Искусство ожидания

Очередь — живая последовательность чисел. Один, два, три… первый, второй, первый. Каждое число имеет свой вес, цвет, запах, который ни с каким другим не спутаешь: подобные ощущения испытывает истинный ценитель вин, когда случится возможность в дорогом алкомаркете оказаться. Господин Мэн любит последовательности. Правильная последовательность цифр — то, что составляет основу всего сущего. Формулы и коды ДНК на самом деле есть ни что иное, как различные бесконечные комбинации цепочек и связок нуклеотидов. Прелесть природы именно в том и заключается — в ее логике и гармонии, которую невооруженным взглядом не увидишь. Господин Мэн вовсе не биолог — его профессия едва ли имеет какое-то отношение к науке, хотя у него в самом деле есть небольшая страсть в отношении научного метода и его применения в повседневной жизни. Он их тех людей, которых затруднительно к какому-либо конкретно виду деятельности отнести. У него есть некие познания в области музыки и даже диплом об окончании колледжа; если его хорошо попросить, он может даже что-нибудь несложное сымпровизировать на фортепьяно или скрипке, в зависимости от предпочтений. Иногда, когда настроение особенно меланхолично и задумчиво, этот Мэн может часы проводить, склонившись над гуцинем семиструнным, нежным пиццикато превращая набор нот и звуковых колебаний во что-то особенно созвучное и почти знакомое, не имеющее пока что названия, но в шаге от того, чтобы его обрести. Это состояние сродни медитации, но куда более эффективно и более близко к тому, что именуют невозмутимостью и спокойствием духа. Стоять в очереди тоже своего рода медитация. Металлы для создания повседневных артефактов — особенно востребованная штука: немудрено, что порою живые колонны людей и заклинателей достигают в длину нескольких десятков чжанов. Господин Мэн с мягкой улыбкой просветленного даоса в этой живой массе особенно странен, немного несуразен и, вместе с тем, подобен цветку ликориса, безмятежно плывущему по незыблемым водам Желтого источника. Внешность благородного мужа и скромность не говорят ничего ни о его характере, ни об истинном облике, однако исключительно с положительной стороны демонстрируют его контроль и выдержку. Наверное, с таким же лицом Сенека в последний раз принимал ванну, полную лепестков роз и благоухающую маслами. Воздух холоден, сохраняя остатки февральских морозов, однако пришествие марта заметно. Мэн слушает толпу, ее невнятный шепот, чью-то брань, чье-то неожиданное восклицание. — Господин, а как же оплата! — раздаётся крик возмущенной торговки со стороны овощных и фруктовых лавок. Мальчишка лет семнадцати на вид выбегает из лабиринта торговых лавок эдаким бесноватым зверьком, рассыпая из подола своей безразмерно широкой рубахи алые, как кровь, яблоки. Их медовая спелость разбивается о камни, и сладкий сок брызжет прямо на дорогу. В секундном порыве брезгливости Мэн слегка отходит в сторону, чтоб его чистое и отнюдь не дешевое ханьфу не пострадало ненароком, однако из всей многоликой толпы паренёк замечает именно его и с диким воплем забегает за спину ни в чем неповинного молодого господина. В последний раз с таким пренебрежительным отношением Мэну приходилось сталкиваться в его ранней юности, но почему-то он решил, что эти времена остались в далеком прошлом. Их с матерью жизнь была тогда просто ужасной с точки зрения столь брезгливого человека, как этот Мэн. Нищенские районы, грязь и серость. Его мать вела в школе для бедных музыку и литературу — все то, что сама узнала за свою безрадостную жизнь. «Наверное, в прошлой жизни я совершила какой-то тяжкий грех», — говаривала порою Мэн Ши, а ее маленький сын никак не мог взять в голову, чем же согрешила его