Искусство ожидания

Вещей у Мэна совсем немного. «Буквально пара книг, ноты и инструменты» с его слов. Однако, знаете ли, пара книг паре книг рознь. Сичэнь почти не удивляется, когда на пороге их с Сюаньюем хижины появляется А-Яо, в каждой руке у которого по тяжелому саквояжу и ещё один увесистый рюкзак за спиной, в то время как на каждом плече у него по чехлу — со скрипкой и с гуцинем. Бедный многострадальный Хэньшэн парит рядом с ним, пока не залетая в ножны: мало ли, вдруг ещё для чего пригодится. К счастью для всех в библиотеке Хуаня находится место и для этой пары книг. Музыкальные же инструменты тут же временно обустраиваются у стены: вот уж какие вещи неизбежно будут вечными кочевниками. Небольшое количество одежды между тем нетрудно поместить в общий шкаф… Самое веселье начинается, когда Мэн достаёт из мешочка цянкунь у себя на поясе единственный предмет, до сего момента там сокрытый — довольно массивный рояль. Возможно, в улыбке Мэн Яо где-то и скрывается извинение, но, на самом деле, он не создаёт впечатление раскаивающегося в своем проступке человека. В итоге, лишь когда общими усилиями рояль вкатывают в гостиную, можно наконец вздохнуть с облегчением (хотя на самом деле уместным был бы вопрос, почему не достать было инструмент сразу в гостиной, чтоб не тратить зря время, но да-да, здравомыслящие люди просто помолчат в сторонке). К переезду Мэн готовился очень долго и тщательно — целых три дня! Опустевший дом покидать вовсе не грустно, если только немного. За его спиной — пустые безликие стены, в то время как курс направлен куда-то, где светло и каждое мгновение дышит смыслом. Быть рядом с кем-то, когда отцветают последние лотосовые бутоны, теряя свою яркость, как приходит на смену бледно-розовому пестрость многоцветия и цветут орхидеи… Пожалуй, это время в самом деле можно назвать лучшим в жизни этого Мэна. А когда блекнут последние цветы орхидей, теряя лепестки и свежесть, расцветает извечно-зеленый османтус. Лето растворяется в осеннюю прохладу. Предложить Сичэню работу в школе звучит, как безумие, но на деле оказывается прекрасной идеей. До сего момента все дела небольшого с точки зрения всех школ Поднебесной учебного заведения лежали на плечах одного Мэна, однако, поделившись личным грузом с эргэ, он осознает что жизнь может быть и не такой тяжкой. По окончании же небольшого почти официального педагогического и в то же время семейного совета все дружно приходят к выводу, что Сюаньюй так же не будет лишней фигурой в их небольшом коллективе. Сичэнь берет на себя ответственность за проведение уроков истории, Сюаньюй становится преподавателем ритуалистике (взгляд, которым наградил его Мэн при упоминании о сём предмете, был весьма красноречив), остальные же предметы Мэн Яо и Лань Сичэнь делят между собой посменно. Жизнь А-Яо становится чуточку проще и выносимее, когда он принимает решение больше не зашиваться на работе да и склонность к этому странным образом исчезает. А потом в мирное существование троих учителей врывается бессменное бедствие по имени Вэй Усянь. — Расширяем филиал этой школы! — возвещает Вэй-лаоши, врываясь в учительскую, где до сего момента преподаватели на законных правах пили свой утренний кофе, ожидая начала уроков. — Должно быть, очень важное событие, если господин Вэй удостоил нас своим присутствием в столь ранний час, — замечает Мэн, в то время, как в его голове рушится тысяча шаблонов и систем. Во взгляде Усяня появляется намёк на торжество и даже гордость: — С возвращением, Ляньфан-цзунь, — после совершения небольшого поклона произносит заклинатель. — Признаюсь, в этот раз ваше отсутствие уж слишком затянулось. — Ха-ха, неужели их нас двоих углубиться в церемонии решил теперь именно Вэй-лаоши? — смеясь, спрашивает Мэн, в чьей улыбке нет и намёка на серьезность. — Вот уж не думал, что после всех ученических поклонов, отбитых мной в своё время учителю, именно лаоши решит мне поклониться! Глаза Вэя раскрываются в изумлении, когда он, всплеснув руками, восклицает: — Сяо-лаоши, это прогресс! Ты научился шутить! Невольный румянец расцветает на скулах Мэна, но вовремя протянутый