, может, тебе на парте или среди пуховиков будет лучше. А я в кроватку, — Влад решительно направился к выходу, — сегодня я уже ничего учить не буду. Просплю сутки, и пофиг. Даже есть не хотелось, что для студента крайняя редкость. Стоило им вернуться в общагу и добраться до своих кроватей, как сон моментально сморил их. Влад понятия не имел, что там делал Федя и делал ли что-нибудь; сам он дрых, как богатырь после ратного подвига. Или как легионер после битвы при Заме. Они ведь тоже наверняка отсыпались потом… Как бы сказал Федя, omne initium difficile est. После первого зачета пошло как по накатанной: не то чтобы сильно легче, но спокойнее. Все-таки первый раз — чертовски волнительное событие, а первый зачет первой сессии — испытание и для тела, и для психики. Темпов они не сбавили, но сну стали уделять чуть больше времени, «чтобы наши красные глаза не показались преподавателям подозрительными». Хотя чего там не видели преподаватели за все их годы… И красные глаза, и дрожащие руки, и черные круги под глазами. Тот ночной эпизод Влад старательно не вспоминал, хотя каждую ночь изо всех сил пытался заснуть раньше Феди. Получалось не всегда, но вроде сосед больше не действовал так безрассудно; наоборот, он чуть расслабился и даже находил время готовить им на общажной кухне его фирменное блюдо — яичницу-болтунью с зеленым луком. Вообще к яичнице Влад относился ровно, а лук вовсе не любил, но Федька готовил это так, что они сметали все прямо со сковородки. На аппетитное шкворчание сбегались обитатели других комнат блока. Приходилось их отгонять: — Кыш, — кричал Влад, — самим мало! — А у нас большая сковородка есть, — как бы невзначай заметил Вася из трешки слева. — А у нас хлебушек, — подхватил Лёшка справа. Федя подумал-подумал, да и смилостивился: — У нас еще с пяток яиц и немного лука. Тащите, у кого сколько есть, масло организую. Со всего блока набрали девять яиц и пару батонов хлеба. На огромной Васиной сковороде болтунья выглядела произведением искусства. Слюни капали у всех. Хорошо, не на сковородку. На десять человек хватило. Не то чтобы от пуза наелись, но перекусили отменно. Ребята договаривались принести еще продуктов, чтобы Федя приготовил на всех, а он великодушно соглашался; сам же Влад думал, сыто и ласково глядя на соседа, какой же он чудесный друг и как бы Владу повезло, если бы Федя стал ему не только другом. Владу очень хотелось что-то сделать для него — и он не знал, что именно. Готовить Влад толком не умел, фирменных блюд у него не было. На руках Федю носить — так Федя наверняка сильнее. Помогать с уроками — так Влад учится не лучше… Ладно, решил он, хотя бы запасов побольше из дома надо привезти. Благо знает, что сосед любит. Пусть питается получше, он же спортсмен, ему энергия нужна. Дело близилось к окончанию зачетов и к новогодним каникулам, во время которых им предстояло готовиться уже к экзаменам. Родители с нетерпением ждали их в разных городах, а они преодолевали финальную дистанцию в зачетном заплыве этого года. Во время сессии тренировки сбавили интенсивность, они реже обычного бывали в бассейне, и Влад не сходил с ума при виде совершенного Фединого тела. Правда, иногда сосед дефилировал из душа в комнату в одних шортах, но с этим как-то можно было жить, скрепя сердце. Слишком уж Влад привык к созерцанию рельефной спины, и в самые сложные дни этот вид даже как-то успокаивающе на него действовал. Сильный… надежный… Эротический кошмар (тот эпизод Влад про себя окрестил именно так) больше не повторялся — до последнего зачета, который оказался если не таким нервным, как первый, то уж, по крайней мере, не менее решающим. А решающие события вызывают тянущее чувство под ложечкой, сухость в горле и учащенное сердцебиение. Особенно такие. Последний рывок. Все зачеты сдали, только бы этот не подгадил перед Новым годом… Вроде и история России, свое, родное. А вроде и доцент Смутьянов, славившийся своим непредсказуемым характером: мог ни с того ни с сего автомат поставить, а мог и мурыжить по часу. От чего это зависит — пока никто не вычислил, хотя пробовали по-разному: с помощью теории вероятностей, определения