матушка. — Спаси! Гэгэ, эта женщина сошла с ума! — верещит меж тем юноша, которому не то чтобы хорошо удается спрятаться за невысоким господином Мэном, что его почти не смущает (знает ли он вообще, как пишется этот иероглиф — «смущение»?) Руки господина Мэна скрещены на его узкой груди, глаза легко прищурены, а на губах лежит едва уловимая тень улыбки доброжелательности — того и гляди исчезнет. «Я спокоен, словно быстроходная джонка, что несется по бескрайнему океану жизни. Ничто не потревожит моего спокойствия», — бормочет себе под нос этот Мэн, словно до происходящего ему нет никакого дела, но такую настойчивую реальность игнорировать весьма затруднительно. Что ж, порой начинание диалога более не может терпеть никаких отлагательств. — Госпожа, вам нужны деньги? — достаточно уравновешенным тоном обращается Мэн к лютующей торговке, на что последняя кивает головой в активном возмущении. — Сколько? — немного устало уточняет господин, уже ожидая очередных уловок мастерицы набить цену (словно цветами каждый третий торгует, право слово!) — Этот негодник украл у меня десять цзиней яблок, — требовательным тоном произносит женщина, пока печальный взгляд Мэна скользит по нескладной фигуре парнишки, задержавшись на подоле рубахи, из которой одиноко рассыпаются три спелых плода. Ещё около пяти наливных фруктов лежат среди дорожной пыли. Тень улыбки вырастает в усмешку человека, готового торговаться за свое золото. — Десять цзиней. Но не слишком ли большой кусок госпожа решила отхватить? Глаза этого Мэна видят вполне хорошо, и они видят, что у вас украли не более, чем четыре цзиня… Или же… Вы бы хотели увериться в правдивости моих слов, взвесив то, что молодой господин успел обронить? Это весьма тонкий намёк, понять который способен только истинный торгаш. Яблок восемь, и несмотря на свою спелость, плоды достаточно мелкие, чтобы один из них весил не более, чем полцзиня. Если торговка согласится обратиться к весам, есть большая возможность очутиться в ещё большем убытке, чего ни один порядочный торговец желать не может. Женщина достаточно умна, чтобы прийти к правильным выводам. — Молодой господин? — голос её звенит, как ржавый колокольчик на шее старой слепой коровы, в чьем вымени молоко давно скисло и пользы от которой не больше, чем от сломанной телеги. — Даочжан в самом деле не способен отличить молодого господина от бродяги-нищего? Это ведь босяк Сюаньюй! Насколько глупым нужно быть, чтобы обратиться к нему с таким почтением, которого он не достоин! Торговка смеётся, и смех её похож на скрип ржавой дверной петли. Весь её облик является прекрасным живым воплощением и примером понятия «старость». Вот уж кому она точно не в радость! — Но разве есть такой человек, который был бы не достоин почтения? — внутренне закипая от гнева, ответно вопрошает у женщины Мэн, а та лишь загадочно скалится в щербатой кривозубой улыбке: понимай, мол, как хочешь. — К тому же, вы ведь пришли вернуть свои деньги, а не ругать людей средь бела дня, не так ли? — не теряя такта, но с нотками сарказма, меняет он тему, на что торговка лишь кивает, вынужденно соглашаясь. Он отсчитывает женщине ровно три ляна медью, и та даже не думает торговаться, сознавая всю невыгодность своего положения. — Надеюсь, это усмирит негодование госпожи, — сладостно медовым голосом протягивает Мэн, в торговка только кивает ему в ответ, после чего категорично разворачивается на пятках, в деланной невозмутимости покидая место недавнего переполоха. Взгляд Мэна опускается (вернее, все же поднимается) на пунцовое лицо пристыженного мальчишки. — Я… я… — невнятно бормочет юноша, — этот недостойный благодарит господина за его доброту и щедрость, — произносит наконец он относительно внятную