А-Юем веер спасает его от окончательной потери лица. В тот же миг взгляд Усяня обращается к Сюаньюю. — Господин Мо! Вот уж не ожидал встретить своего благодетеля при подобных обстоятельствах! — продолжает нести чушь Вэй, и его будто бы уже не остановить, когда чей-то голос, почти совершенно лишенный эмоций, останавливает поток слов, фонтанируемых неугомонным тёмным заклинателем. — Вэй Ин. Лань Ванцзи собственной персоной стоит за спиной супруга, положив тому руку на плечо. Ледяной взгляд выражает нечто среднее между укоризной и недовольством, но Вэй на это лишь смеётся: — О, Лань Чжань, вы то же решили прийти? — Мгм, — кивает его супруг, и становится очевидным, что он не один всё это время был в коридоре. В это время Цзян Чэн, Цзинь Лин и ещё кто-то из старейшин, так и не сумевших до конца от дел мирских отречься, заходят в помещение. Каким-то образом среди них оказываются в том числе Сюэ Ян с его ненаглядным даочжаном, причем если лицо последнего, как обычно, невозмутимо, то Чэнмэй глядит на всех взглядом «зачем-вы-меня-заставили-с-моими-родненькими-железяками-расстаться». Среди прочих в этой пестрой толпе стоит, немного нервно помахивая веером, Не Хуайсан. *** Если бы подобный трюк был воплотим, сердце этого Мэна уже сотни раз успело бы остановиться за этот короткий миг, когда их взгляды встречаются. Не Хуайсан — его погибель, смертельный яд, которым отравлено его сердце. Не Хуайсан — загадка, которую он однажды почти разгадал, но затем потерял память об этом. Их противостояние начинается в тот момент, когда встреча двух взглядов создает бесконечный зеркальный коридор. Камнем преткновения становится для этих двоих поэзия. Уже в первый день «плодотворного сотрудничества» они лишают друг друга адекватного обеда. — «У ручья зачерпнул быстробьющей, журчащей воды. Как вскипает, гляжу — бирюзово-зеленая пыль», — полу-мечтательно произнес Не, слегка приподняв свою пиалу, пряча за ней свою улыбку, но не притрагиваясь губами. Сверкнув ямочками, Мэн не может не принять эстафету:

«Только, жаль, не могу чашку вкусного чаю налить И послать далеко — человеку, влюбленному в чай.»

Далее последовала вербальная дуэль из идиом, афоризмов и прочих словесных кружев. Достопочтенные коллеги этих господ тогда ещё не представляли, как сильно они попали. Двое любителей вееров нашли друг в друге идеальных оппонентов, отныне каждую свободную секундочку проводя за словесными пикировками. — А-Яо, не находишь, что это уже немного перебор? — обратился как-то к Мэну Хуань в один из тех прекрасных воскресных дней, когда у всех был выходной и, следовательно, время Мэн Яо было свободно от вечных бесед с говорливым господином Не. Лань Сичэнь сидел у Мэна за спиной, методично расчесывая волосы младшего названого брата, что оказывало успокаивающий эффект на них обоих. — Эргэ, о чем конкретно ты говоришь? — уточнил Яо. Сичэнь лишь вздохнул, чувствуя себя неспособным что-либо доказать этому человеку: в упорстве и упрямстве А-Яо, право слово, равных не было. — Я не понимаю, эргэ, — улыбнулся Мэн, не дождавшись ответа со стороны старшего. — Завтра Праздник Середины Осени. Встретить его всем коллективом вместе — хорошая идея. А-Юй, а ты как думаешь? Мо, до сего момента сохранявший относительный нейтралитет, мог совершить теперь лишь единственно правильный выбор: — Конечно, Яо-гэ прав, — с готовностью откликнулся он. — Идеи Яо-гэ всегда самые лучшие! Хуань на это лишь слегка улыбнулся. Неисправимое постоянство этих двоих в их предпочтениях и привязанностях не могло не восхищать. Удивительным было скорее то, что в этом слаженном взаимодействии цзиньских бастардов нашлось место для него. Что ж, в данной ситуации оставалось лишь рассчитывать на сознательность Мэна и на то, что провоцировать Хуайсана лишний раз в светлую голову Ляньфан-цзуна не взбредет. *** Эта ночь особенно светла. Сияние полной луны ярче, чем когда-либо в другое время. Любование луной, разделенное на двоих — что может быть прекраснее? Наверное лишь любование луной, разделенное на троих. Они удалились от общего шума и праздничной суеты. Где-то там поют и танцуют, господа коллеги