позорники

Утонула в заре голубая, как месяц, трирема, О прощании с нею пусть лучше не пишет перо! Утро в жалкий пустырь превращает наш сад из Эдема… Как влюбленность — старо!

*

Холодно. Холодно настолько, что из лёгких вышибает воздух. А ещё больно, больно настолько, что подкашиваются ноги, настолько, что судорожные попытки сделать глоток воздуха бьют в голову. Хочется разорвать руками кожу, и выдрать эту странную, фантомную, но резкую, до слёз в глазах боль. Пространство вокруг застилает белая дымка, и по щекам почему-то струится мерзкая влага. Руки, которыми дотрагиваешься до этой странной влаги тоже плывут и трясутся, а ещё они все в бардовой грязи. Спёкшаяся кровь. Она везде. Поворачиваешь голову, на мокрое от слёз, крови, или пота лицо прилипают слипшиеся пряди волос. Пытаешься сглотнуть, вдохнуть, а вместо этого сильнее накрывает паника. В ушах стучит, сердце ускоряется, и ты видишь направленный на тебя, совершенно безразличный, стеклянный взгляд карих глаз. Гром лежит рядом, он тоже весь в крови, но почему-то не поднимается, не дышит. Страх. Он накрывает, накатывает, и топит, тебя сносит новой волной странных чувств. В ушах ускоряется стук, ты слышишь шум, крики, тебя хватают под руки, и грубо поднимают. Глаза слипаются, ноги не держат, поворачиваешь голову, и сквозь пелену видишь мальчишку. У него такие же стеклянные глаза, как и у отца. Он тоже не дышит. Когда спецназ под руки выводит из здания, то руки перестают трястись. Больше не больно, больше не страшно, сознание плывёт, и глаза закатываются Холодно.