фразу. Улыбка Мэна теряет свою натянутость, обретая неожиданную естественность, и странное тепло разливается в его груди, словно защитив мальчишку, он совершил неоспоримо правильный поступок, и вообще с этим А-Юем иначе нельзя. Нельзя бить и унижать такое беспомощное дитя (несмотря на высокий рост, лицо паренька сохранило детские черты), когда всё нутро стремится восстать на его защиту. — Нет нужды, — мягко останавливает волну извинений и неловкостей Мэн. — В конце концов, мне было вовсе не трудно. Ответная улыбка озаряет лицо Сюаньюя, и эта улыбка трогает Мэна до глубины души. — Тебя ведь Сюаньюй зовут, верно? — уточняет на всякий случай Мэн. Он одергивает рукава ханьфу, ни разу не похожего на лоскутное одеяние даосов, безукоризненной белизной напоминающего горделивый пион, впечатление которого создает, верно, этот Мэн в пестрой людской толпе. Выжидающе он взирает на парнишку перед собой, пока тот не кивает утвердительно, отвечая на вопрос. — Этот недостойный может ли посметь называть господина благодетелем Мэном? «Какой забавный», — замечает про себя упомянутый благодетель, прежде чем кивнуть, соглашаясь. *** Богомол ловит цикаду, не замечая чижа у себя за спиной… Занятное, должно быть, зрелище. Занимательное представление, способное развлечь возвышенный ум кого-то вроде этого Мэн Яо. Там где одни мечтают оказаться на чьем-либо месте, господин Мэн предпочитает наблюдать. Наблюдение — тоже неотъемлемая часть научного метода, оттого так и притягательно в своей простоте. Чтобы наблюдать, не нужно обладать какими-то выдающимися талантами — только терпением. И умением делать выводы. Первым объектом наблюдения юного А-Яо сделалась его матушка. Ничто не скрывалось от зоркого взгляда умного не по годам мальчика. Усталость, стремление обеспечить будущее сыну, вечный груз непосильной вины… Каждое это чувство поддавалось тщательному анализу незаурядного ума юного исследователя. Так он познавал мир и людей в этом мире. А-Яо всегда знал, что он… не такой, как другие дети. Там где у одних возникали трудности, он легко преодолевал препятствия, и наоборот. Мальчик научился рано читать и вскоре нашел двери в другие реальности, ключами для которых служили таинственные символы иероглифов и графем. Каждое слово обретало для него особый смысл, он смотрел не на символ, но на то, что скрывалось за ним. Вопреки всему что-то другое давалось Мэну с большим трудом. Его память была точна, как камера фотоаппарата, изобретенного в прошлом веке одним из последователей новаторского пути технологий. Однако физическая подготовка, контроль механических движений тела представлял для А-Яо большую проблему. Если бы не терпение и поддержка матери, кто знает, как долго он оставался бы неловким и неуклюжим медвежонком? Но преодолев множество препятствий, Мэн Яо в самом деле сумел достичь немыслимых в его ситуации успехов. Если бы матушка была ещё жива, непременно гордилась бы своим сыном. Мэну недавно третий десяток минул, и хоть звёзд он с неба не хватал, язык не повернулся бы назвать его неудачником. На самом деле, от того глупого мальчишки осталось лишь звонкое имя. Теперь А-Яо по праву гордо именовался господином Мэном, и хотя любовь к числам и исследованиям осталась при нём и по сей день, Яо давно уже не доходил до былого фанатизма, обретя счастье в умеренности. Жизнь Мэна весьма трудно было бы назвать спокойной или же праведной. Ко всему прочему Мэн Яо научился лести и вранью. Его улыбка стала его визитной карточкой к успеху, а сказать в нужный момент нужное слово не представляло для него никакого труда, и все же… И все же было одно большое но, менявшее совершенно всё и вся, делавшее правду ложью, а вранье истиной. Мэн Яо был учителем в одной из небольших