находят сотню развлечений, а Вэй Усянь, уже совсем не трезвый, вещает что-то о важной роли кроликов и о том, как они с Лань Чжанем умеют следовать традициям. В такие мгновения Илин Лаоцзу похож на бездонный болтливый бочонок, который только и умеет, что пить и болтать. По правде, эти трое, нашедшие уединение здесь, не то чтобы в самом деле интересуются происходящим на празднике: им больше по душе подобного рода наслаждение прекрасным пейзажем. Что на свете может выразить глубину чувства? Сичэнь уже не первый век задается этим вопросом. Когда-то давно, желая доказать свою верность почившему третьему названному брату, он ушел на долгие годы в затвор, решив, что то будет подтверждением его искренности. Он никогда не женился и даже целенаправленно достиг бессмертия в своем совершенствовании, чтобы не найти утешения и облегчения своей боли. Этого было мало. Он продолжал задыхаться от этой недосказанности. Ему было это жизненно необходимо — всё то, что никогда не случилось между ними: нежность поцелуев, тяжесть признаний во мраке ночи, пламя желания, вспыхивающего между двумя. Порой ему казалось, что одно «извини», искренне обращенное к А-Яо, услышанное и принятое было бы уже большим облегчением. Но до новой встречи было ещё очень далеко… Память Хуаня не была идеальной, и милые черты лица выцвели, поблекли, как не обновленная краска на древней гравюре. Он не помнил ни одной связной картины из того далекого прошлого, и единственным, что сохраняло свою первозданную свежесть были чувства, огонь которых никогда не угасал в его груди, став почти залогом его долголетия. Когда он встретил А-Юя шел девятый век разлуки; Цзинь Гуаншань к тому моменту уже успел пережить несколько десятков перерождений, побывав чуть ли не каждым гадом ползучим под этим небом и снова вернувшись к тому, с чего начинал. Это был человек непоколебимой волей в некотором смысле, упорно идущий к своей неясной цели и совершенно не умеющий учиться на своих ошибках. В этой жизни дела у него обстояли почти так же, как в предыдущей, за одним лишь исключением: не было одного бастарда по имени Мэн, более всех прочих им оскорбленного и униженного. Сюаньюй оказался единственным примечательным человеком для глаз Сичэня, чем-то даже напомнив ему его А-Яо. Первая реинкарнация этого Мо была невероятно коротка, почти до обидного. Во второй же он не многим преуспевал в области заклинательства. Дело было даже не в духовных силах, а скорее в личных качествах самого Сюаньюя, для которого и меч, и ритуалистика с артефакторикой носили подспудно негативный характер. Его вышвырнули из ордена за бесталанность. Тогда в жизни Мо и появился Сичэнь, Цзэу-цзюнь, заклинатель в белых одеждах. Он стал для юноши тем, кем когда-то был Яо-гэ, пока что так и не исцелившего все свои раны, чтобы спокойно переродиться, — надеждой. Помимо всех прочих заклинательских техник, была ещё одна, которой мало кто придавал особое значение среди обитателей цзянху, — музицирование. Играть на дицзы или же на сяо Сюаньюю сразу не позволила плохо развитая дыхательная система, зато мелкая моторика пальцев, когда-то столь талантливо рисовавших талисманы и ритуальные круги, сделала юношу идеально приспособленным для такого струнного щипкового инструмента, как пипа. Пожалуй, Мо стал первопроходцем в достижении бессмертия посредством совершенствования своих навыков игры на музыкальном инструменте, и Сичэнь, немаловажную роль в совершенствовании этого Мо сыгравший, был чрезвычайно горд успехами своего ученика. Всё было формальным, как и всегда. Прятать чувства за церемониями и масками было проще и спокойнее. А потом… Потом два века пролетели двумя журавлями, и как снег на голову свалился А-Яо, разнесший в пух и прах все крепости и бастионы, веками возводимые достопочтенным Цзэу-цзюнем. Эти чувства сжигали изнутри губительным пламенем, попытки погасить которое лишь ещё больше усугубляли положение. Сичэнь потерялся в этих диких чащобах неизведанного. Как говорилось у Эзопа, видит око да зуб неймет. — Хуань-гэ, ты в порядке? — вырвал его из размышлений голос Сюаньюя, и только сейчас Сичэнь осознал, что кроме