фазы Луны, раскладывания карт Таро… Тщетно. Повезти или не повезти могло и отличнику, и троечнику, и посещающему все пары, и прогульщику. Смутьянов не знал любимчиков. — Очкуешь? — Влад отложил учебник, чтобы проморгаться и посмотреть на соседа. Федя занимал свое любимое место на подоконнике, одну ногу вытянул вдоль него же, другую поставил на стол, согнув в колене. Влад привычно вздохнул про себя. — Как без этого, — он посмотрел в окно на убегающие вперед огни проспекта и на зияющие черными дырами пруды, — только бы напоследок не облажаться. Тут учи, не учи, а Смутьянову вожжа под хвост ударит — и на пересдачу. — Мы уже стреляные воробьи, — успокаивал его Влад, хотя и был полностью согласен с последним утверждением, — сам говорил, что удача благоволит смелым. Да и священная халява, похоже, на нашей стороне. — Что-то не так я представлял себе халявный процесс, — Федя хмыкнул и поднял со стола кружку с остатками холодного кофе, — так упахиваться… и так дергаться. Бывали в жизни и экзамены, и соревнования, но вот нервную тошноту я испытал впервые. — Та же фигня, — признался Влад, — но сейчас полегче стало. Даже Смутьянов не так смущает: чем больше думаю о нем, тем больше становлюсь фаталистом. А раз я больше никак не смогу повлиять на завтрашний результат, зачем кипишить? Так что, бро, расслабься и получай удовольствие. — Ладно, — Федя кивнул и одним махом опустошил кружку, — постараюсь. Ибо куда деваться. Позже ночью Влад подумал, что сосед воспринял его последний совет буквально. И потому, услышав знакомый звук — похоже, Федя только собирался начинать творить непристойности и кружить голову Владу, — он решительно кашлянул. Раз Федька еще толком не приступил — поймет, что на соседней кровати не спят и что лучше не забываться. Пощади меня, дурак, с досадой подумал Влад; я же опять до утра не усну. Вот только кашель никак не подействовал. События развивались по прежней схеме, и Федя издал тихий звук, от которого у Влада всё зашевелилось, и он стиснул зубы, злясь на безрассудного соседа за его невменяемое поведение и на себя за свои влажные фантазии о безрассудном соседе. Лучшее, что он мог придумать, это изобразить сонный голос (сна ни в одном глазу не было) и пробормотать: — Федя, не спится? Вместо ответа Федя застонал. Тогда-то Влад нахмурился: подозрительное дело. Нет, оно и раньше было подозрительным, но теперь… — Чел, — сказал он чуть громче, — ты живой? Живее всех живых, судя по звукам. Но Владу он по-прежнему не отвечал. Тогда Влад рискнул приподняться в кровати и посмотреть на соседа. Федя преспокойно продолжал заниматься тем же под одеялом. Чернильное небо с оранжевыми отблесками в окне, к которому он лежал головой, — единственное, что освещало лицо с приоткрытым ртом. А вот глаза Феди были широко распахнуты — и Влад чуть не отшатнулся, порываясь нырнуть обратно в кровать и укрыться одеялом с головой… Вот только сосед его не видел. Взгляд его устремился в потолок, никак не реагируя на внимание Влада. Влад ошарашенно смотрел на него, прежде чем мысленно вернуться к неразрешенному вопросу. — Неужели спишь? — уже не понижая голос. Реакции на него не было и тогда, когда он встал на ноги, сунул ноги в тапки и подошел ближе к соседней постели. «Федя тогда не думал, что я спал, — осенило Влада, — потому что он сам спал». Он стоял перед Фединой кроватью, не в силах оторвать взгляд от происходящего, шокированный собственным осознанием. Ничего слишком откровенного не происходило: одеяло, натянутое почти до подбородка соседа, скрывало все, что ему хотелось и не хотелось видеть. Федя, дыша чаще, чем положено во сне, с приоткрытым ртом, красивый и горячий, все быстрее двигал рукой, широко разбросив ноги, и тихо постанывал в такт движениям. Владу нравились его глаза: тепло-карие, смеющиеся, добрые. Но теперь иначе как жуткими он не мог бы их назвать: распахнутые, невидящие, стеклянные — словно это не тот Федя, которого он знал. Влад зажмурился — но только на секунду, не в силах ни отвернуться, ни уйти. Понимая, что все это неправильно. Что он не должен. Что они живут в одной комнате — а куда он уйдет ночью?.. У