Искусство ожидания

Под чутким руководством Вэй Усяня экзамены закончились многим быстрее, чем обычно, и Мэн Яо наконец смог вдохнуть полной грудью. Это был один из тёплых июньских деньков, когда все зеленеет и пахнет свежестью. Гранат ещё не отцвел, и алые цветы в медленно завороженном танце кружили, опадая на дорогу, медленно покрывая её рубиново-алым ковром. Для разнообразия Мэн надевает сегодня одежду более свободных тонов. На широких рукавах нежно-желтого ханьфу цветут белоснежные пионы, а пояс цвета цин скреплен серебряной бляшкой, изображающей мифического девятихвостого лиса. Поэзия странствий по бескрайним дорогам Поднебесной особенно сегодня притягательна. Не хватает только родственной души, самого близкого друга и верного спутника в этом путешествии, и иди хоть на Запад, хоть в глубины Диюя. Впрочем, этот Мэн не стремится совершить невозможное: путешествия по Китайским землям до конца дней (или до скончания веков, если уровень культивации позволит) ему будет достаточно с лихвой. Юньпин относительно небольшой город, однако он довольно изменился с тех пор, как ушли в прошлое дни относительно беззаботного детства этого Мэна. Когда-то здесь была школа, где работала его мать, однако теперь на месте старых построек воздвигнуты новые более долговечные и современные (хотя, в чем заключается современность пагод, Мэн так и не понял, но учителю Вэю виднее). Город живет и меняется, как та река из пословицы, которая не может все время течь только на восток, и Мэн склонен принимать эти изменения, как и всё в этой жизни. Проходя мимо красивых домов, с небольшими садиками, закусочных с красочными вывесками, некоторые из которых ещё и подсветку с помощью специальных талисманов имеют, Мэн ощущает себя чужаком в этом другом городе, слишком отличном от того, который он покинул восемь лет назад. Это странное чувство приятно холодит грудь. Полное отсутствие эмоциональных привязок ему почти нравится, но это «почти» подобно маленькой пестрой кошке, царапающей стенки его грудной клетки, словно чего-то всё же не хватает… — Ты похож на одного очень важного для меня человека, чьего имени я не помню. Ломающийся юношеский голос звучит странно с подобными интонациями столетнего старика, пораженного своим воспоминанием. Лицо Мэна немного печально. Такой взгляд обычно называется жалостливым, щенячьим. Мэн Яо словно умоляет собеседника в чем-то сознаться. А в чем — он сам не знает. Старший Вэй сосредоточенно корпит над очередным своим проектом, который позже будет назван сотовой связью, и будто бы совсем не слышит слов своего юного ученика. На самом деле это не так. — Сяо-лаоши, — отложив работу, закончив один из этапов обработки металла, обращается Усянь к Мэн Яо. — Порой ты слишком много придумываешь. Это звучит, как «давай закончим на этом наш разговор, чтобы тема не ушла в русло, неприятное нам обоим». Однако столь тонкие намёки пока что труды для восприятия и понимания этим Мэном. — Но я говорю правду, — настаивает Мэн. — А я и не обвинял тебя в обмане, — парирует Вэй-лаоши, внутренне жалея, что не может прямо сейчас вернуться к своим винтам, гайкам и механизмам (страсть куда более серьезная, чем создание талисманов и артефактов). — Тогда почему дагэ не может ответить честностью на честность? Вэй Усянь такой человек, что если его спросить прямо, он ответит так же прямо. Нарочно обманывать и юлить не в его правилах, однако о некоторых вещах он планировал рассказать своему ученику несколько позже (желательно никогда, хотя честность и важна, но порой, если есть возможность сохранить иллюзию безопасности и благополучия, лучше оставить всё как есть). — Быть похожим и являться — это разные вещи, А-Яо, знаешь? — не