школ. Ораторика была его второй кожей, а ложь временной необходимостью в отношении тех, кто пока что не готов услышать правду. Возраст Мэна был далек от солидности, однако к своим тридцати Яо имел уже достаточно обширный круг интересов и жизненный опыт, достойный упоминания. Обращение «лаоши» в его отношении было заведенной нормой, и не удивляло его уже давно. На «шифу» он немного застенчиво улыбался, а на «шицзунь» покрывался лёгким румянцем. Все это было логично и правильно. Закономерно исходящее из его профессии. Однако никто никогда не называл его «даочжан». — Совершил доброе дело — стал Буддой, — усмехнулся Чэнмэй, отпивая глоток сладкого вина. — Так это теперь называется, понимаешь, Яо-мэй. Запрокинув голову, Сюэ Ян смеётся своим грудным смехом над произнесённой двусмысленностью, прекрасно сознавая, что они оба далеки от добродетели. — Но… Окончить фразу Мэну не дает ладонь, накрывшая его губы. — Не бойся, этот Сюэ никогда не назовет тебя даочжаном, — доверительно сообщает ему Сюэ Ян. — Для двух праведных даосов в моем чёрном сердце просто не хватит места. *** Так незаметно пролетает март, за ним — апрель. Дни Мэн Яо текут размеренно и привычно, и все же… сладкий яблочный аромат становится его новой одержимостью и уже не идет из головы. Мэн Яо читает лекции, ходит на уроки, а вечерами музицирует за фортепиано, находясь в вечном поиске новых значений и смыслов, скрытых в музыке Иоганна Себастьяна. У этого Мэна нету времени на глупости, однако перестать думать об этом А-Юе решительно невозможно. «Благодетель Мэн», — пробует он на слух, на вкус звучание этого необычного обращения. Вообще, всё что касается Сюаньюя неожиданно оказывается загадочным и таинственным до невозможного. И как там теперь этот мальчишка? Зелёный май, пришедший в леса и луга окрашивает мир яркими цветами. В Мэн Яо вдруг просыпается мечтатель. Он достаёт скрипку. В сложности мелодии нет ничего примечательного, но мысль, чувство, в неё вкладываемые — вот что по настоящему имеет значение! В один из прекрасных майских дней Мэн Яо решает посетить музыкальную лавку, чтобы обзавестись новыми нотами. — Благодетель Мэн, встаньте за мной! — раздаётся голос со стороны очередной безразмерно огромной очереди в жизни А-Яо. — Сюаньюй? — уточняет Мэн на всякий случай, на что юноша энергично кивает. — Не думал встретить тебя в таком месте, — замечает Мэн Яо, в самом деле вставая в очереди за парнем. — Будем считать, что наша встреча была предначертана судьбой, — смеётся в ответ этот мальчишка. Недолгое молчание образуется между ними уютным коконом. Впервые для Мэн Яо так комфортно просто стоять рядом с кем-то: такое знакомое и невероятно далёкое чувство. «Кто ты?» — вертится на языке не заданный вопрос. Вместо этого А-Яо заводит речь совсем о другом: — Ты разбираешься в музыке? Сюаньюй улыбается мягко и лучисто, а глаза его от такой широкой улыбки превращаются в два сверкающих полумесяца. — Разбираюсь, — голос юноши разливается серебряным звоном. — Ведь я всё время её слушаю. Это звучит как завершение разговора, но они оба глядят друг на друга в ожидании продолжения. — Ты… — неожиданно теряясь в словах, мнется Мэн. — Ты часто здесь бываешь? — Нет, — почти беззаботно отвечает Сюаньюй. — Только когда струны порвутся. Я играю на пипе, — тут же поясняет он, и за этими словами скрывается больше, чем он мог бы высказать вслух. — Прекрасный инструмент нашей традиционной школы, — отдает должное почтение Мэн. Легкий смешок слетает с уст его собеседника: — Ну, я бы не сказал, что мои навыки игры столь хороши, чтобы быть достойными внимания такого большого мастера, — замечает он. Мэн Яо слегка приподнимает бровь, ожидая разъяснений. — Я слышал игру господина на цине