Танго в ночи.

— Сколько ты собирался водить меня за нос?! Думал, я ничего не узнаю?! Ты ошибаешься! Я слышал, как ты с ним разговаривал! Я всё слышал! — орал Герман, продолжая сжимать горло любовника. Ему было совершенно наплевать, что Сергею может быть очень больно. — Что ты слышал? О чём ты? — пытаясь сделать вдох, хрипловато спросил Романовский. — О Диме твоём! О ком же ещё?! — Герман, я говорил с ним об интервью со Снеговой! Мы с ним просто друзья! — Заткнись! — Воронцов отпустил шею Сергея и, сжав его запястья, дёрнул на себя. — Я всё знаю, твою мать! Никакие вы не друзья! Ты с ним спишь, тварь! Ну ничего! Я лишу тебя возможности изменять мне! Больше ты его не увидишь! Романовский опешил. Он прекрасно понимал, что психиатр не шутит. Герман действительно мог расправиться с Алферовым, не особо разбираясь в правоте своих доводов. И, скорее всего, расправится, если его прямо сейчас не убедить в том, что он не прав. И сделать это будет весьма непросто, учитывая наличие у Германа Комплекса Бога. Он и без того ненавидел, когда кто-то упрекал его в том, что он неправ, а вкупе с этим отклонением и вовсе совершенно не признавал своих ошибок. Воронцов оттолкнул от себя любовника и уже развернулся, чтобы выйти из ванной, как вдруг Сергей порывисто схватил его за руку и притянул к себе. Он не сопротивлялся, и писатель, на свой страх и риск, положил ладонь на щёку Германа. Начиная осторожно поглаживать его по щеке, Романовский с нежностью посмотрел в его глаза и зашептал: — Ну что ты? Что? Ты же знаешь, что я никогда бы тебе не изменил! Ты ведь лучший! Мне никто больше не нужен, ты знаешь это. Так какого чёрта, Герман? Какого чёрта ты подозреваешь меня? Мне никто не нужен больше, слышишь? Только ты! Ты, Герман! Только ты! Потому что… — он осёкся и, судорожно выдохнув, добавил: — Я тебя люблю. Только тебя! Почему же ты мне не веришь? Воронцов посмотрел в ответ, и злобы в его глазах больше не было. Теперь они загорелись совсем по другому — слова возлюбленного что-то в нём изменили. Герман подался вперёд и страстно впился в его губы, как вампир. Романовский нисколько не сопротивлялся, просто позволял себя целовать и ласково поглаживал любовника по волосам. Разорвав поцелуй, психиатр грубо оттолкнул его от себя, тем самым буквально швыряя в кафельную стену. Сергей ударился спиной, но решил не показывать Воронцову, что ему больно. Просто закусил губу и тихо застонал. Герман в несколько шагов приблизился к нему, сжал пальцами его подбородок, вздёргивая вверх голову, и прошипел практически в губы: — Какая же ты всё-таки блядь. И даже не думай, что ты когда-нибудь будешь принадлежать кому-то другому. Романовский испытал укол обиды, как и было всегда, когда Воронцов обвинял его в измене, но пересилил себя, мягко улыбнулся и потянулся было к его губам, но психиатр не дал ему поцеловать себя. Грубо развернув Сергея к себе спиной, тем самым заставляя опереться руками о раковину, Герман стянул с него боксёры и, освободившись от белья, резким движением вошёл в него. Писатель глухо застонал и откинул голову назад. Было не больно — он давно уже мог без растяжки принимать в себя любовника. Скорее, неприятно. Герман начал быстро двигать бёдрами и, обняв Романовского за талию, притянул его к себе. Сергей видел их в отражении зеркала. Воронцов чуть замедлил темп, трахал грубо, сильно, с оттягом, кусал шею и плечи любовника и насмешливо смотрел его отражению прямо в глаза. Проведя носом по коже, психиатр, не отводя пристального взгляда, обманчиво-ласково прошептал: — Ты только мой. Навсегда. Запомни это! Ты мой, блять. Запомни это, как «Отче Наш». В какой-то момент Романовский сильно выгнул спину, откинул голову на плечо возлюбленного и, громко застонав, принялся обильно кончать. Вязкая белая жидкость попадала на раковину и светлый кафель стены. Видя это, Герман тоже не продержался долго. Не прекращая делать глубокие толчки, он излился в любовника, уткнувшись носом в его шею, там, где не так давно кусал, и утробно рыча.