без горести вздохнув, с долей риторичности вопрошает он. — Круг перерождений — странная штука, но изначально это тело было не моим. — слова звучат, как признание, а улыбка подобна росчерку кинжала на бледности лица. — Я лишь получатель столь ценного дара, как бы дико и странно это ни звучало. Но ты ведь… и сам прекрасно это знаешь… Прошло много лет с той странной беседы, но слова Вэя до сих пор не шли из головы Мэн Яо. «Получатель ценного дара»? Другой? Но чье же это тело в таком случае? Отчего столько противоречивых чувств в груди просыпается при взгляде на хрупкую, исполненную надломленности фигурку и отчего всё рушится в тот же миг, как встретишься со взглядом её обладателя, мысленно сетуя: «не тот»? Столько вопросов, но кто же даст ответ? Мэн глядит на порхающие в нисходящем танце алые цветы гранатового дерева, размышляя о тоске, которую бессмысленно топить в чаше вина, и в этот миг… Он слегка прикрывает глаза, чтобы зрение не мешало слышать: вдали раздаются нежные звуки поющей под чьими-то пальцами пипы. «А- Юй», — вспоминается в тот же миг имя его знакомого незнакомца, который месяц назад говорил о своих ничтожных исполнительских талантах. Вот и ещё одна точка соприкосновения — принижение собственных достоинств. Хотя, в случае с этим Мэном, ему не то чтобы особо стараться нужно, чтобы принизить что-то до такой степени низкое и недостойное. Движение мелодии влечет за собой неизбежное движение мысли. Мэн уже больше не в силах думать о чем-то столь скучном и повседневном. В моменты подобных меланхолий Яо частенько вспоминал строки из классической поэзии. И в зависимости от настроений вспоминался определённый отрывок. Так сейчас, например, из головы никак не шли слова «Предсказания» Ли Чжии, находя отклик прямо в его сердце:

«Я на Чанцзян живу, в ее истоке, А вы в низовье той реки живете. Мы друг о друге Думаем с любовью, Но встречи Нам судьба не уготовит, Хоть из Чанцзян, как я, Вы ту же воду пьете.»

Неподалёку шумела мелкая речушка, впадая в прекрасное озеро, чья зеркальная гладь отражала синий небесный купол. С Янцзы эта речка не шла ни в какое сравнение, однако воображения у этого Мэна никогда не было в недостатке. На берегу озера возвышалось раскидистое дерево, в тени которого сидел музыкант, силуэт которого А-Яо узнал бы среди тысяч чужих теней. Лишь однажды он спутал его с другим, но взгляд чужих глаз не дал совершить ошибку. В мыслях Мэна мелькали отголоски памяти прошлых реинкарнаций, а там, на другом берегу, одиноко пела пипа о чьей-то тоске и неразделенных чувствах. *** Последние дни июня отцвели с последним гранатовым цветом. Настала пора лотосов, украсивших все местные озера нежно-розовым покрывалом. Получить в это время письмо от учителя Вэя было делом обычным (по крайней мере до ссоры, когда все письма от Вэй Усяня уничтожались Мэн Яо без лишних раздумий). Теперь же… Яо разглядывал письмо в своих руках, как восьмое чудо света. Это… в самом деле происходило. «Достопочтенному Мэну-лаоши», — красовалась витиеватая надпись в строке с адресатом. Ещё некоторое время поглазев на конверт, Мэн наконец собрался силами и вскрыл печать, вынимая письмо. Это было приглашение на семейный ужин. Последние восемь лет один вид конверта вызывал в душе Мэна большое раздражение. Если хочешь извиниться, будь добр — принеси извинения лично: ни к чему эта лишняя морока с крючкотворством и бумагомарательством. Теперь же, после июньского перемирия во время экзаменов, отношения между учителем и учеником стали не в пример лучше, и даже в просьбе купить корней лотоса для знаменитого супа, почтение которому учитель Вэй отдавал каждый июль (а ещё август, сентябрь октябрь и все остальные дни в