Влада случались мокрые сны. У кого только они не случаются в подростковом возрасте… Но дрочить, не просыпаясь? Это вообще как? Бывало, он возбуждался во сне и делал это, проснувшись утром — тоже, впрочем, обычная история. Даже мастурбировать на светлый образ своего соседа, пожалуй, не так странно… В отличие от того, что сейчас творил этот самый сосед, потрясающий парень, о котором Влад грезил уже который месяц. Жутко — и глаз не отвести. Страшно — и Федя страшно красивый. — Что же ты делаешь, Федька, — прошептал Влад, впитывая в себя открывающееся перед ним зрелище, которое еще долго будет ему сниться, — что ты со мной делаешь… В голове мелькнула грязная мысль о том, что можно было бы сейчас сунуть руку к нему под одеяло и сделать ему еще приятнее. И узнать, какой он на ощупь. И свихнуться от осознания извращенности всей этой ситуации. Что если он мог бы прикоснуться к Феде только сейчас, пока он спит беспробудным сном, наверняка витая где-то в эротических облаках? Что, если у него больше не будет такого шанса? Он ведь даже — за все то время, что они дружат — не выяснил, какая у него ориентация. Они не говорили об этом… О чем угодно — но не об этом. Влад никогда не поднимал опасную для себя тему; Федя никогда не давал повода. Да даже если Федя оказался бы геем — что из того? Влад может быть не в его вкусе. Он может видеть в нем друга. Именно друга, по-настоящему, как надо — а не так, как получается у Влада, лицемерно и порочно. Дрочить во сне — странность. Смотреть на друга, который дрочит во сне — извращение. «Прости», — он не произнес этого вслух. Во рту пересохло, а в глазах щипало. Наверное, потому что не моргал, боясь пропустить хотя бы одно мгновение. Кончал Федя невероятно красиво: запрокидывал голову, демонстрируя шею, в которую хотелось впиться губами; сводя четко очерченные брови на переносице и прикрывая глаза, отчего облик его становился более естественным и прекрасным; стонал чуть громче, срываясь в конце; выгибался на постели под одеялом… Влад перевел дыхание вместе с ним. Он очень возбудился. Но знал, что ничего не будет предпринимать по этому поводу. И без того уже наделал такого, что стыдно и перед собой, и перед ним. Он ведь просто стоял и смотрел. Чувствуя себя грязным вуайеристом. Понимая, что Федя не в адеквате. Думая, что ему утром будет дискомфортно и неловко. Что если они проснутся одновременно, нужно полежать чуть подольше и пропустить его в душ. «Что я должен был делать? — спросил он себя, возвращаясь в постель к себе на негнущихся ногах. — Просто лежать и притворяться, будто ничего не происходит? Как в ту ночь?» Наверное, правильным ответом было «да». — Федя, — тихо сказал он, когда дыхание его соседа стало ровным и тихим. Сосед предсказуемо не ответил. — Федя, ты мне очень нравишься. Но я не сделаю ничего… о чем мечтаю. Если ты сам не захочешь и если при этом не будешь в здравом уме и твердой памяти. Сказал вслух. А словно не Феде, а сам себе. Стало чуть легче. Всегда становится легче, когда озвучиваешь свои мысли. Пусть даже так. Зачет он сдал первым. Когда его друг выходил из аудитории, вытаращив глаза, и Влад спросил «ну, что?», тот показал зачетку с заветной отметкой: — Смутьянов сказал: был бы экзамен — поставил бы пятерку. И Влад кинулся его обнимать. Искренне. Без задней мысли. Ну, разве что совсем чуть-чуть: просто было очень приятно прижимать его к себе и вдыхать запах его туалетной воды и кожи, по-прежнему слегка пахнущей бассейном… Или это уже у Влада в голове так. Навсегда. — Прикиньте, — рассказывал Федя окружившим его одногруппникам, — мне Смутное время попалось. Не, ну прикиньте?.. Одногруппники ахали, охали, хохотали и завидовали. — Это у Смутьянова условный рефлекс! Как услышит что-то однокоренное, сразу зачет, не глядя, — предположил Вася, — какие еще смутные билеты у нас есть, кто помнит? — У нас только мутные остались, — разочаровал его Влад, — так что суперчемпион сегодня один. Он подмигнул Феде — и они вместе отправились в общагу. — Ну, сегодня хоть отметим? — Влад устало опустился на кровать. — На многое меня не хватит, но самую малость, в честь такого