несколько лет назад на большом фестивале в Пристани Лотоса, — поясняет Сюаньюй. — Бесподобно и неповторимо. Мэн в самом деле вспоминает тот фестиваль, случившийся на Праздник Фонарей три года назад, куда его силой проволок Чэнмэй, аргументировав свои активные действия тем, что «учитель там будет, ну же, не тупи, Яо-мэй». Ну и что мог противопоставить этот Мэн такой настойчивости. Так Мэн Яо и продемонстрировал большой публике и совершенно случайно свои навыки игры на семиструнном гуцине. Не то чтобы там было, чем гордиться. — А-Юй преувеличивает размеры таланта этого недостойного, — почти неосознанно сорвалось у него почти ласковое обращение к этому едва знакомому мальчишке. — Что стоят навыки этого Мэна в сравнении с безупречными техниками Бессмертного Второго Нефрита? Недоумение на лице Сюаньюя достойно написания отдельной поэмы: — Но разве смысл музыки в демонстрации безупречности техник? Второй Господин Лань может сколь угодно виртуозно исполнять свои мелодии, но ему никогда не вложить той глубины чувств, сколько вкладывает Яо-гэ. Разве можно сравнивать игру столь разных уровней? Возмущение А-Юя почти смехотворно, но Мэн сдерживает смешок, чтобы не оскорбить младшего. Небольшое подначивание всё же слетает с его уст: — Яо-гэ? Скулы Сюаньюя окрашиваются в пунцовый. — Этот… этот недостойный проявил непочтительность. Прошу извинить, — почти виновато шепчет мальчишка. Вероятно, юноше уже минул второй десяток, однако какой же он ребёнок в некоторых аспектах. Рука А-Яо непроизвольно тянется к чужой макушке, и в этот момент Мэн чрезвычайно горд тем, что ему хотя бы не приходится в данной ситуации унизительно подниматься на цыпочки. — Этот старший первым позволил себе проявить непочтительность, — мягко возражает Мэн Яо. — Ни к чему возлагать на себя несуществующую вину… Лицо Сюаньюя светлеет. — Яо-гэ… простит этого недостойного? — Пресвятая Гуанъинь, у этого старшего даже в мыслях не было сердиться на тебя, — смеётся в ответ А-Яо. *** Май пролетает стремительно и почти незаметно. Близится к концу учебный год с переводными и выпускными экзаменами. Дел невпроворот. Главной звездой приемной комиссии становится Вэй Усянь, с которым Мэн Яо с самого нового года не виделся. Когда учитель Вэй заходит в класс, несказанное «А-Юй» замирает на устах Мэна. Слишком похож лаоши на его случайного знакомого, так прижившегося в глупом сердце. И рост, и внешность, почти не отличить… только взгляд совсем другой: вместо мягкой нежности Сюаньюя, привычная усяньская веселость. И всё же это немного похоже на безумие. — Я что-то пропустил? — уточняет Вэй. — Веселье только начинается, — мигом успокаивает его Мэн Яо. Вэй Усянь был своего рода новатором, бессменно державшим свой пост, бессмертным и вечным двигателем научного прогресса. Живое воплощение понятия «безумный учёный», он был тем экспериментатором, опередившим с самого начала свое время, придумав такие вещи, о которых до него никто и думать не смел. Что значило быть учеником этого человека? Пожалуй, ответа на этот вопрос не знал даже Чэнмэй, без устали поющий дифирамбы ненаглядному Вэй-лаоши. Что же говорить о Мэн Яо? Учитель был тем, кто появился в жизни юного Мэна совершенно внезапно. Не было никакой возможности предположить, что привело столь достопочтенного господина заклинателя в бедный нищенский квартал, где серо и почти уныло проходили детские годы А-Яо. Он появился возле его школы и долго ходил под окнами, будто чего-то ожидая. Яо сам тогда не вполне осознал, как оказался рядом с этим загадочным человеком, глядя на него с любопытством, как на любое явление, выходящее за рамки обыденного. — Дагэ заблудился? — по-детски наивно и совсем бесцеремонно обратился мальчик к незнакомцу. — Ха-ха, этот