году), не виделось никакого оскорбления. Пристань Лотоса не просто так носила свое название. На самом деле, у каждого клана был в предпочтении свой сорт цветов. Например, в Ланьлине особенно распространен был пион «Сияние средь снегов», такого насыщенного белого цвета, какого никогда не приобрести душе этого Мэна. В Юньмэне же росли лотосы. В ордене семьи Цзян особенно хорошо было летом, когда многочисленные сети озер приобретали мифические оттенки светлого пурпура. Все цвело и пахло. А если в эту пору случится отправиться в путешествие по воде, то создается впечатление, что ты оказался в дивном царстве Морского Дракона. На самом деле, с водой у А-Яо были отнюдь не самые прекрасные ассоциации. До некоторых пор, будучи ребёнком он не умел плавать, однако однажды, слишком долго гуляя после школы, мальчик очутился неподалёку от не слишком глубокой для взрослого человека речушки. Впервые за свои восемь неполных лет Мэн видел столь большую воду. Движение воды было стремительным и всесносящим на своем пути: мальчишка глядел на этот бурлящий поток и не мог наглядеться; до смерти хотелось взглянуть поближе, прикоснуться к волне… Собственно, так А-Яо чуть и не утонул, слишком низко склонившись над неспокойной гладью и упав в воду, оступившись на ровном месте. Странный и травмоопасный способ научиться плавать, однако после того злосчастного падения мальчик ещё несколько месяцев до самой осени специально ходил к реке, чтобы снова и снова испытывать себя, улучшая собственные навыки и терпеливо снося все невзгоды на этом непростом пути. Будучи честным человеком, Яо честно направился в лавку, имея лишь одну цель — честно и законно приобрести корни цветка для приготовления коронного блюда Вэя лаоши. — Яо-гэ? — неожиданно окликнул его голос человека, с которым Мэн не имел возможности поговорить, пожалуй с самой их последней беседы в очереди в музыкальном магазине. Не без удивления Мэн Яо воззрился на Сюаньюя, как всегда неожиданно встретившегося ему при столь удивительных обстоятельствах. — А-Юй, — мягко улыбнулся Мэн, ответно приветствуя паренька. — Вот уж действительно встреча, предназначенная судьбой. Улыбка Сюаньюя была подобна солнцу, выглянувшему из-за туч. — Гэгэ, — заметил он. — Если ты хочешь приобрести лотосовых семян или корней, вовсе не обязательно стоять в этой глупой очереди. Мэн не без ироничного подтекста приподнял левую бровь, уже примерно представляя к чему клонит его собеседник. — Тут полные озёра этого добра, — подытожил Сюаньюй. — А у меня есть один хороший знакомый обладатель неплохой лодки, проверенной временем и многолетним пользованием. На этом месте Мэн Яо мог бы проявить решительность, сказав, что нет, красть чужие лотосы он не намерен, и вообще поступки подобного рода лишь репутации вредят. Однако попробуйте отказать, когда на вас смотрят умоляющим взглядом, словно вы — последняя надежда на спасение! Вот и Мэн — не смог. — Веди, — кивнул он в ответ. Обрадованный юноша тут же схватил его за руку, увлекая в сторону озера, находившегося поблизости. На берегу, скрытая меж ветвей дерева, стояла небольшая, но аккуратная хижина. От нее веяло чем-то неземным и совершенно не вязавшимся с образом Сюаньюя. — Мой друг — достопочтенный господин даос, — шепотом признался он Мэну, внезапно ойкнув. — И… Яо-гэ ведь не сердится, что этот бестолковый младший снова проявил непочтительность своей излишней бесцеремонностью и эмоциональностью и… — А-Юй, — прервал поток бессмысленных слов Яо. — Все в порядке. У этого старшего ещё не отсох язык. Прошу заметить, что если я не захочу чего-то делать, то я просто не буду это делать. Неминуемо густой багрянец коснулся скул Сюаньюя. Замявшись, он всё же