них двоих на этой небольшой террасе больше никого не осталось: А-Яо исчез, словно ускользающий луч света в закатной меланхолии. — Я… Всё хорошо, — до конца ещё не осознав реальность, пробормотал в ответ Первый Нефрит, на что Мо только кивнул, что-то осознав про себя. — Знаешь, — произнес, наконец Мо, — как вернулся Яо-гэ, я много размышлял на эту тему. — Сичэнь тут же насторожился, словно предвосхищая подвох. — Наверное, мне лучше съехать и… не мешать вам двоим. Из них двоих один несомненно был круглым дураком. — Мешать? Но когда ты нам мешал, А-Юй? Кто вообще натолкнул тебя на эту мысль? — изумился Цзэу-цзюнь. — Гэгэ, я ведь не слепой, вижу, что между вами что-то происходит… — вздохнул Сюаньюй. — В таких вещах третий неизменно будет лишним. Либо бесстыдству этого Ланя не было никаких границ, либо он и в самом деле не понимал, к чему клонил Мо. — В каких вещах, А-Юй? — осторожно поинтересовался он у младшего. — Цзэу-цзюнь, вы думаете я не знаю, что за желания и намёки скрываются за вашими пока что невинными действиями? Я имею в виду, что, учитывая ваши семейные наклонности, вы не захотите с кем-то делить объект своих страданий и воздыханий. Озадаченность в высшей степени отразилась на светлом лице Лань Сичэня. — А-Юй, я отношусь к тебе и А-Яо по-разному лишь потому, что вы два разных человека. Это вовсе не значит, что ты мне не нужен. Мы провели больше века вместе, трудно после такого остаться равнодушным к человеку, — подытожил Сичэнь, ласково дотрагиваясь кончиками пальцев до алеющей румянцем щеки Сюаньюя. — Но… Яо-гэ, вы ведь… — попытался возразить Мо, тут же находя мягко подавляющее сопротивление во взгляде тепло-карих глаз Лань Хуаня. — А-Юй, разве это плохо, когда в твоем сердце находится место больше, чем для одного человека? — почти шепотом произнес Лань, и Сюаньюю было нечего противопоставить этим словам. Лань был совершенно серьезен, но Сюаньюй прекрасно знал, что такое обоюдное согласие, и если уж небу было суждено соединить их троих столь странным образом… — Нам нужно будет обсудить всё это… вместе, — заключил А-Юй, и Хуань лишь молчаливо согласился с этим мудрым утверждением. *** На самом деле, общество эргэ и А-Юя было самым приятным на этот вечер, но какая-то тревожная мысль не давала покоя. Ему обязательно нужно было вернуться к тому празднику, чтобы раз и навсегда сорвать покров с последних тайн своей прошлой жизни. — Сань-гэ? — удивлённо окликнул его мягкий серебристо переливчатый голос. — Я думал, ты уже ушел… — Четвертого брата не затруднит уделить немного времени этому недостойному? — почти безэмоционально осведомился Мэн. — Конечно, А-Яо, о чем речь? — воскликнул Хуайсан, тут же подхватывая третьего брата под локоток, уходя в направлении наименьшего скопления людей. — Повтори, как ты меня назвал? — деланно мягким голосом с отчетливыми металлическими нотками произнес Яо, когда их уединение было несомненным. — Сань-гэ? — попробовал уйти от ответа Не, однако почти не скрываемая злость во взгляде третьего брата заставила его поменять ориентиры. — Я тебя назвал А-Яо, — несколько изменившимся тоном произнес Хуайсан, — потому что мне нравится тебя так называть. Пощечина ожогом оставила на маленьком белом лице алый отпечаток ладони. — Что же тебе ещё нравится, А-Сан? Просвети этого недалекого. Очевидно, равных в оригинальности ответов Хуайсану не было и не будет никогда. На последний вопрос Мэна Не ничего не отвечает, неожиданно накрывая чужие губы странным теплом неожиданного поцелуя… И в этот момент прорывается до сего момента относительно прочная плотина, вся боль, все ужасы всплывают на поверхность… «Не мертв и не жив…» — воскресают в памяти слова Хуайсана, и ужас сковывает сердце этого Мэна. Что это значит? Он не хочет вспоминать, но он больше не властен над этим непрерывным потоком образов и воспоминаний. «Все, чего я мог желать, — это ты, сань-гэ.» Он никогда не будет прежним. Что-то несомненно в нём умирает, а веер в руке Хуайсана кажется самой хрупкой в мире вещью. С трудом выдавливая из себя слова, Мэн наконец задает вопрос, важнее которого нет ничего: — А-Сан… что же ты натворил?