лаофу просто большой-большой бездельник, — ответствовал мужчина. — Забыл всё, чему учился в школе и решил освежить знания. Личико Мэна посерьезнело. Так вот к чему приводит беспечное времяпровождение. А-Яо всегда стремился быть особенно усердным в учебе. Но перспектива забыть всё то, чему он успел научиться за столь небольшой срок была до того пугающей, что он мигом решил приложить ещё больше стараний, чтобы если и не достичь идеала, то хотя бы на волос к нему приблизиться. Неожиданно в голову ему пришла очаровательная мысль исправить то плачевное состояние, в котором, по его мнению, находился старший, забывший всё то, что на данный момент составляло суть существования юного школьника. — Дагэ, этот младший готов взять на себя ответственность помочь тебе вспомнить забытое, — восторженно объявил мальчик. Очередной смешок слетел с уст старшего: — Какой сообразительный малыш! И как я сам не додумался обратиться за помощью в столь несомненно важном вопросе. Собственно, так и состоялось их полуофициальное знакомство. С первой же встречи Старший Вэй окрестил трудолюбивого мальчика «Сяо-лаоши», и стоит заметить, что это прозвище надолго закрепилось за Мэн Яо. Конечно, с первого же их «урока» Мэн понял, что никаких знаний освежать Вэю-дагэ не нужно, что вся школьная программа известна ему прекрасно и познания его одной ею не ограничиваются, однако уточнять об истинных причинах их случайной встречи Яо благоразумно не стал. На самом деле, они и правда первое время могли по долгу обсуждать школьную программу, постепенно, однако, уходя в какие-то научно-рунические дебри с легким флером артефакторики. С Вэй Усянем было интересно. Конечно, порой его поступки были далеки от разумных, однако это очень походило на вызов рациональности юного Мэна, который тот с радостью принимал. Наверное, после смерти матери у Мэн Яо осталось лишь двое по-настоящему близких людей, и Вэй был в их числе. С Сюэ Яном Мэн встретился многим позже, однако то была воистину грандиозная встреча. Как обычно околачиваясь возле и внутри мастерской дагэ, А-Яо, на тот момент относительно прилежный ученик седьмого класса наткнулся на странного мальчишку, по всем признакам проходящего на совершенного беспризорника и босяка. Чем Сюэ занимался тогда на самом деле — гуй его знает, однако на тот момент встревоженный Яо принял его за воришку, тут же решив испробовать на деле свое боевое искусство, которому его не так давно начал обучать старший Вэй. Должно заметить, Мэн был усерден и предельно точен, при исполнении каждого движения стремясь к идеалу. Кто же мог подумать, что этот мелкий сорванец будет использовать в драке нечестные приемы! — Какой ты смешной и наивный, — поделился с ним мальчишка, протягивая руку Мэн Яо, чтобы помочь подняться. — А ты грубый и нечестный, — копируя чужой тон, ответствовал Мэн. У этих двоих было столько же сходств, сколько и отличий. Они оба отрицали мораль. Но Ян… он, наверное, отрицал вообще всё, за исключением, разве что собственного существования. Движение же мыслей Мэна было столь запутанным, что для морали просто не оставалось места. Все было серым и относительным. Добро и зло сохраняли неизменную условность. Дружба между двумя юнцами была столь странной, что дать ей точное определение было бы весьма затруднительно. Первый поцелуй у Яо случился именно с его другом, но не то чтобы они оба придали этому событию какое-то особое значение. Что же до взаимных подначек, они сделались просто неотъемлемой частью их взаимоотношений. Различия проявились особенно явственно при выборе профессии. Так Ян, гордо принявший от учителя Вэя второе имя «Чэнмэй», твёрдо решил пойти по стопам учителя. Яо же, сперва почти уверенный в карьере музыканта в процессе