проговорил: — Замка на двери нет, значит сегодня он дома. После сказанного былая решимость вернулась к парню, и Сюаньюй уверенно постучал в дверь. — Сяо-Мо? — раздался голос изнутри, после чего дверь стремительно распахнулась и умиротворенно-просветленное лицо воззрилось на пришедших настолько удивленным взглядом, насколько взгляд может не вязаться с внешним обликом. — А с тобой… — начал было даос, но начатая фраза была закончена за него другим. — Мы не знакомы, — с медовой улыбкой на устах произнес Мэн, когда сердце зашлось в бешеном ритме, готовое в любой момент выпрыгнуть из груди. — Этого недостойного зовут Мэн Яо. Надеюсь наш приход не слишком обременил достопочтенного господина даоса. Смятение на лице даожчана подернулось легкой рябью, уступив место мягкой, почти кроткой улыбке. Губы на короткий миг сложились в запретные, но желанные слова, но порыв был тут же пресечен железной волей и выдержкой человека, умеющего держать себя в руках. — Сердечно рад узнать, что у Сяо-Мо появился друг, — произнес он, как нечто, само собой разумеющееся. — Прошу, оставим эти церемонии. Господин Мэн может называть меня Хуанем. Вышеобозначенный Хуань слегка поклонился, выражая то ли почтение, то ли гуй знает что. Разок крепко выругавшись про себя на всю эту ситуацию, Мэн в довольно ускоренном формате проанализировал происходящее в целом. Выходило, что у Сюаньюя есть фамилия (на самом деле странным было бы, если бы это было не так), о том, что фамилия эта достаточно влиятельна, Мэну было известно хотя бы потому, что только глухой не слышал о поместье Мо, о его хозяйке и о её избалованном сыночке. Ходил слух так же, что с ними на правах бедного родственника жил не совсем вменяемый племянник госпожи Мо, но, на самом, деле… Сюаньюй был немного взбалмошным, эксцентричным… он был интересным: Мэн мог бы до бесконечности перечислять качества, коими обладал этот мальчишка, но ни одной откровенно отрицательной характеристики он дать своему, пожалуй, и другу не мог. Что же до самого Хуаня, уже в следующий миг рассуждал он мысленно, то странным было то, что он скрывал свою фамилию. Обычно, если человек что-то скрывает, значит, есть что скрывать. Не теряя лица, Мэн так же поклонился в ответ, раздумывая, стоит ли уточнять фамилию Хуаня, однако решив, что проявить тактичность и промолчать будет лучшим вариантом. — В таком случае, Хуань-гэ может называть этого недостойного Мэна просто «Яо». — Хорошо, А-Яо, — кивнул Хуань, и в тот же миг свет поблек в глазах вышеназванного. *** — Но что мне оставалось делать? Голос раздаётся словно со дна бездонного озера. Трудно разобрать слова. Не хочется ничего разбирать, понимать. Это так ужасно, так больно. Но он не в силах сохранять контроль над происходящим. Когда судно в море настигает шторм, корабль идет ко дну… — Что мне оставалось делать? — это почти крик, хриплый шепот, ударами молний пронзающий барабанные перепонки. — Ждать, когда правда раскроется и разнесётся слухами по миру? Ждать, когда я стану посмешищем среди заклинателей на сотни лет вперед? А потом упасть на колени и принести извинения, подставить лицо, чтобы они могли наступить на него, умолять о прощении? Брат! Третьего не дано, либо я убью их, либо они — меня. Что-то соленое и горячее туманит взор. Слезы проливаются на холодные камни храма. Статуя Бодхисаттвы улыбается загадочно и пророчески, предрекая верную гибель. — Но ведь виной всему… твои деяния, о которых говорилось в письме! — проникает в помещение другой голос, звучащий так же отчаянно, словно у кого-то сердце из груди вынимают. — Если бы ты не сотворил всего этого, разве улики попали бы кому-то в руки? Холодный стук коленей ударяющихся об пол. Обоюдное