***

Сергей проснулся в своей постели, не совсем понимая, как оказался здесь. В голову пришло единственное логическое объяснение — Герман перенёс его сюда из ванной, после их соития. Но где же он сам? Рядом его не было. Романовский встал с постели и вышел из спальни. Воронцов нашёлся на кухне. Он стоял у плиты, ожидая, когда сварится кофе. Однако, заметив в дверях Сергея, отошёл от плиты и приблизился к любовнику. — Выспался, милый? — Герман ласково улыбнулся и потянулся к губам возлюбленного. — Я ещё даже не умылся, — писатель, улыбаясь в ответ, чуть отклонился назад, уходя от поцелуя. — Это не важно. Психиатр наклонился и приник к желанным губам. Сергей ответил моментально и податливо приоткрыл губы, пропуская язык Воронцова в свой рот. Положив ладонь на волосы любовника, Романовский начал нежно гладить его по голове. Они целовались долго, не в силах оторваться друг от друга. Потом мужчины сидели за столом и ели завтрак, приготовленный Сергеем. Психиатр пил кофе, с упоением наблюдая за тем, как возлюбленный накладывает себе салат. Ему очень нравилось наблюдать за ним. Больше всего на свете он обожал любоваться своим писателем по утрам. Когда он варит кофе, умывается, бреется или просто лежит на их постели, только-только проснувшись. — К какому часу тебе сегодня на интервью? — спросил Герман, сделав ещё один глоток кофе. — К трём. А тебе когда на работу? — К часу, — мужчина посмотрел на часы. — У меня есть ещё четыре часа.

***

В два часа Романовский был уже на Васильевском. Несмотря на приближение вечера, в городе всё ещё было очень жарко. Поэтому Сергей решил, что шею лучше будет прикрыть каким-нибудь лёгким шарфиком, а не воротом водолазки, как планировалось изначально. К тому же, шейный платок очень хорошо скрыл кровоточивший не так давно укус — последствие очередного приступа «безумия» Германа. Дойдя до места встречи, писатель ещё раз поправил шарф и, на ощупь, проверил, закрывает ли он укус. Если говорить по правде, Сергей не стал бы заматывать шею платком, если бы встреча была только с Димой, тет-а-тет. Алферов знает про абьюзивные отношения лучшего друга, более того — он лично знаком с Германом и знает, каким тот может быть. Но интервью было не с Димой, а с княжной Снеговой. А ей совершенно ни к чему видеть ужасный укус. — О, привет! — улыбнулся редактор, заметив друга. — Привет, — отозвался Романовский и пожал руку Алферова. — Я думал, ты решишь подольше потупить дома. — Хотелось бы, но дома такая жарища, пипец! — засмеялся Дима и, внимательно смотря на шею друга, добавил: — А ты чего с платком? Холодно? — Нет, не холодно. Там… — Сергей не стал договаривать. — Засос? — Хуже. Редактор воровато огляделся и негромко произнёс: — Покажешь? Она ещё не скоро придёт. Романовский кивнул и аккуратно, чтобы не было больно, опустил лёгкую ткань. Взгляду зелёно-голубых глаз Димы предстал огромный синяк со следами зубов в центре. Синяк был практически чёрным, как и запёкшаяся кровь на следах от зубов. — Охренеть! — удивлённо протянул Алферов. — Это он сделал? — Ну а кто же ещё? — печально усмехнулся Сергей и вернул платок на место. — С каждым разом Герман заходит всё дальше и дальше, — покачал головой Дима. — Даже интересно, что дальше будет. Писатель не ответил. Они посидели ещё несколько минут, будучи погружёнными каждый в свои мысли. Алферов испытывал волнение от предстоящей встречи со Снеговой и вместе с этим сопереживал другу, а Романовский, как и всегда, думал о Германе.