события. — Конечно. Завтра ведь и ты уезжаешь, и я. Вася зовет всех из блока к ним в комнату, можно там небольшую поляну накрыть. Скинемся? — Логично. В трешке попросторнее. Десять человек как раз поместятся. Три кровати, три стула, да еще и три стола — гуляй не хочу. — Во сколько? — А как все сдадут, как вернутся, так и позовет. Давай подумаем, что покупать; может, сразу в магазин сгоняем? — Давай. Только чуть позже, ладно? Я бы вздремнул часок. — Я тоже, — Федя с энтузиазмом поддержал идею, — значит, сиеста. Недолго думая, он погасил свет — после обеда декабрьское солнце уже скрывалось из виду, перекатившись на другую сторону здания, и в комнате воцарились сумерки — и принялся стаскивать с себя толстовку. Влад предусмотрительно отвел взгляд. Хватит с него ночных переживаний. — Федя, — спросил Влад, когда они уже улеглись в свои кровати, — а ты никогда не лунатил? — Я? Было когда-то в детстве, но потом прошло… А что, опять началось? — он приподнялся, беспокойно глядя на Влада. — Я ночью вставал? «Не ты, а у тебя». — Да нет, — махнул рукой Влад. — Что тогда? Разговаривал во сне? — Не то чтобы разговаривал, просто беспокойно бормотал себе под нос. Ну, я заволновался… А потом решил, что из-за стресса. Не бери в голову. — А, — облегченно вздохнул Федя, — ну, главное, чтобы тебя не разбудил. Мало ли, вдруг из-за стресса начну материться во сне. «Насчет материться не знаю, а вот твои стоны меня не просто будят, а до утра спать не дают». — Будешь оправдан, — зевнул Влад и накрылся одеялом. — Все, спать. Тихий час. Посиделки удались, и, хотя они сильно отличались от буйных студенческих вечеринок осенью, получилось очень душевно: смеялись вдоволь, дышали свободно, перемыли косточки всем преподам и построили грандиозные планы на новогодние каникулы. Потом смотрели фильмы, слушали музыку, да так и просидели почти до утра — кое-кто прямо там и уснул вповалку на кроватях. Да и ладно. Заслужили отдых. На следующее утро Влад чуть было не проспал и не опоздал на поезд — хорошо, Федька растолкал. Когда обнимались на прощание, Влад решил, что очень соскучился по дому и семье, но по Феде, скорее всего, будет скучать не меньше. — Звони, бро, — сказал он уже в дверях, — можешь по видеосвязи. Город свой тебе покажу, как в центре буду. Там сейчас красиво. — Классная мысль! Я тебе тоже. Заметано! Они созванивались. Иногда по видеосвязи. Иногда обсуждали экзаменационные билеты и ответы на них. Федя на каникулах ходил в свой родной бассейн, помня о соревнованиях; Влад предупреждал его, чтобы сушился как следует и не разгуливал с мокрой головой по морозу, а он, смеясь, отвечал: — Что мне сушить-то? Снимал шапку и демонстрировал стрижку бокс, а Влад орал на него, чтобы он прикрыл башку: — Мозги продует, и что я потом буду делать? Жить с повернутым соседом? Сам я повернутый, думал Влад, оставаясь наедине с собой. Повернутый на соседе. И до сих пор не знал, что следовало ему сказать по поводу той… странности, с которой он столкнулся. Судя по реакции Феди во время их разговора, он понятия не имеет о своих ночных выходках. Если Влад вообще мог делать какие-то выводы на основании двух повторившихся случаев, он посчитал бы, что это все из-за нервного напряжения. И впрямь, мало ли какие сдвиги могут произойти в мозгах на почве сессии? Поэтому Влад не видел смысла развивать тему. Дома Федя спит в отдельной комнате; дома меньше стресса; вряд ли он будет творить что-то подобное, а если и натворит, то, вероятно, никто не узнает. В университете стресса больше, и если во время экзаменов это повторится, Влад переживет. А если на втором курсе им достанутся разные комнаты?.. Нет, простонал он про себя — и твердо решил: не достанутся. Он договорится любой ценой и останется с Федей. Даже если ему придется окончательно смириться с неразделенными чувствами. Даже если у Феди окажутся другие странности. Любые странности. И он не хотел, чтобы кто-то еще знал тайну Феди, о которой тот сам не подозревал. Во-первых, черт его знает, какой сосед ему достался бы. Может, с длинным языком. Во-вторых, сама мысль о причастности к этой тайне грела душу. Странно, извращенно. Но грела.