унижение и уничтожение. Можно ли сделать больнее? — Брат, послушай меня. Я не отрицаю того, что сделал… — Еще бы ты стал это отрицать! Доказательства налицо! — Поэтому я и говорю, что не отрицаю! Но разве я пошел бы на убийство отца, жены, сына и брата, если бы не оказался в безвыходном положении? Неужели в твоих глазах я совершенно утратил человеческий облик?! Мягкое прикосновение к бледной щеке, дарует пробуждение от ночного кошмара, который осязаемая и чувствуется как реальность. Он словно выныривает из чёрных вод бездонного омута. — Яо-гэ… — сбивчивый шепот дарит покой и воскресение смятенной душе. — Яо-гэ, проснись! И он открывает глаза. *** Сон был коротким, но столь ужасным, что оцепенение не спадает ещё минут пять, пока Сюаньюй гладит его по волосам, повторяя, что это все сон. Тревога в глазах младшего не ускользает от цепкого взгляда Мэна. Значит, ситуация всё же немного запутаннее и сложнее, чем можно себе представить. — Как… Как долго я был без сознания? — хрипит Мэн. — Палочка благовоний не прогорела бы за это время и на половину, — раздаётся приятный голос со стороны двери, и на пороге комнаты появляется фигура хозяина хижины. В этот момент Хуань особенно напоминает прекрасную лилию, не растерявшую своей красоты, невзирая ни на какие жизненные невзгоды и перипетии. Улыбка мерцает на его лице всегда убывающей луной. Он словно необыкновенной красоты цветок, распустившийся в ночи; цветок, который одновременно и сорвать хочется, и уберечь от всех напастей. Противоречия, которые могут свести с ума, если бы этот Мэн уже не был немного сумасшедшим. — Это… хорошо, у меня все же не было в планах на день проваляться до вечера без сознания, — почти смеётся в ответ Мэн. Он слишком много смеётся. Некоторые психологические исследования, указывают на то, что беспричинный смех является одной из предпосылок к обретению психического расстройства. — Сяо-Мо сказал, что вы хотели взять у меня лодку, — меняет тему Хуань, а в его глазах появляется странный блеск, будто он говорит вовсе не то, что хотел бы сказать на самом деле. — Не правда ли, лотосы особенно прекрасны в цвету в этом году? — Хуань-гэ знает толк в прекрасных вещах, — с необычной интонацией в серебристом голосе замечает Мэн. — Благодарю за столь высокую оценку способностей этого недостойного, — отвечает Хуань и его голос звучит так, будто он терпеливо ожидает какое-то значимое событие. — Но ничто не сравнится с улыбкой дорогого друга. Хуань намеренно избегает обращений к Мэну по имени. Он словно немного опасается, проверяя крепость троса, прежде чем прыгать в бездонную пропасть. Меж тем Сюаньюй в очередной раз за этот день краснеет, чувствуя себя почему-то совершенно лишним при данном разговоре, хотя он сам, по идее, лучше знаком с каждым из этих людей, чем они друг с другом. Однако и Яо-гэ и даочжан беседуют так, словно давным-давно знакомы, и от этого очень сильно хочется притвориться страусом, зарывшись головой в песок, и вообще… Пока Мо рассуждает подобным образом, его тощее тело вдруг оказывается заключенным в достаточно крепкие объятия. Волосы Яо-гэ пахнут ягодным шампунем и отчего-то сладким лимоном. Если в следующий раз кто-то спросит этого Мо, аромат чего имеет безумие… он будет знать ответ. Глаза же Мэн Яо тем временем неотрывно глядят в глаза Хуаня, слегка наклонившего голову. Диалог с легким оттенком флирта неожиданно восхитителен. Теперь Мэну становятся немного понятны чувства А-Яна, периодически начинающего демагогию велеречивую разводить около личности своего ненаглядного Синчэня. Что-то подобное ощущает А-Яо сейчас, глядя на одного и мягко обнимая другого. Иногда целая жизнь кажется коротким мгновением, но порою… короткий