своего обучения в коллледже открыл для себя новую возможность раскрыть полнее собственный потенциал в роли учителя. «Любитель поболтать нашёл себе болтливую работу», — шутил ещё долго после этого Чэнмэй, в душе, на самом деле, гордясь успехами товарища. Собственно, так после всех этих событий господин Мэн и преобразился на законных правах в Мэн-лаоши, сохранив приставку «сяо» лишь со стороны старшего Вэя. И вот теперь Вэй Усянь, гордый изобретатель-одиночка, учивший лишь избранных, которых было очень-очень мало, решил так громко и пафосно вернуться в мир живых людей. Склонившись над кипой документов, Мэн Яо тщетно пытался изобразить чрезвычайную занятость, лишающую его приятного времяпровождения в обществе коллег. Совершенно непонятно каким именно образом, но он почему-то всем казался большой полосатой кошкой, которую непременно нужно дерзнуть за усы. Этот Мэн был в шаге от создания организации по защите прав животных из семейства кошачьих, когда… — Сяо-Яо, — прозвенел голос старшего Вэя на всю учительскую, и у вышеокликнутого едва уши не заложила от такого громоподобного возгласа. Лица почти всех членов педагогического состава выразили в тот же миг чувство среднее между ужасом и величайшей степенью удивления. — Вэй-цяньбэй, — раздался нестройный хор голосов, и кто-то даже упал на колени. «Веселье начинается», — меж тем подумал Мэн и почти не ошибся в своих прогнозах. *** Экзамен состоял в демонстрации навыков, полученных за год, и не то чтобы кто-то из учащихся особо старался блеснуть своими талантами, будучи уверенным, что и без того получит свою твердую четыре или три (в зависимости от ситуации). Экзамен был самым скучным этапом обучения, потому что если на уроке Мэн мог общаться исключительно с заинтересованными, то тут ему предстояла познавательная беседа с каждым учеником. Наверное, рано или поздно, именно этот период рабочего процесса станет причиной профессионального выгорания Мэна-лаоши. На самом деле, неплохо было бы как-то распределить учащихся между экзаменаторами, не сваливая всех учеников всех школ округи на одного Мэна. В смысле, Мэн Яо был не единственным преподавателем ряда гуманитарных предметов (здесь объединялись и философия, и психология, и краткий экскурс в прочие науки прилагался, а так как грамотность не всем ученикам была посильна, то сюда же присовокуплялись и орфография с классическими поэзией и прозой — почему бы и нет, если Яо пока справляется?). На самом деле про этого Мэна можно было сказать что угодно, но совершенно точно не то, что он справляется. В экзаменационные дни господин экзаменатор элементарно спать не успевал, что же говорить об общем положении дел. Однако, как правило, мало кого волновали такие мелочи, когда на повестке дня стояли вопросы куда более важные (например, аттестация школьников, да). Однако этот экзамен должен был быть другим. — Сяо-лаоши не будет экзаменовать всю эту бескрайнюю степь учащихся, — категорично объявил Вэй на импровизированном педсовете, и все это было так неожиданно, что никто даже удивиться не успел столь непривычному обращению к их опоре и надежде в области педагогических дисциплин. — А кто же, кроме него? — возмутился кто-то, не очень хорошо понимающий даже столь прозрачные намёки. — Эй, ты, — тут же обратился к нему Усянь, демонстрируя полнейшее отсутствие манер и этикета: свобода слов и действий, которой порой так завидовал Мэн Яо. — Тебя ведь Су Фэнхуан зовут, верно? Так вот знай, феникс из тебя такой же, как из меня девица на выданье*. Поэтому попрошу помолчать и не перебивать старших. Вышеназванный Су тут же тихонько умолк, не на шутку испугавшись столь строго тона со стороны достопочтенного старейшины Илина. Вэй Усянь же меж тем продолжил