миг длится вечность. Если бы была возможность, Мэн сохранил бы эту кратковременную вспышку необычайного в необозримом вселенском безвременье в своем сердце навечно. — Лодка была на берегу, — первым нарушил тишину Хуань, как бы вынуждая вернутся всех троих в реальность одной своей репликой. — Если вы хотите успеть до заката, вам стоит поторопиться. — Дагэ, а ты разве с нами не пойдешь? — искренне огорчился Мо, на что дала лишь головой покачал. — Думаю… дорогому другу нужно привести свои мысли в порядок. Моё присутствие будет только помехой. *** Лодка даочжана была небольшая, но добротная. Было видно, что и дом, и лодку строили одни и те же не чурающиеся простого физического труда руки. А-Яо даже немного неловко сделалось, что он вот так запросто воспользовался добротой хозяина, а сам только и сделал, что сознание прямо на пороге чужого жилища потерял. Впрочем, оживленность его спутника, с интересом глазеющего налево и направо, беспрестанно восхищаясь красотой нежно-розовых соцветий, оказалась заразительной, и очень скоро хвалебные монологи Мо Сюаньюя уступили место дуэту восхищений со стороны обоих мужчин. От избытка чувств Мо не выдержал и вскочил на ноги, едва не переваливший за борт, вовремя придержанный за талию своим сопутешественником. — Эх, — с тоской протянул Сюаньюй. — Жаль всё же, что у меня тогда не сложилось с заклинательскими боевыми и духовными практиками! Чудесно, верно, было бы пролететь над этой лотосовой долине, стоя на лезвии меча!.. Мечтательный тон человека, глубоко погрузившегося в свои фантазии, затронул что-то сокровенное в сердце Мэна. Это был словно знак забыть про рациональность и совершить что-то безрассудное. Внутренний приказ, противостоять которому не было возможности. Мэн Яо редко пользовался ножнами. Гибкий Хэньшэн идеально опоясывал его талию, делаясь невидимым для противника. Теперь Мэн чувствовал себя фокусником, вынимающим кролика из шляпы, когда достал меч, позволив ему зависнуть в воздухе. Чувствуя себя вычурным героем-любовником, красующимся перед дамой своего сердца, он все же протянул руку юноше напротив, приглашая совершить задуманное. Глаза Мо были широко раскрыты, однако рука уверенно легла сверху протянутой ладони. — Яо-гэ… — только и успел он прошептать, прежде чем последний, обхватив его за плечи, помог ему встать на лезвие. — Счастлив тот, кто безумен, — произнес Мэн, улыбаясь одними кончиками губ, пока Хэньшэн стремительно набирал высоту и скорость. Ненадолго все сокрылось в странном тумане, но с последним рывком они воспарили над облаками. Бледно-голубой разреженный воздух отдавал дождём и цитрусовыми, облака клубились внизу таинственной дорогой, и только солнце ярко сияло, не скрываемое больше ничем. — Это прекрасно! — не удержался от радостного восклицания Сюаньюй, который обязательно свалился бы с меча, если бы не кольцо удивительно крепких рук, не размыкавшееся ни на миг. Мэн лишь кивнул в ответ. Молчание было скорее театральной паузой, подразумевавшей дальнейшее развитие мысли. Стихи можно цитировать мысленно, однако чтение вслух неизменно остается самым предпочтительным вариантом для певца. Яо откашлялся, прочищая горло, прежде чем начать декламировать:

«Это редкое чудо пять веков как спрятано было, Но в прекрасное утро мир нездешний для глаз открылся, Чистоту или скверну не один питает источник. Мир открылся, но снова возвращается в недоступность… Я спросить попытаюсь у скитающихся на свете, Что они понимают (на этих словах он сделал особое ударение, почти сломавшее общую ритмику) за пределом сует и праха. Я хотел бы тотчас же устремиться за легким ветром, — С ним подняться бы в выси, с ним искать бы тех, кто мне близок!»

Несмотря на то, что это был лишь отрывок, Мэн зачитал его как полноценное сочинение с завязкой, кульминацией и развязкой. Если бы рядом был учитель Вэй, вся суть происходящего была бы незамедлительно переделанная в шутку (иногда создавалось впечатление, что нет в мире такой вещи, над которой лаоши не сумел бы посмеяться). Сюэ Ян бы в своей излюбленной манере заявил бы ему, что Яо-Мэй слишком много посвящает времени размышлениям о всяких глупостях… Лицо Мо Сюаньюя выражало нескрываемый восторг: — Яо-гэ такой умный, — произнес он тем тоном, который способен придать смысл даже самой бессмысленной фразе. — Я всегда любил небо издалека, — признался он. — Теперь, увидев его так близко, я полюбил его ещё больше. Напряженное сжатие плеч юноши слегка ослабилось, превратившись в полноценное объятие. — Хорошо, — почти прошептал Мэн, потеряв почти весь свой ораторский пыл после столь эмоциональной цитаты. — Я рад. Некоторое время они продолжали стоять один, заключенный в объятия другого. Казалось, само солнце застыло на небосводе, продлевая и растягивая сладкую горечь момента, словно пролитую кем то каплю меда, стекающую по вертикальной поверхности. Хэньшэн плыл над морем облаков, словно обрел собственное сознание, не требуя более вмешательств со стороны своего господина. И только двое мужчин стояли на его лезвии, дыша дождем и свободой. *** Когда они опустились к лодке солнечный диск уже стремился к закату, проливая над озерной гладью свои последние предсумеречные лучи. Окрас лотосов в этом мерцающе исчезающем свете приобретал особые таинственные тона алого и багрянца. Собирая водные соцветия в этот вечерний час, Мэн чувствовал себя Собирателем цветов под кровавым дождем или же путником, дошедшим до Желтого подземного источника, обнаружив на своем пути кровавость манжусаги, и не сумевшим удержаться от соблазна сорвать несколько цветов. — И здесь мы расстанемся? — с толикой сожаления в голосе обратился к нему А-Юй, когда со сбором цветов было покончено, явно не желая столь скоро покидать своего почти теперь официального друга. Не сдержав порыва, Мэн растрепал волосы младшего, мягко улыбнувшись: — Коль судьба, так встретимся и за тысячу ли, — изрек он тоном древнего старца, совершенно не шедшим к его юным чертам лица. — Думаю, всё же судьба. Встретились три раза, так и четвертому отчего не случиться. Мо немного нервно улыбнулся, однако в тот момент когда он оказался в третьем объятии за день, словно струна циня разорвалась в его груди с мелодичным звоном. Расставание было неминуемо, но одна мысль дарила и надежду, и покой: «Ещё свидимся». *** Вечерние семейные посиделки плавно перетекли в ночную пьянку, где каждый присутствующий радовался выносливости печени у представителей мира цзянху. Но, конечно, ещё никому не удавалось сравниться с выносливостью Вэй Усяня, выпивавшего пиалу за пиалой, подзадоривая своих сотрапезников собственным примером. — И тогда даочжан… — Сюэ Ян нетрезвым жестом ударил кулаком по столу, — и говорит: «Неужели один твой палец стоит более пятидесяти человеческих жизней?!» После этого вопроса он сделал небольшую паузу, взглянув сперва на Мэна, после кинув взгляд на Вэя: — Он меня… спросил, стоит ли мой палец более пятидесяти человеческих жизней… А я ему и говорю: «Разумеется. Тот палец был моим, а жизни — других людей, и сколько бы я ни умертвил, им с ним не сравняться, — тут Чэнмэй немного закашлялся, после чего продолжил свой немного несуразный диалог-монолог. — К тому же, погибло всего пятьдесят человек — как может подобное количество соизмериться с моим пальцем?» Как бы подтверждая достоверность своих слов А-Ян потряс в воздухе своей кистью, на которой в самом деле отсутствовал мизинец. Учитель Вэй тем временем с умным и понимающим видом кивал головой, когда у Мэн Яо уже кружилась голова ото всей этой выпивки. В итоге он просто возвестил о своем не очень хорошем самочувствии и удалился в приблизительном направлении уборной. В иностранной литературе порою фигурировало такое понятие, как триггер, суть которого не была Мэну ясна вплоть до этого момента. Но что дало главный толчок всем странностям, навалившимся на него столь стремительно? Отсутствующий палец Чэнмэя? Встреча с Хуань-гэ? То столкновение с А-Юем в лавке артефактов? Или же корни загадочных происшествий уходили глубже в прошлое, чем этот Мэн мог себе вообразить? Он уходил в себя, и открывал целый мир, полный смутных ощущений, неясных образов, в причудливом калейдоскопе мелькавших перед мысленным взором. Держась за стену неизвестного здания, к которому ноги сами принесли его, он пытался прийти в себя, но груз чужеродных мыслей никак не мог покинуть его голову. Чье-то миловидное лицо, скрытое за веером, скалилось в торжествующей улыбке. «Сань-гэ», — умолял кто-то тихо-тихо. — Гуцзы, — едва различимо донеслось из реальности. — Гуцзы, с вами всё хорошо? «…»