распределять роли перед грядущим спектаклем со свойственной ему невозмутимостью, поколебать которую ничто было не в силах. В день экзамена, когда нервы у всех были на пределе (особенно у тех, кому приходилось принимать экзамен впервые), Вэй Усянь нашел-таки время остаться наедине со своим учеником, последние три года столь умело его избегавшего. — Ты подрос, — весело заметил он, растрепав длинные, аккуратно до чего момента уложенные волосы Мэн Яо. — Чего? — почти возмутился тот, при отсутствии чужих людей, совершенно терявший свои манеры, особенно если рядом был кто-то вроде Вэй-лаоши. — Эй-эй, не сердись! — тут же замахал руками Усянь. — У тебя хорошая улыбка, не прячь её от меня, — своим обыденным шутливым тоном прибавил старший. Яо ещё больше нахмурился. — Ты обиделся тогда, да? — не то чтобы очень уж осторожно уточнил Вэй, в ответ на что Мэн красноречиво фыркнул. — Ты сказал, что моя мать должна была умереть на шесть лет раньше, — веско заметил он. — И что ранняя смерть сделалась для моего отца настоящим благословением небожителей. Если это не оскорбление, то я понятия не имею, что в этой жизни можно назвать оскорблением. Весь вид Мэна выражал ожидание дальнейших аргументов со стороны оппонента. — Я… извини, — вот так запросто произнес Усянь ту фразу, которая могла бы уничтожить все разногласия между ними ещё восемь лет назад. В том году Яо едва минуло двадцать два, а опасное заболевание матери, которое до сего момента не давало о себе знать, проявилось вдруг с особенной и совсем неожиданной силой, приведшей к скоропостижной смерти женщины. Все случилось так вдруг и так быстро, что Мэн даже понять толком не успел, что именно произошло. Что он успел, так это крупно повздорить с учителем прямо на похоронах на почве того, что «мама не должна была умирать, зачем ты несешь этот бред, дагэ?» Отрицание смерти дошло тогда у Мэн Яо до состояния апофеоза и он сорвался так, как не срывался никогда до этого, после чего из с учителем отношения прервались на целых пять лет. Потом был тот фестиваль, устроенный в Пристани Лотоса каким-то Цзяном n-ного поколения (что Мэна точно не интересовало, так это чужие генеалогические древа чуждых ему родов). Как и обещал Чэнмэй, Вэй Усянь там тоже был, однако… однако учитель будто бы совсем забыл о том инциденте и вёл себя как ни в чем ни бывало (естественно, этот Мэн забыл про то, что подобное поведение свойственно Усяню вне зависимости от чувств последнего, играя роль своеобразной маски). Да в тот день Яо просто сыграл на своем гуцине нечто, должное почитаться, как оскорбление в адрес лаоши, и в гордом одиночестве оставил эти бессмысленные мирские суеты. Теперь же, услышав долгожданное «извини», Мэн буквально растерял весь свой словарный запас, во все глаза глядя на учителя, чье лицо в самом деле выражало сожаление. — Наверное, я так много прожил, что начинаю забывать, каково это быть обычным человеком. Быть обычным человеком? Во-первых, Вэй мог забыть, что угодно, но никак не это с его то жизненным путём, богатым на трагедии. Что же до этого Мэна, то он являлся, кем угодно, но не обычным человеком. Такого, как он проще найти на страницах медицинского справочника, чем встретить на улице. И все же… за свои тридцать лет он успел кое-что узнать. — Не стоит слишком часто поминать прошлое, — улыбнулся Мэн своей привычной улыбкой с неизменно ласковыми ямочками. В глазах цвета тёмного янтаря можно было прочесть понимание чего-то, непонятного прочим. — Я тоже часто болтаю попусту. Ученик и учитель — два сапога пара. На самом деле, будь учителем Мэна какой-нибудь Цзян или Лань тут недолго и с дисциплинарным кнутом поближе познакомиться. Но это был просто Вэй Усянь. И Вэй Усянь просто улыбнулся в ответ.